Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 352 страниц)

…

Ночь пришла медленно, как приходят все ночи в Подлеске. Я сидел на крыше мастерской – в своём привычном месте, откуда видел и деревню, и лес, и маленький огонёк костра за стеной, где Кейн устроил лагерь для своих.

Огонь был слабым, хворост сырой, дым стелился по земле и терялся в подлеске.

Я закрыл глаза и просто дышал, слушая ночной Подлесок. Настоящая тишина без мицелиального гула была всё ещё непривычной. Лес дышал: шорох листьев, потрескивание коры, далёкий крик ночной птицы, первой за недели. Жизнь возвращалась.

И тогда пришёл пульс.

Один удар – тяжёлый, медленный, с послевкусием, которое растекалось по грудной клетке волной тепла.

Узел ответил. Короткий импульс ушёл вниз, через контур, через стопы, через доски и растворился в темноте, не достигнув цели, потому что цель была слишком глубоко. Но в этот раз между импульсом и тишиной проскочило что-то, чего не было раньше.

Образ. Как если бы «Эхо структуры» на секунду увеличило радиус в тысячу раз и показало то, что лежало ниже корней, ниже Жил, ниже всего, что я мог воспринять сознательно. Тёмные корни, уходящие вниз, в породу, через слои глины и камня, и в самом низу – слабое свечение – тусклое, красноватое, как угли, которые прогорели, но ещё держат жар. Оно пульсировало с той же частотой, что и мой Рубцовый Узел, и в этом совпадении была не случайность, а связь – фундаментальная, структурная, как резонанс двух камертонов, настроенных на одну ноту.

Секунда. Образ погас. Тишина вернулась.

В загоне внизу кто-то зашевелился – я переключил «Эхо» и нашёл источник.

Девочка-ретранслятор лежала на подстилке, как лежала каждую ночь под присмотром Лайны – тихая, неподвижная, со стабильным пульсом и стабильным кокон, который не рос и не уменьшался. Но сейчас она сидела. Я не видел момента, когда она поднялась. Просто в одно мгновение она лежала, а в следующее уже сидела ровно, с прямой спиной, повернув голову к югу.

Оба глаза были открыты.

Губы шевельнулись. Звука не было, ведь расстояние от крыши до загона слишком велико для человеческого слуха. Но «Эхо» уловило вибрацию, которая прошла через доски пола.

Одно слово.

«Ближе»

Потом глаза закрылись. Девочка опустилась на подстилку, повернулась на бок и уснула, как будто ничего не было.

«Ближе»

Ближе к чему? Пульс приближался к поверхности? Или мне нужно подойти ближе к нему?

Я не знал ответа, но знал одно: утром спущусь со стены, войду в мастерскую и начну готовить экспедицию за ответом на вопрос, который глубинный пульс задавал каждую ночь, и который мой Рубцовый Узел повторял, как эхо, не понимая смысла.

Внизу, за стеной, костёр Кейна догорал. Девочка на его куртке не шевелилась. Ей оставалось меньше двух суток, и у меня не было ни серебра, ни гирудина, ни чуда, только руки, контур и что-то, что стучало из-под земли на частоте моего сердца.

Этого должно хватить. Должно. Потому что если не хватит, тогда я не знаю, зачем всё это перерождение, Система, Рубцовый Узел, три месяца борьбы за каждый вздох в теле, которое не хотело жить. Не для того, чтобы сидеть на крыше и считать, как умирает чужой ребёнок по ту сторону стены.

Ребята, прошу вас о помощи, поставьте пожалуйста лайк и подарите награду(10 ₽) этой книге. Это очень важно и поможет книгу продвинуть чуть выше! Заранее спасибо вам и до встречи на страницах истории!

P. s

С моей же стороны точно такая же выкладка по 2–3 главы в день(минимум 20к знаков глава). Поддерживать такой темп очень сложно и если честно не знаю, как долго продержусь. Спина уже начинает ныть и требовать отдыха))

Ребят, также вопрос к вам. Не слишком сильно гнетущая арка получилась с мором? Вроде старался без перегибов… Дальше будет чуть лучше всё, с упором на развитие культивации и раскрытия мира. Конечно же про алхимию никто не забудет.

