Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 335 (всего у книги 352 страниц)

Глава 15
Я выживу и перезвоню

– Ну чего выпендриваешься, Бледный? – неприязненно спрашивает Аглая. – Ты же на Авалоне не был отродясь. Нет, мы ни хрена по тебе не скучали, мелинкэ.

Последнее слово на эльфийском означает что-то вроде «миленький», но Аглая произносит его с явным пренебрежением.

А вот Гундрука волнует совершенно другое:

– Слышь, Бледный, ты как подкрался? Я ваще не слышал… Портал что ли у тебя? Так тут не работает эта хрень…

Как бы ни был могуч и восприимчив наш боевой маг, против двадцати лет тренировок скомороха, которые Бледный украл у меня, он все равно что ребенок. Гундрук занимается спортом без изуверств, ломки костей, вытягивания сухожилий и прочих скоморошьих техник. Для здоровья это куда благоприятнее, а вот возможностей дает меньше.

– Есть многое на свете, друг Горацио, – загадочно усмехается Бледный, – что не подвластно электрификации.

– А почему ты без браслета-ять? – встревает Степка.

Эльф горделиво игнорирует маленького гоблина с его неприятным вопросом. Он подходит к нам ближе – движения плавные, текучие и невероятно быстрые. Удивительно, но даже с сальными лохмами и в собравшей всю пыль подземелий форме эльфяра выглядит элегантно. Что ж за раса такая…

– Чо пыришься, мухолюб? – Гундрук, видимо, по движениям Бледного что-то понял, и теперь в его голосе нет привычной ленивой уверенности в собственном превосходстве. – В табло захотел?

– А попробуй, пропиши мне в табло, орчара! – ухмыляется Бледный. – Ну? Что, зассал идти против профи? Это тебе не слабаков у сортира прижимать!

Гундрук с воем бросается вперед, но Аглая успевает поставить поперек коридора упругий щит из теплого воздуха – орк врезается в него и пружинит назад, нелепо рухнув на задницу. Аглая цедит, обращаясь к Бледному:

– Нангва рох ан гурт, ион э-амбарт!

Тот не остается в долгу:

– А гурт бен гвайт!

Не знаю, что эти эльфы друг другу так экспрессивно говорят, но явно что-то очень обидное.

Так, пора навести порядок:

– Брейк! Угомонились все! Эдичка, ты уж извини, но мы тут несколько утомились, пока ликвидировали апокалипсис, и, как говорится, не в ресурсе, чтобы уделить должное внимание твоей восхитительной персоне. Чего тебе здесь нужно?

Бледный отвечает неожиданно без агрессии:

– Я пришел вытащить отсюда Никиту Бугрова.

– А, ну так мы тоже. Интересно, как ты собрался открывать карцер без ключа? Надеюсь, Никитос там не откинул копыта, пока мы тут выясняем отношения… Так, все успокоились, у нас спасательная операция во все еще аномальной зоне, и новые твари могут нагрянуть в любой момент. Между собой потом подеретесь, когда выживем.

«Я выживу и перезвоню». Продолжая говорить, я нахожу и отпираю седьмой бокс. Открываю дверь, и от сердца тут же отлегает: валяющийся на койке Бугров подносит ладонь к глазам, закрываясь от света.

– Вы охренели, врот, меня в темноте и без жратвы держать? – Бугров бычит, значит, с ним все нормально. – Твари конченые… И какого хрена тут аномалия?

От радости игнорирую грубость, адресованную, вдобавок, не мне:

– Никита, как ты тут? К тебе сюда никто не лез?

– Были какие-то шизоглазики… Я щит поставил, земля ж кругом. Чо у вас творится тут? Почему приперлись вы, а не вертухаи?

– Должно объяснять. Идти можешь? Двигаем в казарму, там перетрем.

Бугров, против обыкновения, не ерепенится – случившееся даже его слегка выбило из колеи. Он выходит из карцера, без особого интереса обводит взглядом мою команду – и тут видит Бледного.

– Эдик? Как живой… А чо без браслета? Как снял?

– Да, вот, снял, – Бледный поводит рукой так, как с очевидностью, в норме невозможно даже с эльфийской грацией.

