Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 337 (всего у книги 352 страниц)

– Тогда я с радостью кое-что напишу, – звонким голосом говорит Аверка. – Дайте мне бланк.

– И мне!

– Мне сюда тоже дайте!

Я со сцены мрачно гляжу, как воспитанники вписывают что-то в бумаги. Не все, далеко не все. Но те, кто пишут, совершают это по доброй воле.

Хотя дело, конечно, не только в ней. Одной доброй воли мало! Дело еще и в мозгах. Именно по этой причине я и был против, не хотел, чтобы кто-то просил других воспитанников о помощи Строганову. Потому что у них мозгов еще маловато!

…Но, в свою очередь, они не спросили меня. И это тоже их право – набивать свои шишки, храбро наступая на грабли.

Наконец, у Степки в руках оказывается приличная стопка заполненных бланков. Пожалуй, этого действительно хватит Егору, чтобы оплатить вход к Владыкам.

«Добровольная жертва ценнее недобровольной» – сказал нам Ялпос.

Ну а совсем без жертвы бывает никак.

Теперь у Егора есть все: и камень, и входной билет. И конкретная цель визита, которую указал бывший Сопля.

Степка, сгорбившись, идет к Егору.

Протягивает свернутые в трубку листы.

Вроде бы, торжественный момент, ура! Но большинство воспитанников хмурые, Степка тоже.

Это хорошо, что хмурые. Больше шансов, что мозги включали, когда заполняли бумажки.

– Ну это… Кому много дано, с того много спросится, – тихо произносит Степан, передавая листы Егору.

Глава 17
Я, Егор Строганов

И вот медблок, родимый.

Попискивает аппаратура для эфирной стабилизации – похожа на старый системник со старым ламповым монитором и гроздью проводов с присосками. Присоски все снова на мне. В правой руке – игла капельницы.

На соседней – пустой – кровати нагло дрыхнет Лизавета.

Входит Немцов.

– Как здоровье, боец?

– Нормально.

– Ну да, вроде порозовел. А не передумал вообще?

– Макар Ильич, только снова не начинайте.

– Ладно, прости, Егор. Это меня Прасковья всю ночь колупала. В общем, все готово для ритуала.

Прячу усмешку. Всю ночь, значит… Кстати, докторица наша больше не выглядит женщиной с разбитым сердцем. А у Немцова на запястье нет тюремного браслета. Ну да, он же дворянин, значит, дело о его помиловании за проявленный в Инциденте героизм было рассмотрено в ускоренном порядке, без волокиты.

Как, кстати, и мое – адвокаты от «Шварцштайн и Айзенфауст» приезжали три раза, судебное заседание пройдет послезавтра в Омске, мне уже заказан транспорт. Но это формальность – адвокаты уверяют, что я выйду из зала суда свободным и полностью оправданным, даже браслет там же снимут, в суде есть специальное оборудование. Уже подготовили заявление на истребование от Государства компенсации за судебную ошибку. Это хорошо, средства колонии нужны всегда – на приличное жилье для сотрудников, например, а то нельзя же требовать от разумных человеческого отношения к работе и при этом содержать их в скотских условиях.

Это все очень славно, но пока у меня есть тут незавершенное дело, я не могу считать себя свободным.

А Немцов – он может, наверное.

– А вы уже небось чемоданы пакуете, Макар Ильич?

– Чемоданы? Хм… Право же, какие у арестанта чемоданы? Все мое имущество – памятная кружка. Только не дело это – бросать класс за неполный год до выпуска. И с самоуправлением все только началось, заглохнет же без меня… В общем, Ученой Страже придется обождать.

– Понятно… Спасибо.

Появляется Прасковья Никитична. Окидывает Немцова нежным взглядом, а потом меня – критическим. Извлекает иглу из вены.

– Локоть сожми! Голова не кружится?…Лизка, брысь с кровати!

– Не кружится.

– Ладно, вставай потихоньку. В глазах не темнеет?

– Нет.

– Одевайся. Сейчас тебя через систему оформлю – и можно в корпус.

Встаю на ноги, натягиваю штаны, ботинки и куртку.

Все нормально. Вторая мощная кровопотеря за короткий период – на Земле я бы просто откинулся. Хорошо жить в мире меча – я сам видел меч Гундука! – и, главное, магии.

– Пелагея Никитишна, спасибо. А можно перед уходом в корпус чего-нибудь перекусить?