Вообще, Знахарь, это мой шанс исправить всё то, что натворил в алхимике. Прошлый цикл дописать невозможно, как и переписать. Поэтому решил сделать работу над ошибками в виде нового цикла. Надеюсь получается))

Глава 2

Мы вышли через северные ворота, когда кристаллы только начинали тускнеть. Тарек первый – копьё наизготовку, голова чуть повёрнута влево. За ним я. И замыкающим был Горт с четырьмя пустыми бурдюками на спине, сумкой через плечо и сосредоточенным выражением лица человека, который мысленно перечисляет содержимое сумки, проверяя, не забыл ли чего.

Он не забыл. Горт никогда ничего не забывал с тех пор, как я объяснил ему, что забытая склянка – это чья-то смерть. Он воспринял это буквально и теперь проверял сумку трижды перед каждым выходом.

Маршрут знакомый: русло ручья на северо-запад, мимо буковой рощи, через каменистый подъём к расщелине. Четыре часа в одну сторону, четыре обратно. Я проходил этот путь дважды и знал каждый поворот, каждый перепад высоты, каждый участок, где нужно пригнуться под нависающими корнями.

Лес был другим.

Контур работал фоном, и «Эхо структуры» расстилалось передо мной невидимым ковром, считывая вибрации почвы, корней и воздуха в радиусе двухсот метров. И то, что оно считывало, было непривычно живым. Не той больной, извращённой жизнью мицелиальной сети, которая гудела под ногами последние недели, а настоящей: мелкие грызуны в норах под корнями, насекомые в подстилке, птица где-то высоко в ветвях – первая, которую я слышал за месяц. Тонкий свист, короткий и осторожный, словно она тоже не верила, что лес снова безопасен.

– Слышал? – Тарек остановился, не оборачиваясь. Копьё чуть опустилось – он тоже услышал.

– Древесная пищуха, – сказал я. – Или что-то похожее. Мелкая, не хищник.

Тарек повернул голову и посмотрел на меня тем взглядом, который появился у него после ночи у коммутатора – не удивление, не недоверие, а спокойное принятие того факта, что алхимик знает вещи, которых знать не должен.

– По звуку определил?

– По вибрации, – ответил я честно. – Сердцебиение слишком частое для хищника – двести ударов в минуту, может, больше. Грамм пятьдесят живого веса.

Горт за моей спиной достал палочку для записей и черепок. Я не стал его останавливать. Привычка фиксировать всё подряд была одной из лучших вещей, которым я его научил. Рано или поздно каждая запись пригождалась.

Мы шли молча ещё час. Русло ручья было сухим, как и ожидалось, но «Эхо» показывало: подземный горизонт жив. Вода никуда не делась, она просто ушла глубже, когда поверхностные слои почвы пропитались продуктами распада мицелия. Через два-три месяца, когда дожди промоют грунт, ручей вернётся, если дожди придут вовремя.

Буковая роща встретила нас тишиной. Та самая «акустическая тень», которую я заметил ещё в первую экспедицию: корни этих деревьев не входили в общую сеть, а стояли особняком. Раньше это настораживало. Теперь буковая роща оказалась единственным местом, где лес сохранился в первозданном виде, нетронутый ни Мором, ни его последствиями. Стволы гладкие, серые, с серебристым отливом коры, и между ними лежал толстый слой палой листвы, сухой и хрустящей, пахнущей танинами и поздней осенью, хотя в Подлеске не бывает осени в привычном смысле.

– Здесь красиво, – сказал Горт. Первые слова за два часа ходьбы, и они прозвучали так неожиданно, что Тарек обернулся.

– Красиво? – переспросил он с интонацией человека, для которого лес – рабочее место, а не пейзаж.

– Чисто, спокойно. – Горт поправил лямку бурдюка на плече. – Как дома у мастера, когда всё разложено по местам и ничего не воняет горелым жиром.

Тарек фыркнул, но я заметил, что уголок его рта дёрнулся. Для Тарека это было практически хохотом.

