Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 328 (всего у книги 352 страниц)

– Все, Степан, вот теперь идем.

– А куда идем-то, Макар Ильич⁈ Делать-то теперь что?

– Теперь, Степан, ничего делать не надо. Кроме как надеяться. На то, что господин попечитель и наш Егор найдут дорогу обратно и благополучно вернутся в кабинет. Если не вернутся – ну… Мы об этом узнаем. Нас тогда с тобой пригласят.

– Ждать – терпеть не могу, нах, – передергивает плечами гоблин.

– Придется. Ждать и не палиться. Хотя вру, есть еще одно дело. Спрятать надо все это добро, которое из сейфа. Знаешь нычки на территории?

– Конечно, Макар Ильич! Там никто не найдет, железно-на!

– Вот и славно. Ты опять козюлину вытащил⁈

– Ну а что делать, если они у меня в носу? – и Степка ничтоже сумняшеся вытирает палец об занавеску, тщательно так. Избавился, спрятал.

Вздыхаю:

– Все, пошли, арестант. Покажешь мне свои нычки.

Охрана на выходе нас не проверяет.

Глава 8
Культурный обмен

Ратуша.

Здание торчит среди прочих, как второгодник в шеренге на физкультуре. Высоченное! Серый камень, узкие окна-бойницы, а колонны у входа – кривые, будто лепили их из глины на глазок. На башне – часы без стрелок. Может, те отвалились, а может, понятие времени здесь сочли излишним.

Крыльцо гигантское, как для великанов. Ну или для толпы. И она тут имеется!

На ступенях сидят, лежат, спят йар-хасут. Вышние, судя по затрапезному виду, с коробками и узлами. Многие что-то жуют – прямо тут. Один хлебает ложкой из котелка. А некоторые, кажется, не жуют уже, и давно.

– Это очередь? – спрашиваю я.

– Это жизнь, – отвечает капитан стражи.

Таких вот сентенций от йар-хасут мне еще не хватало, ага! Метамодерн какой-то.

Внутри еще хуже.

Дальний конец коридора теряется в полумраке, причем я не уверен, что у него вообще есть конец. Потолка тоже не видать. Но вдоль стен громоздятся стеллажи, а на них – папки, свитки и связки бумаг, серые от пыли. Стеллажи уходят в бесконечность: в высоту – тоже.

Пахнет подвалом и плесенью.

– Ничего не скажешь, уютненько, – бормочет Гнедич.

– Ты, дядя Коля, уважаешь Кафку?

– Ну если гречневую и с мясом, то да. А что?

– Так, к слову пришлось.

Дядюшка косится недоуменно.

В нишах меж стеллажами бесчисленные конторки, за ними сидят чиновники. Имеются перья с чернильницами. Конторок десятки, словно в загородном МФЦ, но посетителей тут еще больше. Слово «посетитель», впрочем, предполагает, что ты пришел. А судя по виду здешних Вышних, они тут и родились, и живут, и помирать будут. Собственно, вон тот бедолага спит, подложив папку с бумагами под щеку – а сосед его явно помер.

Мда-а. На болоте, пожалуй, повеселее тусить, чем тут!

Стражники нас ведут мимо всего этого – вглубь, вглубь, вглубь.

Изучаю двери с табличками: «Отдел учета входящих», «Отдел учета исходящих», «Отдел учета учета». Надо же понимать местную специфику, чтобы цели добиться.

Наконец – «Участок стражи при Управе».

Капитан стучит, входит, козыряет кому-то внутри:

– Двое Верхних. Задержаны на площади у ворот! Имеют оружие огневого боя. Принимайте!

И уходит вразвалочку – даже не оглянулся.

Так…

Мы – в помещении, которое представляет собой обычный полицейский участок, если бы полицейский участок проектировали существа, имеющие о полиции самое смутное представление. Стол дежурного завален бумагами так, что самого стражника и не видно.

А, вот он! Срединный, однако от Вышнего недалеко ушел – примерно как Сопля. Но в кителе и с пенсне на носу. У стола также торчат двое явных Вышних: с ведром и со шваброй. Ждут указаний, а может, просто стоят, потому что это единственное, что они умеют делать хорошо.

В углу – клетка. Безумно выглядит, но это не простой обезьянник, а огромная клетка для хомяка. Потому что внутри нее лесенки и колесо. Еще там сидит кто-то лохматый и тихо причитает.