– Спрашиваешь! Не можно, а нужно! Первым делом – сладкий чай с сухарями, простые углеводы нужны. На обед бы тебе, конечно, говядины… Но и куриные котлетки на пользу пойдут.

– Пойду чайник поставлю, – говорит Макар, и выходит за дверь – в дежурку.

Пелагея стучит ноготочками по планшету.

– А я в уборную, – говорю я самым спокойным голосом, и опять добавляю, не удержавшись: – Спасибо.

И докторице, и Макару – в широкую спину.

Может быть, больше не увидимся.

Сделав по коридору пару шагов, открываю дверь. Не уборной, а процедурного кабинета.

Так… Холодильник… И вот – оно.

Пакет с кровью Строганова.

Вчера, после того удивительного собрания, где Боря Юсупов организовал мне дары для Владык, мы совещались около часа. Судили да рядили: кто пойдет со мной в Изгной, как пойдем. Хотели Макар, Карлос, Степка, Борис… В итоге решили, что пойдут Аглая и Гундрук.

Больше двоих, как нам Сопля объяснил, нельзя было. А двое – это мои секунданты, можно.

Потом Немцов совершил отдельный маленький подвиг, уговорив Прасковью Никитичну отлить у меня столько крови. Докторица бы в жизни на это не согласилась, если б не видела своими глазами, как попущением Олимпиады Евграфовны колонию атаковала Хтонь.

Было понятно, что непотопляемая госпожа Гнедич опять вывернется, сохранит свое положение и продолжит пакостить. Если б она хоть бабкой осталась, народ бы не так охренел. Но теперь очевиден стал масштаб сделки – и что бонусом к молодости бабуля явно себе наменяла и других ништяков. Подготовилась к операции, прикрыла тылы соломкой. Поэтому в то, что жандармская комиссия всех спасет и арестует Олимпиаду, больше никто не верил. И хотя видео с компроматом у нее больше не имелось, но и позволить юной старухе оставаться хозяйкой колонии было нельзя.

Я всерьез полагал – и остальные со мной согласились – что следующим ходом бабули станет покушение на мою жизнь. Тут ей даже на руку, что меня на днях освободят – это в колонии камеры и считыватели эфира на каждом углу, а свободная жизнь, она… посвободнее. И если покушение удастся – ну, все, колония навсегда под Олимпиадой. Да и за жизнь Ульяны я бы тогда много не дал.

Надо было действовать.

Пользуясь той же неразберихой, что позволила нам собраться в актовом зале, Прасковья оформила мне ночь в медблоке. Экстренный забор крови, экстренные процедуры восстановления.

И вот я как огурец, и с пакетом в руке.

В нашем корпусе, пока я лежал на больничной койке, ребята должны были подготовить какой-то там ритуал, чертеж с рунами. Интересно, он считается магией крови – ха-ха! – или нет? Полагаю, что да – и это дополнительная причина сей чертеж не использовать.

Ритуал должен был четенько отправить вниз меня и Гундрука с Аглаей. Как тогда в кабинете Олимпиады. Немцов клялся, что все будет максимально эргономично – и крови потребует сильно меньше, чем забрали тогда, не рыбалке.

…Только ведь чертежи не нужны. Как сказал мне Сопля тогда, в Таре: «Это ваша человечья магия. Она – поверх накручена».

Нужен один лишь камень, который сейчас у меня. Он – и кровь Строганова.

Я мог бы просто сжать камень в руке – опять же, как в Таре, когда отправил Соплю на родные болота, – но это значит, что, перенесшись в Изгной, я бы просто свалился.

Поэтому – пакет. Кровь отлили, она у меня в руках. Я – восстановился.

Пора идти.

Спутники мне не нужны, потому что я сам не знаю, вернусь или нет.

Простите, друзья, я не должен тащить туда никого из вас. Я – Егор Строганов, и это моя мена. А за мной никто отправиться не сможет, ведь у вас больше не будет ни свежей крови, ни Строганова.

Скальпелем, который лежит в эмалированном белом лотке, вскрываю пакет.

Руки, кстати, не дрожат. Это хорошо или плохо? Платить собственной кровью за телепорт к чертям на кулички – даже не в топь Васюганскую, а куда-то за подкладку, на изнанку Хтони – у меня словно входит в привычку. Пора это прекращать.

Достаю камень из кармана куртки.