Каменистый подъём начался через полчаса после рощи. Здесь почувствовал первую перемену в своём теле – ту, которая была следствием Первого Круга и к которой я всё ещё привыкал. Ноги не уставали – не в том смысле, что я не чувствовал усталости – чувствовал, но мышцы восстанавливались быстрее, чем расходовали ресурс. Молочная кислота рассасывалась, не успевая накопиться. Пульс держался на шестидесяти двух – ровный, как метроном. Месяц назад этот подъём уложил бы меня на камни с аритмией и серой пеленой перед глазами, а сегодня я поднимался, дыша через нос, и единственное, что напоминало о прежнем теле, так это лёгкий холодок в кончиках пальцев – рудимент периферического вазоспазма, который больное сердце вдолбило в сосуды за годы. Рубцовый Узел давно заменил рубец, но тело помнило по привычке.

Расщелина открылась между двумя каменными плитами, наклонёнными друг к другу. Вход был тесный, в половину моего роста, и внутри пахло мокрым камнем, минералами и чем-то свежим, родниковым, что я научился распознавать как запах чистой воды в мире, где чистая вода стала валютой.

Тарек остался снаружи. Привычная расстановка: он прикрывал вход, пока я и Горт работали внутри. Видел, как он сел на камень, положил копьё на колени и начал осматривать периметр.

Внутри расщелины свет кристаллов не доставал, и Горт зажёг факел из промасленной бересты. Оранжевое пламя запрыгало по мокрым стенам, выхватывая из темноты знакомые контуры: узкий проход, наклонный пол, и в конце скальная трещина, из которой сочилась вода – тонкая струйка, не толще мизинца, стекала по каменному жёлобу в естественную чашу – выемку в полу, отполированную столетиями. Чаша полна, и вода в ней стояла прозрачная.

Я присел рядом, положил ладонь на мокрый камень и закрыл глаза. «Эхо» прошло через породу, через водоносный слой, через глину и песчаник ниже. Никаких следов мицелия. Подземный горизонт был на глубине двенадцати метров, надёжно изолированный от поверхностных слоёв тремя метрами монолитной скальной породы. Мор сюда не добрался, и я понимал почему: Наро выбрал это место не случайно. Скала была щитом, а источник артезианским, питающимся из горизонта, который лежал ниже Кровяных Жил, в слоях, где не было ни корней, ни мицелия, ни вообще ничего живого.

– Чистая, – сказал я, открывая глаза. – Наполняй.

Горт опустился на колени рядом с чашей и начал работать – подставил горлышко первого бурдюка аккуратно, чтобы не взболтать осадок на дне, и ждал, пока вода заполнит ёмкость. Медленная работа – десять минут на бурдюк. Я мог позволить себе это время.

Тайник Наро был дальше, в боковом ответвлении, за выступом, который скрывал его от случайного взгляда. Я прошёл туда с факелом. Ниша в стене, прикрытая плоским камнем. В прошлый раз забрал отсюда смолу, серебристую траву, костяную трубку-дозатор и глиняную табличку. Сейчас ниша была пуста, я сам её опустошил. Но я пришёл не за тайником.

За нишей проход сужался до ширины плеч. Стены были влажные, с известковым налётом, и факел шипел, когда капли падали на пламя. Я протиснулся боком, чувствуя, как камень давит на грудь и спину, и через три метра проход расширился.

И увидел его.

Каменный Корень рос на скальном уступе, в полуметре над полом, прямо из вертикальной стенки. Бледно-серый стебель жёсткий, как проволока, поднимался на двадцать сантиметров вверх и раскрывался тремя листьями – плотными, с восковой поверхностью и красными прожилками, которые при свете факела казались налитыми кровью. Прожилки были толще, чем у красножильника, и не красные, а тёмно-бордовые, почти чёрные, как старое вино.

Но листья не главное. Главное – корни.

Они росли вверх, расходясь веером, впиваясь в трещины камня тонкими серыми нитями. И через витальное зрение я увидел то, чего не мог увидеть глазами – нити были не живыми. Это окаменевшие капилляры, как некая сеть мёртвых сосудов, пропитанных минералами, кальцитом и ещё чем-то, что «Эхо» идентифицировало как микродозы субстанции Кровяной Жилы. Капилляры были древними, старше любого дерева, которое я видел в Подлеске. Они когда-то были частью живой системы, сосудистой сетью Жилы, которая подходила близко к поверхности и отмерла, оставив свой скелет в камне.