– Ка-ак? – орет Бугров. – Как ты это сделал, колись, ска!

– Слушай, ну, было… средство, – Бледный отводит глаза. – Где я его взял, больше нет. Оно на одного было, правда, Никитос!

Оно, вообще-то, мое – было и есть. Сила скомороха, которую я получил у наемника Шурика в честной мене, долго сомневался, применять ли на себя – и в итоге просто неудачно спрятал, а Бледный ее подрезал. Глупо получилось. Потребовать назад? Это еще глупее, Бледный по своей воле не отдаст, и силой его не вынудишь – мы его даже всей толпой не прижмем. А орать, что имеешь право на то, чего не можешь получить – это очень… жалко. Так даже самые отбитые йар-хасут не делают.

– И что, ты теперь, ска, один на рывок пойдешь⁈ – мечется Бугров. – Мы же вместе хотели из этого курятника сваливать!

– Да, я сегодня ухожу, – Бледный говорит, не поднимая глаз. – Т од э-амбарт… знак судьбы. Хтонь уже отступает, а в колонии бардак, охрана вся в корпусах, камеры не работают. Более благоприятного времени уже не настанет. Прости, Никита.

– Простить тебя, ска? Вот тебе прощение-на!

Бугров рвется вперед и мощным своим кулачищем заезжает Бледному в лицо… вернее, в стену, возле которой тот стоял долю секунды назад. Эльф отреагировал так быстро, словно переместился во времени, а не в пространстве.

Бугров коротко воет от боли в ушибленной руке, смотрит на нее и принимается отчаянно крутить браслет. Поднимает на меня опрокинувшееся лицо:

– Строгач, а когда мы осенью на рывок подорвались, помнишь, этот крендель, – кивает на лежащего в отключке Тихона, – говорил, мол, места знает, где браслет можно снять…

– Тихон тогда выдавал желаемое за действительное, – вообще не люблю Бугрова, но сейчас жалко его, дурака… – Опричные технологии – не такая штука, которую можно спилить в гараже. Мы же все на самом-то деле отлично это понимали…

– Прости, Никита, – тихо повторяет Бледный.

Жалеет сейчас, наверное, что перестал быть эгоистом. Так оно проще было бы.

Хотя момент самый неподходящий, мне вдруг приходит в голову, как же сильно все изменилось за неполный год, с сентября. Тогда Карлос был врагом номер один. Гундрук был просто глыбой мышц, которую натравливали на непокорных. А Бугрова я считал своим, надежным, хоть и упертым до невозможности. Гланька тогда чуть не до визга Карлоса ненавидела, а сейчас вон как они трогательно за руки держатся…

Они все так молоды, так легко и быстро меняются…

Бугров вдруг орет и со всей дури залепляет кулаком в стену. Еще и еще. С потолка сыплется штукатурка. Хватаю его за плечо, заламываю руку за спину:

– Ты чо творишь, придурок?

– Пус-сти-на… – шипит Бугров. – Я себе, ска, кости переломаю, руку нахрен отгрызу – но свалю! Не могу больше здесь, с вами, врот…

– Так, а ну-ка охолони, – продолжаю его фиксировать, ненормально это – смотреть, как человек сам себя калечит. – Сдохнешь или здесь от кровопотери, или чуть опосля – от заражения крови. Вот и все, чего ты добьешься.

– Слышь, лады, – Бугров перестает вырываться, и я отпускаю его. – Но я по-любому свалю. Лучше кони двинуть от электрошока, зато на воле.

Бледный наконец поднимает глаза. На меня.

– Строганов, ты ведь можешь произвести… обмен?

Становится интересно.

– Допустим, могу.

– Тогда… забери у меня эту силу и отдай Никите. Пусть он тоже снимет браслет, и мы уйдем.

Да, это уже не тот Эдичка Гортолчук, который бросил товарищей на съедение лезвоящеру.

Вот только здесь все имеет свою цену. Даже правильные решения.

Особенно они.

– Да, я могу забрать силу у одного и отдать другому – если обе стороны обмена согласны. Но есть нюанс, Эдичка. Эта сила, которой ты сейчас по-хозяйски распоряжаешься – она моя по праву. Я согласен взять ее у тебя и одолжить Бугрову на время, которое требуется, чтобы снять браслет – но ни минутой дольше. После я заберу ее себе, и уже навсегда. Сделка будет такова, или мы сейчас просто уйдем, а вы выкарабкивайтесь как знаете.