У стены лавка, а на лавке дремлет еще один Срединный в расстегнутом кителе и в фуражке, надвинутой на глаза, ноги в сапогах заброшены соседний на стол. У стола, стати, нету ножки, а вместо нее стопка картонных папок с тесемками с надписью «Дело №__». Номер на верхней папке расплылся.

А вот эмблема на фуражках и кителях отлично видна: змеиная голова! Вроде Пакмана.

– Итак, – произносит дежурный, – Верхние. Имена?

– Егор Строганов. Наследник Договора. И мой спутник – Николай Гнедич, представитель благородного рода.

– Угу, – что-то царапает в журнале. – Повод для задержания?

– Бабулю преследовали.

– Угу. Оружие?

– Есть.

– Угу.

Никто ничего не требует сдать и тем более никого не обыскивает. Дежурный просто пишет «есть» и переходит к следующей графе, будто револьвер Гнедича – что-то вроде зонтика или носового платка.

Обезьянничанье, вспоминаю я слова дяди. Театр. Не затянулась ли пьеса?

– … Значит так, – дежурный захлопывает журнал. – До выяснения обстоятельств будете содержаться в камере. Вопросы?

– До выяснения чего конкретно? – спрашиваю я.

– Обстоятельств.

– Каких?

Болотник таращится на меня белыми глазами поверх пенсне:

– Сопутствующих.

Я, честно говоря, все жду реакции Коленьки. Что он сейчас примется цитировать Гомера и крушить мебель вихрями. Но Гнедич пока спокоен, только бровь сделал домиком. Полагаю, ему помогает фляжка. И любопытство.

– А сроки? – уточняет он светским тоном. – Сколько обычно длится… выяснение?

– По-разному, – отвечает дежурный. – Время – понятие относительное.

Дремлющий на лавке офицер приоткрывает один слепой глаз.

– Слышь, Моква, а чего ты с Верхними церемонишься? Брось их обоих в клетку, пусть сидят.

– Процедура, Шамот. Процедура.

Процедура – понятие относительное.

– Уважаемые работники муниципальной стражи, – встреваю я, – все понимаю насчет выяснения и протоколов. Но есть у вас тут кто-нибудь, кто нас может во Дворец провести? Нам бы, знаете, ли, туда. А не в клетку.

Шамот начинает ржать, а любитель процедур Моква информирует:

– В Ратуше ведет прием Дворцовый Секретарь. Запись через окно номер триста сорок семь, коридор «жэ», подъярус восьмой. Но лишь после выяснения…

– Обстоятельств, – завершает Гнедич. – По этому поводу, господа офицеры, есть предложение. Да, вместо клетки. Сыграем?

Моква хмыкает. Шамот опускает ноги со стула.

– Во что?

Дядя Коля достает револьвер. Стражники заинтригованно расправляют плечи. Сюр!

– Игра очень простая, – объясняет Гнедич, неторопливо открывая барабан. – Один патрон. Шесть камор. Каждый по очереди крутит барабан, приставляет к виску, жмет на спуск. Кому не повезет… – он разводит руками, – тем и достанутся ставки победителей.

– Э-э… Ставки победителей?

– Конечно. В этой игре победителями считаются те, кому выпал патрон. Остальные – проигравшие. Такова ее почтенная традиция!

– А ставки какие⁈

– Ну какие у вас приняты ставки, – хмыкает Гнедич. – Переживания! Азарт, страх, восторг. Все, что участники будут чувствовать во время игры! Победителям вечная память, проигравшие делят банк.

Я открываю рот, чтобы – за неимением бабушки – сказать ему что-нибудь вроде «Коля, ты спятил!» Но Гнедич едва заметно дергает подбородком: не лезь, мол.

Ладно.

Моква и Шамот переглядываются. Двое Вышних с ведром и шваброй тоже переглядываются, хотя их-то никто не спрашивал.

– А если вот ты… эээ… проигрываешь? – уточняет Моква. – Тоже забираешь банк?

Гнедич картинно задумывается.

– И вправду. Мне-то зачем ваш мандраж? Давайте так: тогда вы проводите нас к этому самому Дворцовому Секретарю. Без очереди. Немедленно. Уговор?