И растение питалось через этот скелет, как дерево через мёртвую почву. Вытягивало из окаменевших капилляров последние крупицы субстанции, которая застыла в них сотни лет назад.

Я положил ладонь рядом с корнями, не касаясь их. Контур пульсировал ровно, и Рубцовый Узел ответил.

КАМЕННЫЙ КОРЕНЬ

Эндемик. Растёт ТОЛЬКО на выходах

мёртвых капилляров Кровяной Жилы.

Корневая сеть = окаменевшая

васкулатура (возраст 500 лет).

Активные компоненты: минеральные

гликозиды + микродозы субстанции Жилы.

Потенциал: культивационные настои

(стабилизатор + катализатор).

Совместимость с Рубцовым Узлом: 94 %.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: собрать образцы.

Не повредить корневую сеть.

Перечитал строку дважды. Мой настой из тысячелистника, что спасал жизнь на протяжении трёх месяцев, давал тридцать восемь процентов эффективности, и я считал это достижением. Серебряная трава, которая запускала иммунный ответ целой экосистемы, работала по другому принципу и сравнивать было некорректно. Но девяносто четыре процента совместимости с Рубцовым Узлом означало что-то другое – этот ингредиент мог стать основой для культивационного настоя, о котором просил Варган.

Я достал нож и срезал три стебля, оставляя корни. Срезы были жёсткие, хрустели под лезвием, как тонкие веточки сухого кустарника. Обернул в тряпку и убрал в сумку.

Потом пошёл глубже.

Проход за уступом опускался полого, градусов под пятнадцать, и через десять шагов температура воздуха начала расти. Я чувствовал это кожей – факел был не нужен для того, чтобы понять: внизу что-то тёплое. И запах: медный, густой, с той самой нотой, которую я научился узнавать за три месяца в этом мире – кровяная субстанция. Где-то рядом, может, в двадцати метрах ниже, может, в тридцати, шла живая Жила.

Рубцовый Узел отозвался без моего участия. Жила была рядом, и мой организм знал об этом, как знает о близости большого водоёма человек, идущий по пустыне.

Спуск дальше уходил в темноту – узкий, мокрый, с острыми выступами. Я постоял минуту, запоминая ориентиры: трещина в форме буквы игрек на правой стене, выступ на уровне колена слева, угол наклона и направление. Потом развернулся и пошёл обратно.

Путь вниз существовал. На сегодня этого достаточно.

Горт заполнил три бурдюка из четырёх, когда я вернулся в основную камеру. Четвёртый наполнялся, и он сидел на корточках рядом с чашей, терпеливый и неподвижный, как камень.

– Нашёл что-то? – спросил он, не поднимая головы. Он видел сумку на моём боку и знал, что она стала тяжелее.

– Каменный Корень. Эндемик, растёт только здесь. Покажу в мастерской.

Горт кивнул и не стал задавать больше вопросов.

…

Обратный путь занял три с половиной часа – быстрее, чем сюда, потому что мы шли налегке духом и тяжело физически: шестьдесят литров воды в четырёх бурдюках, плюс сумка с образцами. Горт нёс три бурдюка, я один, и Тарек, увидев это, молча забрал у меня бурдюк и повесил себе на плечо рядом с копьём.

– Я могу нести, – сказал ему.

– Можешь, – согласился Тарек. – Но зачем? Мне легче. Тебе нужны руки свободные.

Он не объяснил, для чего мне нужны свободные руки, просто знал: алхимик без рук бесполезен. Охотник без копья тоже, но Тарек нёс копьё в правой руке, бурдюки на левом плече, и двигался так, будто не чувствовал веса. Второй Круг, инициированный в бою. Его тело было инструментом, заточенным до бритвенной остроты, и каждое движение это подтверждало.

На привале у буковой рощи, когда Горт пил воду из фляги и жевал полоску вяленого мяса, я предложил то, о чём думал последние два часа.

– Тарек, ударь меня.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня, потом на Горта, потом снова на меня.

– Это что, шутка?

– Нет. Учебный бой. Копьём без наконечника, в полсилы. Мне нужно проверить кое-что.

Тарек помолчал. Он перевернул копьё, чтобы тупая сторона древко смотрела прямо на меня, после встал напротив и расставил ноги.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Он ударил.