Бледный на пару секунд прикрывает глаза, потом поднимает голову и смотрит прямо на меня:

– Я согласен.

– Хорошо. Согласие Бугрова тоже нужно, у этой сделки три стороны.

– А? Что? – вскидывается Никитос. – Тогда я браслет сниму? Да ска, конечно на все согласен, чего там надо?

– Сделка заключена, – сам чувствую что-то от интонаций йар-хасут в своем голосе. Понимаю – нутром чую – что теперь уже ни одна из сторон не может изменить решение.

Смотрю на Бледного изнутри. Его внутренняя конструкция похожа на изящный, но ветхий дом. Посреди – чужеродный блок. Скоморошья сила. Подхватываю ее легко, почти без усилий – она и не была тут закреплена.

Поворачиваюсь к Бугрову. Смотрю внутрь. У него все проще – сплошные несущие балки, никакого изящества. Вкладываю силу туда. Бугров выдыхает, и я вижу, как конструкция внутри него вздрагивает, принимает новое, перестраивается.

– Готово, – говорю я.

Бледный приваливается к стене, лицо серое, глаза закрыты. Бугров разминает пальцы, потом сжимает массивную свою кисть, противоестественным образом выворачивает запястье – и браслет летит на пол, со звоном ударяется о плитку. Бугров расправляет плечи, поднимает лицо – и долго, яростно, торжествующе кричит.

Так, эмоции – это все очень мило, но не станет ли он сейчас сопротивляться возвращению силы? Сделка каким-то образом сработает в любом случае, но все равно насилия хотелось бы избежать.

Но Бугров заканчивает кричать и сам поворачивается ко мне:

– Забирай. Это… не мое.

Черт, нужен предмет для переноса! Не собираюсь же я принимать в себя чужую силу. Она снова будет моя, но на внешнем носителе, как и было. Хлопаю себя по карману – там только рожок с патронами, но его надо будет сдать. Все на мне, как назло, казенное… А сделка требует завершения немедленно.

Оглядываю свою команду:

– Дайте что-нибудь, любую ненужную хрень, быстро, ну!

Все принимаются рыться в карманах, но, кажется, без особого успеха. Даже Гланька сегодня без сережек – ну да, их же всех среди ночи подняли.

Бледный трогает меня за рукав:

– Возьми.

В его ладони шоколадная конфета в истершемся фантике – видно, долго таскал в кармане на черный день, а теперь от сердца оторвал. «Карнавальная маска». Ну да, ну да.

– Спасибо, Эдик.

Снова смотрю Бугрову внутрь – в этот раз дается тяжко – и вкладываю силу скомороха в конфету, не встретив сопротивления. Чувствую себя так, словно вагон разгрузил.

Длинный выдался день.

– Идемте, – говорит Аглая. – Мы уже слишком долго тут… переливаем из пустого в порожнее.

– Надо же еще этих вывести, Немцовских сокамерников, – вспоминает Карлос. – Там наш препод по магхимии и кхазад-киборг.

Честно говоря, я за этим всем про них едва не забыл. Достаю из кармана ключи и отпираю камеры одну за другой.

Пусто… Пусто… Пусто… Черт, да где же эти двое?

А тут на полу что за пакля? И черепки хрустят под подошвами… Это же останки полуденницы валяются под плинтусом! Как раз между дверями камер №2 и №1.

Отпираю вторую…

– Барук кхазад! – из темноты выскакивает нечто, похожее на свирепого вепря с перекошенным бородатым лицом!

…И я получаю мощный удар в солнечное сплетение, который меня и складывает и отбрасывает одновременно.

– Получи, хтонина! – в руках у кхазада, а это именно он, обрезок трубы, и этим обрезком гном целит не куда нибудь, а в голову Аглаи. И…

Бумс! – в бородатого неадеквата влетает Карлос, который не тратит время на магию, а просто сшибает кхазада с ног.

– Не дамся, паскуды болотные! – ревет бородач, пытаясь подняться. – Барук кха… кха… кха! Едрить вашу налево, вы живые, что ли? Настоящие?