Переход всегда начинается одинаково – с ощущения, что мир вдруг перестал быть твердым, как положено приличному миру, и стал каким-то полупрозрачным, текучим. Секунду назад у меня под ногами был линолеум медблока, пахло хлоркой и котлетами Пелагеи Никитишны, а теперь все это будто за мутным стеклом.

– Егор, ты где там? – доносится из коридора.

Плюх.

Оплавленное метеоритное железо медленно погружается в вязкую и холодную алую жидкость. К горлу подкатывает тошнота – бывает при телепорте. Мир вокруг – квадраты на желтом линолеуме, кушетка и белые шкафчики, запах недавнего кварцевания – отслаивается кусками, будто лохмотья краски.

…И Егор уже немножко не «там».

* * *

…А тут.

Хижина на побережье реки. Вечные сумерки и туман. Громоздятся горы барахла. Тихий плеск воды.

Иду прямо к хижине, камни – черные, белые, серые – хрустят под ногами.

Мне навстречу вылетает ошалевший Лодочник – тот самый.

– Ты! – орет йар-хасут. – Ты! То есть… Некто…

– Я Егор Строганов, – перебиваю его, сделав шаг вплотную, – Наследник договора моего рода с Нижним Владыкой. Иду, чтобы вызвать на поединок Рядника Договора. Дары Владыкам – при мне. Перевези меня на тот берег!

Болотник пару секунд в изумлении жует губами, потом произносит – с некоторой даже робостью:

– А. Ну. Ежели вот так ставится вопрос. Тогда, конечно, оно совсем по-другому будет.

Стою молча, жду.

– Добро пожаловать в лодку, стало быть… Или не в лодку… В лодке-то у меня уключина сильно громко скрипит, левая… Это неуважительно будет, нехорошо…

Он тоже выпрямляется, сует два грязных пальца себе в рот – и свистит, оглушительно!

Кажется, даже туман от этого свиста немного снесло.

– Хэ-хэй, Карбалык! Ко мне!

Островок посредине реки оживает.

– Оуоуоуоу-у! – гудит из сумерек.

Рокот.

На берег накатывает волна – точно баржа тронулась.

И вот из остатков тумана выплывает он. А впрочем, сейчас скорее оно – мое транспортное средство.

«Ты если четко все это скажешь, Егор Парфеныч – никто не тронет тебя, не бойся. Ни паромщик, ни сам паром».

Не трогают.

Карбалык – тварина величиной с дачный домик, на загривке растут чахлые болотные деревца, а с боков свешиваются в огромном количестве уже знакомые мне раки и угри, извиваются и шлепаются в бурлящую воду. Что любопытно, буркала болотного чуда-юда – размером с мельничные колеса – тоже затянуты бельмами. Он тоже, блин, йар-хасут? – ай, неважно.

Плоский хвост Карбалыка ложится на берег – как трап, – и Лодочник делает приглашающий жест:

– Просим! Просим… Только не обессудьте, линяет он у меня! Третий век уже…

Раками, что ли, линяет? Волшебными… Ладно, тоже неважно. Пускай биологические циклы здешних раков беспокоят друзей Сопли.

Поднимаюсь на борт, или как это можно назвать; Лодочник рядом со мной.

Очень удачно, стоя на макушке у Карбалыка, можно ухватиться за березку. А Лодочник пусть за елку держится, он небось привычный. А еще, надеюсь, бельмастый левиафан не станет фонтанчик пускать, решив, что он – кит. Совсем не хотелось бы.

– Оуоуоуоу-у! – вибрация палубы, разворот корпуса судна.

– Ай, молодец, Карбалык! Уважим гостя!

– Уоур-р-р!

Плывем. То бишь «идем», да? Без компа́са, на опыте. Через мглу.

Наконец, с другой стороны проступает берег, и вроде как светлее становится – сумерки помаленьку становятся не такими густые, рассеиваются.

– Откуда в Изгное свет? – спрашиваю я неожиданно для себя.

– Ну так это самое, от Налима. Гля, сегодня хорошо видно, – и Лодочник тычет пальцем в небо над подплывающим берегом.

Точно. И как я раньше не замечал.

В серых небесах висит рыбина. Висит и светится, и даже как будто немного шевелится.

Жирная такая рыбина, с усиками на подбородке – Налим!

…И черт с ним.