Не в полсилы, а в четверть, по его меркам. Прямой тычок в корпус – классический приём охотника: быстро, точно, без замаха. Древко рассекло воздух, и кончик шеста мелькнул перед моими глазами.

Я ушёл влево не потому что успел среагировать, а потому что увидел удар за мгновение до того, как он начался.

«Эхо структуры» работало иначе, чем я привык. В мастерской оно читало болезни, травмы, токсины. Здесь, в боевом режиме, оно читало намерения. Кровь прилила к правому плечу Тарека за долю секунды до удара, дельтовидная мышца сократилась, бицепс напрягся, центр тяжести сместился на правую ногу. Мозг обработал эти данные быстрее, чем я успел осознать, и тело среагировало раньше сознания – уклон влево, шаг назад, перенос веса на заднюю ногу.

Второй удар – горизонтальный свинг, целящий в бок. Я увидел, как межрёберные мышцы слева у Тарека напряглись, как развернулся таз, как пошла ротация корпуса, и нырнул вниз, пропуская шест над головой.

Третий оказался обманным. Парень показал тычок в грудь, и я начал уходить, но реальный удар пошёл снизу вверх, в живот. Мозг увидел обман на полсекунды раньше, чем тело смогло перестроиться. Древко ткнуло меня под рёбра не больно, но ощутимо.

– Ещё, – сказал я, потирая бок.

Четвёртый удар я прочитал и ушёл. На пятом Тарек ускорился, и «Эхо» дало данные, но ноги не успели: древко стукнуло по бедру. Два пропуска из пяти.

БОЕВАЯ АДАПТАЦИЯ (новая).

Предиктивный анализ через

«Эхо структуры»: точность 60 %.

Ограничение: реакция тела отстаёт

от восприятия на 0.3 сек.

Прогноз: с тренировкой – 80 %+.

Примечание: навык уникален для

алхимиков 1-го Круга.

Стандартные бойцы полагаются

на рефлексы, не на аналитику.

Тарек опустил шест и посмотрел на меня.

– Ты видишь, куда я бью, – сказал он. – До того, как бью.

Я не стал отвечать, потому что объяснение потребовало бы слов, которых Тарек не знал. Предиктивный анализ мышечных паттернов через витальную эхолокацию. Попробуй переведи это на язык охотника Подлеска.

– Оно как с охотой, – сказал Тарек после паузы. – Зверь напрягается за миг до прыжка. Кто видит, тот уходит. Кто не видит, тот мёртв. – Он помолчал. – Только ты видишь не мышцы, ты видишь глубже.

Горт сидел на камне и записывал. Палочка скрипела по черепку, и я подумал, что через неделю мне понадобится новый черепок, потому что старые заканчивались, а Горт писал всё.

– Обратно, – сказал Тарек, надевая наконечник. – Долго стоим.

Он прав. Мы шли уже семь часов, и вода, которую мы несли, нужна сорока двум людям за стеной. Я подхватил свою сумку, Горт затянул лямки бурдюков, и мы двинулись.

…

Увидел дым раньше, чем увидел стены.

Этот был тоньше, светлее, и шёл не изнутри деревни, а снаружи, от южной стороны частокола. Несколько столбов, разнесённых друг от друга: не один костёр, а четыре или пять.

Тарек остановился на вершине холма, и я встал рядом. Отсюда деревня как на ладони: частокол, крыши, дымоход мастерской и два лагеря у стен.

Справа был знакомый: Кейн, семь человек, их костёр, их нехитрые шалаши из веток и шкур. Кейн сидел у стены спиной к брёвнам, с девочкой на коленях. Я узнал его по позе – прямая спина, широкие плечи, голова чуть наклонена к ребёнку. Он сидел так каждый раз, когда я видел его со стены. Менялось только одно: девочка шевелилась всё меньше.

Слева нечто новое.