Мы схватили безумного гнома в несколько рук, Бледный ботинком наступил на обрезок трубы, Бугров его гравитацией, кажется, придавил.

– Еще какие, ска, настоящие! – орет Карлос, которому кхазад успел двинуть по скуле металлическим протезом.

Сейчас у Сереги на кулаке кастет из куска льда, и Карлосу стоит больших усилий не съездить в ответ по роже обидчика.

– Братцы! – хрипит кхазад. – Простите меня, ради Эру! Попутал! Нас с Маратычем тут полудница морочила всю ночь! Мозги набекрень…

– Звать тебя как, напомни? – хмыкаю я, разогнувшись.

– Лукич! Техник! А в первой камере Солтык, побратим мой. Вы туда не ходите! Он там в засаде сидит в темноте… Щас я ему в вентиляцию покричу, что все в порядке, кавалерия, ять, явилась с рассветом, выручать нас…

Мы отпускаем гнома, тот ковыляет обратно в камеру и орет:

– Маратыч! Братан! Отбой боевой тревоги! Не вздумай никого травить или подрывать, или чего ты придумал там…

Из камеры №1 мы извлекаем Солтыка Маратовича, нашего препода по магхимии.

Выясняется следующее. Внутри карцера – в коридоре – материализовалась полудница, которая через дверь начала промывать мозги то Лукичу, то Маратычу, то обоим сразу. Капец пришел бы и тому, и другому, если бы не дырка в вентиляции.

Мутант и киборг взялись поддерживать друг друга всеми силами: орали, отвлекали соседа от погружения в пучину рефлексии, перетягивали внимание монстра на себя.

– Славословие Варде помогло-то как, а? – тыкает Лукич мутанта в бок. – Говорю: работает!

– Медитативные техники, что я тебе преподал, тоже немало нам помогли, – скрипит Солтык.

– Согласен, согласен!

В ходе этой изматывающей осады кхазад и мутант, кажется, пересказали другому всю свою жизнь, подружились, побратались…

– А полудницу-то кто прикончил? – шевелю я ботинком фарфоровые черепки.

– Да хрен ее знает, – машет рукой Лукич, – как-то сама рассыпалась, эфир в ней закончился…

Между тем, нам нужно решить один очень важный вопрос.

– Господа арестанты, – кашляю в кулак я.

Однако Солтык Маратович, не дожидаясь моего выступления, неожиданно сам поворачивается к Бледному.

– Эдуард. Рад, что у меня получилось с тобой увидеться еще раз. Пожалуйста, помни! У тебя несомненный талант не только к контролю мелких животных, но и к магхимии. Несомненный талант! Развивай его. А если понадобится небольшая помощь… Ну, ты знаешь, куда обратиться и что сказать. Филиалы нашей организации есть везде.

– Чой-то сразу вашей организации, – ворчит гном, – наши тоже помогут, если нужда возникнет. А то, может, имплант кто захочет поставить? Ну мало ли. Вон, человек себе всю руку отбил, – кивает он на Бугрова. – А была бы железная, как у меня – такую хрен отобьешь!

– Хрен человеку тоже посоветуешь железный? – иронически интересуется Солтык.

– Да уж лучше железный, чем мутированный!

– Та-а-ак, стоп! – прекращаю я перепалку. – Уважаемые Лукич и Солтык Маратович. Правильно ведь я понимаю, что из карцера мы успешно спасли вас двоих, больше никого, и никого, кроме нашей команды спасателей, вы тут в итоге не видели? – киваю на Бугрова и Бледного.

– Кого не видели? – удивляется Лукич. – Никого не видели! Ты вообще о ком, Егор, не пойму?

Маратыч только кивает со значением. Вот и славно.

Бледный подбирает с пола браслет Бугрова – наверное, уже придумывает остроумный способ отправить его в ложном направлении. До выхода из подвала идем все вместе, на этот раз без приключений, просто по восхитительно скучному и предсказуемому казенному коридору. Гланька без видимых усилий формирует тепловую подушку для транспортировки Тихона – как же хорошо иметь мага второго порядка в команде!