Ладно, вообще-то не черт с ним, конечно. Вообще-то нормальный человек, увидев в небе светящегося налима размером с дирижабль, должен хотя бы на секунду остановиться и заново пересмотреть всю свою жизнь. Но у меня как-то уже кончился запас изумления на эту командировку. Есть сумеречное небо, в небе рыба, под ногами милаха Карабалык, впереди город шекспировских страстей на болоте. Ну да. Значит, так теперь выглядит вторник.

Карбалык приближается к берегу, разворачивается задом, снова кладет хвостяру на полусгнившую пристань.

– Уо!

Не прощаясь, сбегаю на землю.

– Буду потом рассказывать, как Наследника на поединок вез… – бормочет мне в спину Лодочник, но я не слушаю.

Слобода.

Ярусы циклопической барахолки начинаются в полусотне шагов от пристани, и громоздятся все выше, тянутся все дальше, так что отсюда даже городской стены не видно. Но я-то знаю, что город есть – там, в глубине обмотки из этих безумных торговых рядов, памяти, смеха, слез, забвения. Как ракушка в спутанных водорослях.

Хватаю ближайшего йар-хасут за плечо.

– Я Егор Строганов! Наследник договора моего рода с Нижним Владыкой. Иду, чтобы вызвать на поединок Рядника Договора. Дары Владыкам – при мне. Сопроводи меня к городским воротам.

– Большая честь для меня, – бормочет пойманный Вышний, и указывает рукой в дальний проулок. – За мной, господин Строганов! Доверьтесь.

«Тогда они тебя не обманут, Егор Парфеныч, и платы не станут требовать, кратчайшим путем проведут» – учил Сопля.

Поворот, поворот, лесенка. Несет квашеной капустой. Ну, или чьей-то памятью о квашеной капусте, тут не угадаешь.

Кратчайший путь – самый узкий, через самую задницу, это я уже понял. Мой проводник лезет в щели, подныривает под грязные тряпки на веревках, из которых тут состоят целые кварталы. Дырявые сапоги, подвешенные на столбиках, стукаются об дерево.

Вот и городская стена вдали. Дальше сам.

– Как там Кыштыган? – напоследок интересуюсь у провожатого. – Отстроил трактир?

– Не, – машет лапкой карлик. – Его в Вышние обратно перевели, теперь он не Кыштыган, а просто Кыш. Служит в городе трубочистом.

Хм.

Кивнув мелкому – не благодаря его, – шагаю к воротам.

Ба-а, старые знакомые! Мечник и копейщик.

– Опять ты! – доносится из-под шлема. – Учти, в этот раз…

– Я – Егор Строганов. Наследник…

Произношу мантру до конца – стражники с грохотом распахивают обе половинки ворот.

– Проходи!

Не удерживаюсь – напоследок оборачиваюсь через плечо и роняю:

– Запомните, мужики! Правильный ответ – сорок два. Его надо только понять.

Стражники не отвечают, но чувствую, как повисло в воздухе заинтересованное недоумение. Ну, будет ребятам, что обсудить ближайшую сотню лет, которая один миг.

Топаю мимо статуи, по улицам-расщелинам – вперед! О, вот и конная милиция из-за леса, верхом на ящерицах.

– Я – Егор Строганов!.. – и дальше по тексту.

– Сади его в седло, Тарган! Скачи в Ратушу!

«Они должны будут тебе помогать, Егор Парфеныч. Иначе – кара… Да и не смогут они иначе. Только спасиба не говори, спасибо – оно вроде как отдарок. А там будет не мена. Там будет… исполнение».

Ну вот меня парни, которые при исполнении, и домчат. Никогда еще не приходилось ездить верхом на ящерице, да уж.

И вот холл Ратуши. Сотни бедолаг Вышних корячятся в очередях. Скрипят перья. Звучит унылая ругань.

В очереди к окошку «Прием жалоб на прием жалоб» замечаю коротышку с табличкой «Был здесь до вас». Глубоко.

Я тоже встаю – в центре холла, – поднимаю голову к засиженной мухами люстре.

– Я! Егор! Строганов! Наследник! Договора моего рода!..

В Ратуше поднимается паника: начинают метаться и клерки – в нарукавниках и пенсне, – и посетители – с воплями «вас тут не стояло!» Падает какой-то шкаф.

Ну, думаю, немного бодрящего хаоса здешней трясине на пользу.