Четыре шатра из шкур, натянутых на жерди. Три вьючных оленя, привязанные к стволу, тощие, с выступающими рёбрами и вялыми ушами – так выглядят животные после долгого перехода без достаточного корма. Между шатрами мельтешили люди. Много людей. Я пересчитал: двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Кто лежал, кто сидел, кто стоял у костров. Дети, женщины, мужчины. Раненые. Больные. И между двумя лагерями, прямо перед воротами, стояла женщина.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела вверх, на стену, где Аскер, судя по его позе, торговался уже не первый час. Крепкая, невысокая, лет сорока пяти, с тёмными волосами, стянутыми в узел на затылке. Кожаная куртка поверх кольчужной рубахи, металлические кольца тускло поблёскивали в свете кристаллов, и я машинально прикинул стоимость: кольчуга в Подлеске стоила столько, сколько вся деревня не зарабатывала за полгода. На поясе короткий клинок с рукоятью из кости. Лицо жёсткое, обветренное, с тонким белым шрамом от правого уха до подбородка.

– Торговец, – сказал Тарек.

– Да.

– Откуда?

– Скоро узнаем.

Мы спустились с холма и подошли к северным воротам. Бран открыл изнутри, принял бурдюки, и Горт с Тареком прошли внутрь. Я остановился на пороге и повернулся к Кирене, которая ждала у ворот:

– Давно?

– Три часа, – ответила она. – Пришли с северо-запада. Двадцать шесть человек, три оленя, одна торговка с кольчугой и характером, который потяжелее кольчуги будет. – Она помолчала. – Аскер говорит с ней. Она хочет внутрь, а он не пускает. Она не уходит.

Я передал Кирене бурдюк с водой и поднялся на стену. Аскер стоял у южного края, руки скрещены на груди. Он повернул голову ко мне, и я увидел в его глазах то, что он никогда бы не показал на людях – облегчение. Не от моего возвращения, а от того, что теперь кто-то ещё мог оценить масштаб проблемы.

– Вейла, – сказал он тихо, пока я вставал рядом. – Торговец из Каменного Узла. Третий Круг. Шла обходным маршрутом, потому что прямой путь через Развилку мёртв. С ней остатки трёх деревень: Ольховый Лог, Малый Перевал, Дымная Поляна. Все уничтожены.

– Что она хочет?

– Внутрь. Я отказал, мол, будем торговать через стену. Информацию за лекарства. Я сказал, что подождём алхимика.

Я встал у края стены и запустил «Эхо» веером вниз, накрывая оба лагеря.

Двадцать шесть человек каравана Вейлы. Данные хлынули потоком, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы рассортировать их. Пятнадцать зелёных, включая четверых стражей каравана – молодых парней, первый-второй Круг, измотанных до предела. У одного воспаление надкостницы на левой голени – шёл слишком долго по камням. У другого начальная стадия обезвоживания, несмотря на то, что лагерь стоял у стены уже три часа. Видимо, воду экономили и по привычке пили мало.

Одиннадцать заражённых. Трое детей в инкубации. Старуха в поздней жёлтой стадии, дышит с хрипами: мицелий в перибронхиальной ткани, лёгкие работают на шестьдесят процентов. Мужчина с посеревшим лицом – ранняя красная, мицелий в лёгочных артериях. Я прикинул: без антибиотика ему оставались дни, не недели. Остальные заражённые – ранняя и средняя жёлтая, прогноз варьировался от недели до трёх.

И мать с грудным ребёнком. Я заметил её среди лежащих: молодая, двадцать с небольшим, прижимала свёрток к груди. Через «Эхо» увидел два пульса. Материнский ровный, но ослабленный – жёлтая стадия, мицелий в лимфоузлах и печёночных синусоидах. Неделя, максимум две. Детский – частый, поверхностный, сто шестьдесят ударов в минуту. Чистый. Ребёнок здоров, и плацентарный барьер отработал как положено, но мать кормила грудью, и я не знал наверняка, проходит ли мицелий через молоко. Теоретически, нет, мицелий распространяется через кровь и лимфу, а не через секреторные жидкости. Но теории в отсутствие лаборатории стоили ровно столько, сколько стоил мой оптимизм.

И Вейла.

Я сфокусировал «Эхо» на ней. Третий Круг, другое качество потока. Кровь плотнее, циркуляция мощнее, сосуды укреплены, мышцы насыщены субстанцией. Даже стоя неподвижно, она излучала витальность, которая делала её заметной, как фонарь в тёмной комнате. На фоне измождённых беженцев она выглядела здоровой, крепкой, несокрушимой.