Выглядит дядя Коля очень расслабленно – будто он каждый день приходит в полицейский участок в Изгное и предлагает местным копам пострелять в себя.

Хотя, зная семейку Гнедичей, я бы не удивился.

– Я в деле, – говорит Шамот и встает с лавки.

– И я, – Моква снимает пенсне, протирает, надевает обратно.

– А можно мне? – пищит один из Вышних, с ведром.

– Пшел вон, – цедит Шамот. – Не твоего ранга забава.

Вышний обиженно шмыгает носом и отступает к стене. Второй, со шваброй, даже не пытается.

Гнедич демонстративно выщелкивает из барабана все желтые патроны, кроме одного, ссыпает в карман.

– Крутим вот так! Оп!

Он ловко скользит оружием по рукаву – тр-р-рр! – потом останавливает крутящийся барабан ногтем – не глядя.

– Кто готов?

– Гости начинают, – ухмыляется Шамот.

– Справедливо.

Николай, бросив на револьвер мимолетный взгляд, приставляет дуло к виску.

– А! Дополнительное условие. Моего племянника вы отведете к Секретарю в любом случае. А меня… хм. Меня можете на пригорке положить, который за крепостной стеной. Там хоть какой-то простор.

– Ладно, давай стреляй! – торопят его йар-хасут.

Моква аж ладошки потирает.

Щелчок!

Гнедич невозмутимо отнимает пушку от головы и вертит на пальце. Чихнул будто, не более того. У Шамота и Моквы рожи разочарованные.

– Не повезло. Дальше?

Револьвер неловко берет Шамот. Крутит барабан – не так изящно выходит, как у Гнедича.

– Смелее! Четче! – подбадривает его дядя Коля. – Дай сюда: вот так надо! Вращайте барабан! – и усы топорщит, как тот телеведущий.

– Щас, щас, я сам, – пыхтит незадачливый болотный коп.

Поднимает ствол…

Щелчок. Пусто.

– Ха! – Шамот скалится. – Следующий!

Моква ухватывает револьвер длинными пальцами в чернилах, крутит по Колиным подсказкам…

Щелчок!

– Эх, не везет нам, господа офицеры! – Гнедич забирает оружие. – Еще один круг, а? Ух, у меня прямо поджилки трясутся! – хотя по нему не скажешь.

– Ладно, Верхний, давай! – скрипит Моква.

Шамот тоже соглашается.

– Безумству храбрых поем мы песню, – констатирую я.

– Это откуда⁈ – интересуется Гнедич, вручая револьвер Мокве. – Теперь в обратном порядке, господа, я – последний! Это великолепная строка, Егор! Прекрасная!

– Потом расскажу, откуда, – ворчу я.

Щелчок. Пусто. Теперь Шамот. Тоже холостой. Дядя Коля…

Гнедич опять лихо раскручивает барабан, не глядя, прикладывает дуло к виску.

– Так вот: если что, на пригорке, – говорит он, глядя на меня. – Интересно, бабуля-то навещать будет?

…Щелчок.

Йар-хасут начинают подозревать неладное. Шесть гнезд в барабане, один патрон. И после второго круга ни одного, как это назвал дядя Коля, «победителя».

– Я испытываю смутные подозрения… – ворчит Моква тоном Ивана Васильевича Бунши из старого фильма.

– Да! – поддерживает Шамот. – Как будто…

Гнедич, к которому как раз перешел револьвер, рявкает:

– ЧТО-О⁈..

Вскидывает ствол.

БА-БАХ!

Графин с зеленой болотной водой, стоящий на столе у Шамота, разлетается вдребезги. Пахнет тиной и пороховыми газами.

– Если кто-то из вас, господа, все еще испытывает сомнения в честности нашей игры, мы можем решить этот вопрос на дуэли! Есть желающие?

Йар-хасут, охренев, мотают головами.

– Ну что же! Тогда считаю игру завершенной. Делите мою ставку между собой господа! Пардоньте уж, коли разочаровал. Устал я от этих игр, не будоражат они меня. Однако же нас с племянником извольте сопроводить куда обещали. Немедля!

* * *

В коридоре Гнедич чуть отстает, оказывается рядом со мной. Подмигивает.

– Племяш, – шепчет он, – ты уж извини за нервы. Но этим болотным обормотам ничего не грозило.

Хмыкаю.

– И в чем секрет фокуса?