– Требую проводить меня ко Дворцовому Секретарю! – завершаю я. – Немедля!

Меня даже слегка самого пробрало значимостью момента – для них. Именно сейчас, в давке среди взбудораженных Вышних. История Изгноя, блин, творится! И круги от этого камня, брошенного в болото, пойдут очень далеко.

Сопровождает меня целая делегация, в которой даже мелькают, кажется, изумленные рыла Шамота и Моквы.

Лестница, лестница, лестница.

«Я за бабушкой, полтора года уже стою!» «А я за теткой в кофте в горошек, а вас не помню!» – гомон Вышних несется со всех сторон. – «Ты за мной!» – «Вот и нет!» – «Вот и да!» – «Играем?» – "Еще как играем!'

Напоминает разворошенный муравейник, в котором исчезли вдруг все муравьиные дорожки – и муравьи решили вместо работы играть в азартные игры.

…Вот и дверь в нужный кабинет.

Секретарь поднимает голову от стола.

– Я Егор Строганов…

– Вы принесли Владыкам Изгноя дары? – перебивает меня болотник.

– О да. Только не обоим. Мои дары для Владчицы.

Стопки бумажек у меня с собой нету, да и не нужны на самом деле они.

Но важно, что я не вру.

У меня за спиной, за распахнутой дверью, в коридоре – повисает молчание. Мертвая тишина. Карлики в кабинете – на лесенках у стеллажей – замирают тоже.

Секретарь сканирует меня взглядом, белая пленка истаивает, как тонкий лед на глубокой луже.

Тянутся мгновения.

– Двадцать три добровольных сделки зафиксированы, – шелестит Секретарь, – это достаточная плата за аудиенцию. Хочу уточнить еще раз: дары для Владычицы?

– Да. Только лишь. Не для Владыки!

– Зафиксировано.

Он отставляет в сторону печать с изображением песочных часов. Берет другую – ту, где две чаши весов.

– Вашу руку.

«Послушай, сосед Сопля, то есть, конечно, Ялпос. А ведь ты мне сливаешь сведения, которые… очень дорого стоят».

«Все так, Егор Парфеныч, все так. Олимпиада Евграфовна не смогла расплатиться бы».

«Ну а я чем с тобой должен расплачиваться? Неужто все эти инсайды – за счет пятка кухонных работников?»

«Не просто работников, а партнеров, – поднимает палец Сопля; теперь ноготь на нем нормальный, хоть и обгрызенный, а не как на куриной лапе. – Во-вторых же, Егор Парфеныч… Я с вас по нижней планке беру. Знаете, почему?»

«В знак наших добрососедских отношений».

«Не только. Я, понимаете ли, вот что осознал. Не хочу становиться Нижним. Я теперь этого боюсь, пуще смерти! И вот держу цены крохотными. Не нужны мне сильные мены. Ни с кем!»

«Почему боишься-то, Ялпос?»

«Увидите Нижних – сами поймете, Егор Парфеныч».

Между тем Секретарь сжимает мое запястье железной хваткой. Пожалуй, реши я сейчас посопротивляться – не вышло бы. Поздно!

– Вот ваша виза, Строганов, – скрипуче произносит болотник, и штампует весы на тыльную сторону моей правой ладони.

Рука вспыхивает зеленым огнем, да и весь я – тоже.

Боль пронзает все тело, каждый нерв.

Логично: к престолу Владык положено прибывать в скрюченном состоянии.

Я со стоном пытаюсь выпрямиться, а стены канцелярии тают. Карлики на лесенках возвращаются к работе, как не было ничего. «Строганов Е. П., дело закрыто в связи с самовозгоранием».

А вокруг меня – тронный зал!

Наконец-то.

Глава 18
Ты не молчи как пень

Это – тронный зал⁈ Но это же… Он же похож…

Я опять в зале Мены. Том самом, который под тринадцатым корпусом. Рядом с купальнями, которые Немцов поломал, да так и не починил.

Это не просто похожий зал, это он и есть. Те же самые барельефы, вон кхазад с весами. И той же… степени сохранности, то бишь картины истертые и со сколами, покрытые слоем вековой пыли.

Здесь я бил по рукам с Соплей, отдавая ему владения Чугая. Здесь был лишен силы скоморох Шурик Чернозуб. Отсюда меня спасала Аглая, когда я чуть не подох после новой инициации.