Но «Эхо» показывало то, чего не видели глаза.

Подключичные лимфоузлы. Левый и правый. Тонкие нити мицелия, оплетающие капсулу, едва различимые даже для витального зрения. Ранняя инфильтрация. Стадия настолько начальная, что симптомов не будет ещё неделю, а может, и полторы: Третий Круг давал организму запас прочности, которого хватило бы на то, чтобы не замечать болезнь до тех пор, пока она не станет серьёзной. А когда станет, то уже вопрос жизни и смерти даже для культиватора.

Вейла не знала, что заражена. И никто вокруг неё не знал.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Оценка заняла секунду: молодой, худой, без оружия, без брони, без видимых признаков культивации. Для торговца, привыкшего оценивать людей по внешним маркерам, я выглядел как подмастерье, а не как тот, кого стоит принимать всерьёз.

– Ты алхимик? – Голос хриплый, деловой, без попытки понравиться.

– Да.

– Хорошо. – Она произнесла это так, как произносят «хорошо» люди, для которых это означает не одобрение, а признание факта. – Мне сказали, ты лечишь Мор. Правда или выдумка?

Аскер рядом со мной чуть подался вперёд, но я ответил раньше, чем он успел вмешаться:

– Лечу симптомы. Замедляю прогрессию. Спасаю тех, кого можно спасти, и облегчаю последние дни тем, кого нельзя. Лекарства от Мора нет. Есть протоколы, которые дают время.

Вейла кивнула. Ответ ей понравился – видел это по тому, как чуть расслабились мышцы вокруг глаз. Не обещал чудес, не хвастался, не юлил. Для торговца это важнее, чем сами слова.

– Мне нужна помощь для моих людей, – сказала она. – Одиннадцать больных. Трое детей.

– Я знаю.

– Откуда? Ты не спускался.

– Я вижу отсюда. – Не стал уточнять, что именно вижу и каким образом. – Мужчина у дерева – ранняя красная стадия, лёгочные артерии. Без лечения у него остались дни. Старуха – поздняя жёлтая, лёгкие. Дети пока в инкубации, два-три дня до симптомов. Остальные – жёлтая, разной степени тяжести.

Вейла замерла. На секунду её лицо потеряло выражение торговца и стало лицом человека, который столкнулся с чем-то, не укладывающимся в привычную систему координат. Потом маска вернулась быстро, профессионально.

– Сколько? – спросила она.

– Потом. Сначала информация.

– Какая?

– Всё, что знаешь о Каменном Узле. Стражи, карантин, инспектор. Всё о маршрутах. Всё, что слышала в дороге.

Вейла смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как за её глазами работает расчёт – быстрый, точный, привычный. Информация стоит денег. Лекарства стоят жизней. Жизни стоят дороже денег, но только если ты не торговец, а Вейла была торговцем до мозга костей. И всё же она кивнула, потому что среди одиннадцати больных были люди, за которых она отвечала, и эта ответственность перевешивала привычку торговаться.

– Идёт, – сказала она. – Но я говорю не с забором. Спустись, алхимик. Или открой ворота.

– Ворота останутся закрытыми, – ответил Аскер. Голос ровный, без вызова, но с тем весом, который даёт многолетняя привычка принимать решения, от которых зависят жизни. – Карантин. Ни один заражённый не войдёт внутрь, пока алхимик не скажет, что это безопасно.

– Тогда пусть алхимик скажет.

– Небезопасно, – сказал я. – У вас одиннадцать заражённых. Двенадцать.

Вейла нахмурилась.

– Одиннадцать. Я считала.

– Двенадцать. – Посмотрел ей в глаза. – Подключичные лимфоузлы, оба. Ранняя инфильтрация. Ты не чувствуешь симптомов, потому что Третий Круг компенсирует. Но через полторы-две недели компенсация закончится.

Тишина сжалась под воротами в осязаемый комок. Один из стражей Вейлы поднял голову. Мужчина у дерева перестал дышать ртом и уставился на торговку. Мать с ребёнком прижала свёрток крепче.

Вейла стояла неподвижно. Руки по-прежнему скрещены на груди, лицо по-прежнему жёсткое. Но я видел, как её пульс подскочил с семидесяти двух до девяноста одного. Адреналиновый выброс – классический стрессовый ответ.