– Хо-хо! Так я тебе и сказал! Способов имеется с дюжину! Профессионалы по весу умеют определять, где патрон, но мне до таких далеко. Зато у меня на барабане пара приметных насечек. И я перед выстрелом-то поглядывал, что кому выпадет.

Я вызываю в памяти недавнюю сцену. Ага.

– Поглядывал, Коля. Всегда. Кроме своего последнего раза.

– Ну-у, ты просто такую красивую фразу сказал, про безумство храбрых…

Резко разворачиваюсь. Хватаю этого придурка за грудки, впечатываю в стену коридора.

– Никогда так больше не делай, кретин, понял⁈

Гнедич смотрит устало, не спеша вцепляться в меня в ответ:

– А не все ли тебе равно, племяш? Мы ведь с тобой, того… Дальние родственники. Малознакомые. И интересы – там, наверху – у нас не то чтобы общие. А?

– Нет! – рыкаю я. – Не все равно! Это моя принципиальная, ять, позиция!

Шамот и Моква в недоумении оглядываются на нас: мол, чего встали? идемте! Я не отпускаю дядин взгляд.

– Ладно-ладно, племяш, все, убедил! Больше не стану так… играться. Слово дворянина.

Отпускаю его воротник.

– Хорошо. Действительно, мало мы друг с другом знакомы… дядя.

– Мало. Так уж вышло, Егор.

Идем дальше.

Коридоры сменяются лестницами, лестницы – коридорами. Управа внутри явно больше, чем снаружи. Наконец Моква останавливается перед дверью с табличкой. Та гласит: «Дворцовый Секретарь. Прием по предварительной записи. Запись по предварительному согласованию. Согласование по предварительной заявке».

– Вам сюда, – буркает он. – И чтоб я вас больше не видел.

– Взаимно, любезный, – отвечает Гнедич.

Очереди снаружи нет: верхний этаж, пустующий коридор. Видимо, основная проблема – найти эту дверь.

Распахиваю ее.

Кабинет Дворцового Секретаря оказывается просторным, но, конечно, все стены до потолка заняты шкафами, а на полках громоздятся папки, свитки и устрашающего вида гроссбухи. К стеллажам приставлены лесенки, на тех копошатся карлики, перебирая бумаги на полках. Посередине, за столом размером с бильярдный, восседает сам Секретарь.

Это Срединный йар-хасут, и выглядит он так, будто канцелярия медленно, но верно его переваривает. Сюртук когда-то был синим, а теперь стал цвета застарелого чернильного пятна. На носу очки с четырьмя линзами: две обычные, две откидные, сейчас поднятые на лоб. Пальцы в чернилах по локоть. На голове что-то вроде тюрбана, но при ближайшем рассмотрении это просто полотенце, обмотанное поверх взъерошенных волос, из которых торчат три пера и огрызок карандаша.

Левая рука Секретаря механически штампует какую-то бумагу. Штамп, переложить, штамп, переложить. Он даже не смотрит на эту руку, она работает сама по себе, как автономный организм.

– Добрый день, – говорит Секретарь, и рука штампует еще раз. – Чем обязан?

– Нам нужно к Владыкам, – отвечаю я. – Срочно. Там наша… родственница, и мы должны с ней встретиться.

– К Владыкам, – повторяет Секретарь. Штамп. – Срочно. – Штамп. – Понимаю.

Он откладывает печать, с видимым усилием заставляя левую руку остановиться. Та недовольно дергается, но подчиняется.

– Позвольте уточнить: у вас есть Свидетельство о благонадежности?

– Нет.

– Справка о намерениях?

– Нет.

– Подтверждение цели визита, заверенное Хранителем имен?

– Тоже нет.

Секретарь вздыхает так, будто из него выпустили воздух.

– Тогда начнем с малого. Для получения аудиенции у Владык вам потребуется Разрешительный лист формы Х-17. Чтобы его получить, нужна Выписка о статусе из Отдела учета Верхних. Чтобы получить Выписку, нужна Справка о месте пребывания. Чтобы получить Справку, нужно Подтверждение личности от двух свидетелей из числа Срединных. Чтобы найти свидетелей…

– Стоп, – перебивает Гнедич. – Сколько всего документов?

Секретарь задумывается. Левая рука тянется к штампу, он ее одергивает.