…Какого⁈

За чашей, не единожды принимавшей кровь, возвышаются два престола. Два каменных трона с прямыми спинками, столь же древние и запыленные, как и все здесь.

На тронах – две фигуры.

Мужская – иссохший старец, похожий на мумию, огромный, костистый и дряхлый. Почти нагой, только в набедренной повязке на… чреслах. Перед троном мерцают огромные призрачные часы, внутри которых песчинки текут в бесконечном круговороте.

И женская фигура – целиком замотанная в черное покрывало, так что не видно рук, ни лица, ни ступней. Перед ее троном стоят весы – те самые. Чаши неторопливо, плавно покачиваются, не могущие замереть в равновесии.

…И все-таки это тот зал. Тот – и одновременно другой, его копия, слепок, клон – или, напротив, исходник. Оригинал, прототип.

«Принцип подобия, понятого как тождество – главный принцип магии», – произнес голос Немцова у меня в голове. «На практике он выражается в замыкании: геометрических контуров и обрядовых формул, финалов и сюжетов ритуальных текстов».

Ага.

Стало быть, нужно было перенестись в Изгной, пересечь реку, добраться до города, заставить Секретаря открыть телепорт в сердце черного куба в бездонной пропасти… Чтобы опять оказаться здесь.

Ладно. Таков путь, как говорят мандалорцы.

Оглядываюсь. В зале нет ни одной двери, ни одного прохода – ни ведущих в сторону корпусов колонии, ни во владения Ялпоса. Я словно внутри каменного яйца – в неизвестной локации, вывалился за границу текстур. Да и в каком я времени – ничуть не понятнее.

Я – и две фигуры на троне. Никого больше.

Набираю в грудь воздуха – он тут сухой, неподвижный и спертый, точно в сундуке.

– Приветствую вас, Владыки Изгноя. Я – Егор Строганов…

Мантра, которой меня научил Сопля, остается без внимания.

Как говорил телевизор у мамы на кухне: «Чьерт побьери!»

Я ожидал… ну, чего-то эпического. Богов Хаоса, блин, на тронах из черепов. Дружины викингов, пирующих за столом. Циклопического и богохульного разноцветного осьминога, висящего в центре галактики!

Вместо этого я стою в каменном мешке без окон и дверей, перед двумя равнодушными, безразличными ко мне существами, пребывающими в своем уме моргот знает где, и выхода из этого мешка нет, и пыльные стены…

Уф. Спокуха, Егор.

Выберемся.

– Я в своем праве и требую ответа от вас, – роняю в глухую тишину зала.

Кажется, начинает не хватать воздуха, но это иллюзия. Не поддаваться!

Стою, жду.

Нет ответа.

Вышние и Срединные йар-хасут, едва я объявлял им цель визита, начинали метаться, и все их действия после произнесения мною волшебных слов были направлены на одно – доставить меня сюда.

Я уже сам поверил, что Владыки тоже проникнутся величием момента.

Но нет, не выгорело.

А Сопля ведь предупреждал!

«Ну хорошо, Ялпос, доберусь я до тронного зала. Там они тоже не смогут мне отказать, так ведь?»

«За это, Егор Парфеныч, не поручусь. Владыки – совсем иной коленкор, чем даже рядовые Нижние. Я их сам ни разу и не видал. С ними ты из своей сути говоришь, не из буквы правил. А вернее сказать, если суть с буквой расходится – Владыки тебя не услышат».

Ладно.

Чертов каменный склеп совершенно высосал силы. Никогда еще в этом зале мне не было так плохо, так жутко. Даже после того, как лишился аэромантии. Сейчас внутри ни крупицы магии нет, ноги ватные, мысли в голове путаются.

«В глазах не темнеет?» – темнеет, Прасковья Никитична, еще как! Интересно, мой труп найдут потом в этом зале? Или даже телесная оболочка сгинет в бесчисленных заворотах искривленного пространства аномалии?

…Гоню прочь эти мысли.

Дышу.

Как могу, чем могу дышу. Чернотой – значит, чернотой.

«Из сути говоришь», значит. Хорошо.

– Я – Егор Строганов.

Шепчу еле слышно, но твердо.