– Врёшь, – сказала она.

– Зачем?

Ещё секунда тишины. Потом Вейла опустила руки.

– Допустим, не врёшь. – Голос не дрогнул, и это стоило ей усилия, которое я видел по напряжению шейных мышц. – Что это меняет?

– Для переговоров – ничего. Для тебя лично – всё. Через две недели, если не начать лечение, мицелий дойдёт до подключичных артерий. Оттуда уже прямой путь к сердцу. Третий Круг замедлит процесс, но не остановит.

Вейла смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то перестраивается. Она была торговцем, и торговцы умеют быстро менять стратегию, когда условия сделки меняются. Минуту назад она торговалась с позиции силы: здоровая женщина Третьего Круга, с оружием, с людьми, с информацией, которая нужна запертой деревне. Теперь она торговалась с позиции равенства: больная, как и её люди, зависящая от алхимика за стеной.

– Лечение, – сказала она. – Сколько?

– Грибной бульон на ранних стадиях, серебряный экстракт на поздних. Бульон у меня есть на несколько доз. Серебра нет. Сырьё для серебра – четыре часа пути через территорию, где ещё месяц назад хозяйничали шестилапые твари из Корневищ. Я схожу, но не сегодня и не завтра.

– Тогда что сегодня?

– Сегодня – бульон красному, ивовый отвар старухе и матери. Детям кипячёная вода из чистого источника – принёс шестьдесят литров. И информация. Всё, что ты знаешь, прямо сейчас, пока я стою на этой стене и мои руки свободны.

Вейла кивнула на этот раз без паузы, без расчёта.

– Каменный Узел закрыт. – Она села на бревно у стены, и голос стал ровнее. – Стражи Путей перекрыли все подходы из Подлеска – и нижний ярус, и Корневые Тропы. Официально карантин. Реально… Думаю, Совет боится. Мор пришёл с востока через торговые маршруты, и первые случаи были именно среди караванщиков, которые пили из придорожных ручьёв. Когда стало ясно, что болезнь идёт через воду и корни, Совет решил, что дешевле отрезать Подлесок, чем рисковать городом. Стражей на подходах два десятка, командует Серен – Третий Круг, та ещё сука, я её знаю. Она никого не пропустит, даже если предъявить чистый анализ крови, потому что у неё нет алхимика, способного этот анализ сделать.

– Сколько деревень уничтожено?

– Восемь, которые я знаю точно. Мшистая Развилка мертва – проходила мимо, запах стоит на лигу. Корневой Излом тоже мёртв, оттуда пришёл твой Кейн, я с ним говорила. Тёмная Расщелина также мертва.

Я стиснул зубы. Тёмная Расщелина – это разве не так деревня-конкурент, с которой Пепельный Корень спорил за охотничьи территории? Боюсь, теперь спорить не с кем.

– Ольховый Лог, Малый Перевал, Дымная Поляна – продолжала Вейла. – Ещё две деревни южнее, Гнилой Мост и Ветвяной Порог, связи нет уже три недели, считай мёртвы. И Высокий Дым, но от них пришёл один выживший – мальчишка двенадцати лет, так что, может, кто-то ещё и остался.

– Руфин? – спросил я, хотя уже знал ответ, но нужно было убедиться, ведь Аскер верил в то, что Руфин может быть ещё жив. Похоже, мужик был практически бессмертной легендой в этом Подлеске… Видать, мор и ему не оставил шансов.

– Мёртв. Караван нашли на Ветвяном Пути, между Развилкой и Узлом. Тела обращённых, разбитые повозки. Олени тоже мертвы, все до одного. Мор добрался до маршрутов, и Совет Узла… Они это знают, поэтому и закрылись.

– Ты сказала – инспектор.

Вейла посмотрела на меня с тем выражением, которое бывает у людей, услышавших хорошую шутку, но не нашедших в ней ничего смешного.

– Из Изумрудного Сердца. Культиватор Пятого Круга. Имени не знаю, слышала только от стражей, когда пыталась прорваться через блокаду. Серен сказала: «Жди инспектора, он решит, кого впускать». Я спросила, когда. Она сказала: «Когда придёт». Полезный ответ, правда?