– Семнадцать, – говорит йар-хасут наконец. – Не считая копий. И справки о наличии справок.

– А сроки?

– При благоприятном стечении обстоятельств… – Секретарь снимает одну пару очков, протирает, надевает другую, – от трех до семи лет.

Гнедич издает звук, который я не берусь описать словами. Что-то среднее между смешком и рычанием.

Секретарь только моргает.

– Пошли уже, Коля, – говорю я, вздохнув. – Вряд ли твоя почтенная бабушка сидела в очереди в этом собесе. Этот тип не помощник: ну не в заложники же его нам брать, правда. Дойдем до Дворца сами. Пешком.

– Не в заложники же его брать, – бормочет Николенька и снова прикладывается к фляжке. В ней немного осталось, судя по дядюшкиной сложной физиономии. – Не в заложники… А-а, проклятье!

В кабинете внезапно вздымается вихрь. Килограммы древних бумаг слетают с полок, покрытых пылью, и кружатся в воздухе. Падают несколько деревянных лестниц. Вышние йар-хасут и сам Секретарь в панике верещат.

– Прекратите немедля! Запрещено постановлением о запрете!

– Жаль, я не пиромант, – плотоядно говорит Гнедич, – но может, это и к лучшему. Идем, ты прав, Егор! Скорее!

Обратно к выходу ведет та же путаница коридоров и лестниц, и у меня, честно говоря, есть опасения, что мы так просто не выйдем.

Но нет! Вокруг Гнедича продолжает виться ветер, бумаги слетают с попадающихся нам по дороге стеллажей – и, кажется, само здание нас стремится выпнуть как можно скорее.

Вот и крыльцо.

– Уф, – бормочет Николенька, делая последний глоток, – мне это гадское место будет в кошмарах сниться, Егор. Я понимаю, конечно, что болотники эти – не люди, ну в смысле не разумные. Ну в смысле разумные, но не как мы! Со свободой воли у них не очень… Но они же, твари такие, воспроизводят лишь то, что мы сами и создаем. Кривое зеркало… Уф! Знать не хочу, что там было, в тех бумагах. Выберемся – я больше в твой Изгной ни ногой!

– Бабушке это скажи.

– Сначала надо догнать! Подготовилась, родимая, к спуску. Не то, что мы.

* * *

Улица ведет к центру. К тому, который еще центральнее, чем площадь с Ратушей. Да тут ведь и городок игрушечный! Расстояния крохотные!…Так казалось, когда мы, спросив у Вышних дорогу, отправились ко Дворцу.

Топаем уже минут пятнадцать. Цепочка фонарей бесконечна, дома-утесы проплывают мимо, а Дворец как был где-то там, впереди, так и остается. Даже хуже: мне начинает казаться, что «центр» отодвигается с каждым нашим шагом. А улица впереди тянется и тянется, как тянется кишка, которую никак не смотают обратно. Извините за образ, но других в голову не приходит.

– Николай, – говорю я, – нужен транспорт. Подозреваю, что пешком до Дворца мы доберемся к следующему столетию.

Как по заказу из-за угла выползает нечто, что можно с натяжкой назвать экипажем. Корпус напоминает супницу на колесах, но внутри диван с бархатной обивкой. Вместо лошади в оглобли впряжена тварь, похожая на помесь жука-носорога с паровым катком: шесть суставчатых ног, панцирь с медными заклепками, из спины торчит труба, из которой пыхает сизый дымок. На козлах восседает Срединный в кожаном фартуке и гоглах, сдвинутых на лоб.

– Эй, любезный! – окликает его Николай. – Подвезешь?

Извозчик придерживает конягу, которая фыркает паром и недовольно перебирает лапами.

– Куда?

– Ко Дворцу.

– К Дворцу, – присвистывает бомбила. – Это ж в самый центр. Это ж через три яруса. Это ж…

– Это ж дорого, – перебиваю я. – Мы поняли. Сколько?

– Ну, допустим… Сто часов радости. С каждого.

– Контрпредложение, – говорит Гнедич и широко улыбается. – Мы заплатим тебе впечатлениями от самой поездки. По прибытии.

Извозчик хмурится:

– Какими еще впечатлениями?

– О, друг мой, – Гнедич достает из-за пазухи плоскую фляжку – вторую! – ты даже не представляешь, какими. Поехали, не пожалеешь.