– Егор! Строганов! Попаданец. Я умер там, на Земле. И занял тут место парня, которого никогда не знал. Но мне пришлось принять на себя все его… долги. И расхлебывать кашу, которую заварил Парфен Строганов, потому что он, ска, очень хотел, чтобы его сыночка был решительный и эффективный. Примерно как я, видимо. И вот я здесь. И из-за этой заваренной каши очень много народу пострадало! Потому что еще Гнедичи подключились… И ничего не закончено! Я пришел сюда, чтобы этот вопрос решить. Потому что если мне дадено – то с меня спросится. И я за всех Строгановых не скажу, в натуре! – но я, Егор Строганов с Земли, стараюсь платить долги. Всегда.

Точка. Не знаю, что можно еще сказать.

Время в ублюдочном «тронном зале», где царствуют тишина и мрак, растягивается в вечность, фигуры часов и весов колеблются и растекаются, но я стою, стиснув зубы, и стараюсь отмерять время самим собой. Меня ж качает, как маятник.

Мне бы палку какую-нибудь, на нее опереться – тогда, при моем первом столкновении с магией йар-хасут, это помогло.

Кстати.

– А если вам, блин, нужен еще и формальный повод для аудиенции, то держите: привет вам от тетки по имени Лозысян. Очень просила передать! Очень!

«На практике выражается в замыкании».

…Что-то меняется в неподвижной черноте зала.

Звучит еще один голос – то ли под каменным сводом, то ли под сводом моего черепа. А может, даже два голоса, слитых воедино.

– Выбери меру, человек. Допрежь мены – меру.

– Из чего выбрать?

Песочные часы и весы вспыхивают ярче. От того места, где я стою, к трону Владыки и к трону Владычицы складываются дорожки из бликов и отсветов. Неверные, но заметные.

Это как в той утренней викторине для шибко умных школьников, блин. «Выбирайте дорожку – зеленая или красная?»

– Один путь – измерять собой.

Эту фразу уже произносит одна Владычица, ее голос доносится от ее престола, из-под капюшона. Определить, расценить его – невозможно: ни женский, ни девичий, ни старушечий… Все сразу.

– Тогда и платить ты будешь только собой – покуда не кончишься. И сила твоя будет малой.

– Другой путь – измерять всеми прочими, – разлепляет сухие губы Владыка на троне. Глаза закрыты по-прежнему; голос – как шелест песка в жару. – Тебе дана будет власть куда большая, ибо платить станешь другими разумными, не спрашивая согласия.

Откашливаюсь сипло.

– И какова же за этот второй путь… цена?

– Твои глаза.

– Ну нет, спасибо. Я выбираю первый путь.

Старик на троне ни единым движением, ни звуком не выражает ничего. Ни разочарования, ни гнева.

Просто вновь застывает, а дорожка, ведущая к его трону, гаснет, растворяется в тенях.

– Путь выбран, – произносит Владычица, – и дары, которые ты принес, были приняты. Чего именно ты желаешь?

– Я хочу встретиться с Таисией и Парфеном Строгановыми. Получить полную информацию о совершенной Парфеном сделке и ее последствиях. И тогда предложу свою сделку. Это честно.

– Честности не существует, – отвечает Владычица, – есть только равновесность. Но ты можешь воззвать к тем, с кем желаешь встречи. Ступай.

В одной из стен возникает проход – едва подсвеченный, просто темное пятно в темноте.

Переставляю ноги – шаг, другой. Иду.

Хрен знает, где я вообще нахожусь – в пещере? в могиле? в утробе? – но зал с каменными престолами, качаясь, уплывает назад, а на меня надвигается другое место.

Гостиная. Хорошо мне знакомая гостиная в особняке Строгановых в Таре, где я много раз пил чай и с друзьями, и с врагами, и с родней… все эти сущности смешивались и переходили одна в другую. Только это не сама гостиная, а ее китайская реплика. В смысле, йар-хасутская.

Все такое… условное, обшарпанное, облезлое – будто в нарочито чернушном русском кино. Часы на стене вновь без стрелок, да и без гирек тоже. Огонь в печи будто нарисованный. На окне пыльные шторы задернуты, в щели клубится мгла. Никелированный бок самовара не блестит, а будто бы поглощает свет. Несуразная восточная ширма, за которой стоит диван – в реальности на ней нарисован ядовито-зеленый тростник – такая же блеклая, как обои.

…Ну здрасьте.

Таисия и Парфен сидят за столом – за самоваром. Тарелки перед обоими пустые, но грязные. Кружки тоже.

Не так я себе это представлял, блин.

…А как?

Парфен – мощный, грузный мужик с черными усами. Волосы разложены на пробор. По-хозяйски раскинулся в кресле во главе стола, крепкие волосатые руки лежат на столешнице.

Все бы ничего, только два момента смущают.

Он меня не замечает.

И глаза у него мутно-белые.

Таисия сбоку от Парфена – с нервной, прямой спиной. Губы в нитку.

Меня она тоже не видит, но… по крайней мере, глаза мамы… мачехи… тьфу, кем она мне приходится? – глаза Егоровой мамы не затянуты бельмами и не нарисованы.

Просто остекленевший взгляд в одну точку, как у жертвы гипноза.

Безумное, блин, чаепитие во Дворце Владык.

Я хлопаю в ладоши:

– Привет, родичи!

Хлопок вышел неожиданно громкий, а эффекта никакого. Сидят истуканами.

– Что, даже чаю мне не предложите?

…Не предложат. Зараза, ну что снова не так? Владык еле-еле раскачал, теперь эти.

– Ты не молчи как пень! Я же не могу один работать! – рявкаю в лицо Парфену, хватаю его за руку и плечо и пытаюсь потормошить.

Куда там.

Парфен вроде и мягкий, и рука теплая, и дышит – а тяжелый будто статуя, неестественным совершенно образом. Ладонь его от стола оторвать – невозможно.

Но Строганов все-таки поворачивает ко мне лицо – едва-едва, вполоборота только, – и говорит тихо, но веско:

– Пошел. Вон.

Ага, щас, размечтался.

Ору ему:

– Охренел, козлина? Я твои косяки, между прочим, пришел разруливать! И ты меня в этот мир сам призвал! Хотел эффективного наследника? Получи эффективного наследника, нах!

Может, его вилкой ткнуть? А что, вариант! Но это в крайнем случае…

– У тебя там все наверху развалилось, все разворовали! – давлю я. – Порядок навожу, как могу! И в колонии, и снаружи!

Строганов молчит. Наконец, дергает усом, шепчет:

– Это теперь неважно. Совсем.

– Да как бы не так!

Видимо, все же придется пустить в ход вилку.

– Нет, так. Убирайся вон, Егор Строганов. Я получил, что хотел – тебя. Закрыл обязательство перед родом. Теперь твое место наверху, а мое – здесь.

– Хрен тебе! Я обещал вас вытащить… ну, ее – точно.

Хватаю за руку Таисию – такая же неподвижная, тяжелая кисть, как и у Парфена.

– Угомонись, мальчик, – шепчет Парфен, – никого ты отсюда не вытащишь, ты не Рядник…

И тут я на напарываюсь на оживший, исполненный боли взгляд мамы Егора.

Лицо у нее по-прежнему замершее, застывшее, словно под кожей – маска. Но глаза! Точно стекло лопнуло – Таисия глядит на меня через глазницы в этой застывшей маске и мучительно шевелит губами, пытаясь что-то сказать.

– Что? – впиваюсь я в нее взглядом. – Что⁈

– Подменыш… прошу тебя – не трогай… его. Ты уже забрал… у нас… все. Пускай. Только – не его…

Я сначала, конечно, думаю, что она про Парфена, и недоуменно кошусь на его безразличную усатую рожу – что еще за неуместная супружеская жертвенность?

…Но Таисия смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь.

Там за ширмой стоит диван, и от него доносится едва слышимый шорох. Решительно подхожу – задолбали уже эти тайны и недомолвки!

Да блин, вы шутите, что ли⁈

…В пыльном углу за диваном, прямо на полу, сжавшись в комок, сидит парень, которого я каждый день вижу в зеркале. Уже почти год вижу – каждый день.

Твою морготову бабушку, это как вообще?

– Егор, – констатирую я, глядя на его малахольную рожу.

Это точно Егор. Тот самый.

У него короткие волосы – такие были у меня в самом начале, потом я пробил для всех пацанов разрешение стричься не «под ноль»; плечи широкие, но как будто чуть-чуть поуже моих; но главное – взгляд… Робкий у него взгляд, загнанный. И дело не в том, что он тут застыл вместе с мамой и папой, как три комара в янтаре… Просто – это Егор. Он такой.

Облачен мой… близнец? клон? – в синюю бархатную хламиду, то бишь покрывало с дивана. В которое он завернулся, очевидно, за неимением другой одежки.