Забираемся в экипаж. Блин, как на аттракционе в Луна-парке! Сиденье идет по кругу, а по центру из пола поводки торчит здоровенный вентиль, то есть, простите, руль. Чтобы пассажиры могли сами себя вертеть.

Извозчик щелкает поводьями. Паровой жук чихает каким-то местом – и трогается.

А Гнедич начинает петь.

– Эх, дубинушка, ухнем! – ревет он, прихлебывая из фляжки. – Эх, зеленая, сама пойдет! Подернем, подернем, да у-ухнем!

Я вздрагиваю, извозчик подпрыгивает, жук едва не врезается в фонарный столб с перепугу.

– Подпевай, племяш! – командует Гнедич. – Чего сидишь как на похоронах!

– Я не знаю слов, – вру я.

– Ничего, там куплет один, остальное междометия. Эх, дубинушка, ухнем!

И я подхватываю, потому что а куда деваться:

– Эх, зеленая, сама пойдет!

Извозчик оглядывается на нас с выражением лица, которое я бы описал как «священный ужас, смешанный с восторгом». Его жук, кажется, прибавляет ходу.

Когда «Дубинушка» иссякает, Гнедич без паузы переходит к следующему номеру:

– Ямщик, не гони лошадей! – выводит он с надрывом. – Мне некуда больше спешить, мне некого больше любить!

Это уже романс, это требует душевного страдания, и Коля выкладывается на полную. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута, фляжка в руке болтается в такт.

– Ямщик, не гони лошадей!

– У него паровой жук, – бормочу я.

– Пустое, – отмахивается Гнедич.

Извозчик, кажется, плачет. Или это пар из трубы ему в глаза попал.

Город проносится мимо. Ярус сменяется ярусом, мостики перекидываются над головой, фонари мелькают, как пьяные светлячки. А Гнедич все поет, и я подпеваю, где знаю слова, и даже где не знаю, потому что какая разница.

– Степь да степь кругом, путь далек лежит! – надрываемся мы хором. Помнится, на болотах я был очень против этой песни, но сейчас плевать, подходит. – В той степи глухой замерзал ямщик!

Пару раз даже прикладываюсь к фляжке.

Жук несется вскачь. Все его шесть ног мелькают так, что сливаются в сплошной веер. Извозчик больше не правит, а просто держится за козлы и слушает песни с открытым ртом.

Когда Коля, завершив исполнение очередного романса, допивает остатки, я, хлопнув себя по груди с нашивкой «13», начинаю орать про «порядковый номер на рукаве». Кажется, пора! Гнедич в восторге пучит глаза, показывает мне лойс.

– Это откуда? – хрипит он, утирая усы. – Тиль Бернес, не?

– Сам не помню. Но хорошая песня, правда?

– Отличная!

– А вот еще, Коля, я тебя научу! Надо петь слово «Ба-та-рей-ка!» – понял?

– Это про тяжелую судьбу пустоцвета?

– Почти.

Горланю куплеты, Гнедич же пылко, старательно выводит припев. Поем с таким жаром, что окна в ближайших домах, кажется, начинают дребезжать.

Наконец экипаж тормозит. Инсектоидная коняга тяжело дышит, выпуская струйки пара из всех отверстий.

– Приехали, – выдыхает извозчик.

Гнедич спрыгивает на мостовую, галантно подает мне руку, которую я игнорирую.

– Ну как тебе, любезный? – спрашивает он извозчика. – Стоило того?

Срединный в тихом восторге, даже сказать ничего не может.

– Это мы еще без цыган, – сообщает Гнедич, пряча фляжку за пазуху. – И без пальбы. В полном формате, знаешь ли, еще посуду об пол бьют. Но у тебя тут посуды не было, так что обошлись.

Хлопает извозчика по плечу.

– Бывай, друг! Вспоминай нас добрым словом!

Мы идем по улочке, которая загибается куда-то вправо.

– Ну что, – говорю я, – состоялся культурный обмен?

– Бессмысленный экспорт русской тоски и удали прямо в Хтонь, – кивает дядя. – Шумеры бы оценили.

Улочка делает поворот, и мы останавливаемся.

За поворотом открывается площадь. А там…

– Это, я полагаю, Дворец? – спрашивает Гнедич.

Я не отвечаю. Потому что да. Это, надо полагать, он и есть.