Вообще, конечно, то, что я сейчас сделал – пособничество побегу, то есть соучастие в преступлении. Но ощущается это правильным. Тарская колония способна исправить не всех, этим двоим уже довольно… да и нам их тоже довольно. Может, когда я буду смотреть на вещи с другой позиции, придется принимать другого плана решения. А пока они мне пусть и хреновые, но все же товарищи. Пускай катятся на все четыре стороны. Авось в новой жизни они проявят себя лучше – а здесь им уже ничего не светит.

Так, вроде полагается что-то сказать на прощанье. А, ладно, раз уж начал попустительствовать преступлению, надо идти до конца.

– Вы можете в спешке не заметить, – говорю, – но у проходной слева стоят два велосипеда. Все, парни, удачи вам в новой жизни.

– Тебе тоже удачи в твоей новой жизни, Егор, – говорит вдруг Бледный.

Хм, как раз у меня вроде никакой новой жизни не намечается… Странные они ребята, эти эльфы. Но нет времени выяснять, что он имеет в виду.

Пожимаем друг другу руки.

– Магхимия, Эдуард! – напоследок еще раз напутствует эльфа Маратыч. – Не закопай талант в землю!

– Кибертехнологии тоже сила, – пыхтит Лукич, – вот у тебя, парень, рука…

– Сами разберемся, – обрывает его Бугров.

И эти двое уходят. Проходная рядом – и там все еще не должно никого быть. Мне почему-то вспоминается кадр из какого-то фильма, где два зэка в полосатых комбинезонах бегут в рассвет, и это картина нелепая и крутая одновременно… И титры! А может, и нету такого фильма. Может, я придумал.

Проходит минут пять – и вдруг на вышках вспыхивают прожекторы. Это дико, они никогда не работают днем, на рассвете их всегда выключают.

– Чувствуете? – спрашивает Аглая. – Аномалия отступила. Мы больше не в Хтони.

Словно отвечая ей, наши браслеты дружно пищат и мигают – загружается программное обеспечение, устанавливается подключение. Короткая эпоха кровавой вольницы подошла к концу, мы снова становимся частью системы.

– Надо сдать оружие, – дисциплинированно вспоминает Карлос.

Гундрук сжимает рукоять карда – только сейчас вижу, что его лапа и этот меч образуют единое целое.

Мы идем к своим корпусам.

– Надеюсь, водоснабжение уже заработало, – мечтательно говорит Аглая. – В душ хочу – помираю.

– А как думаете, обед сегодня будет? – Степка аж подпрыгивает от любопытства. – А то время-то к ужину! Может, если обед не успеют сварить, то хоть ужин пораньше дадут? И с двойными порциями? Ух, я бы щас макарошек навернул!

И пожурить бы товарищей за такие прозаические устремления, но, честно говоря, мои собственные мечты не более возвышены – добраться бы до койки в казарме. Или… нарастает странное ощущение, что несмотря на предельную степени измотанности, заснуть я сейчас не смогу. Не потому, что я такой нервный и впечатлительный. Просто… что-то еще не закончено.

Проходим мимо административного корпуса. Электрический свет в окнах среди бела дня выглядит неуместно – должно быть, не погасили с вечера. И ярче всего освещены два окна на первом этаже слева.

Окна кабинета Олимпиады Евграфовны.

Ведь все это нашествие монстров было только случайным побочным эффектом. Инцидент произошел, чтобы йар-хасут могли явиться сюда и забрать то, что эта женщина отдала им по своему Договору.

Погибли девять сотрудников колонии.

Ремень автомата приятно оттягивает плечо.

– Ребят, вы пока идите в «Буки», – говорю. – Врача для Тихона найдите. Ну и вообще. А у меня еще осталось одно дело.

Глава 16
Инцидент исчерпан

Пост охранника на входе в административный корпус пуст, на столе валяется наполовину решенный кроссворд. Я иду по коридору – кажется, половина жизни у меня проходит в этих казенных коридорах – и думаю почему-то не об Олимпиаде и даже не о себе, а о Немцове. Он же рассказывал, за что его посадили – он преднамеренно и целенаправленно вот так же куда-то шел, чтобы убить очень плохого человека. Немцов, правда, говорит об этом как о неправильном решении.

Да ясный пень, это неправильное решение.

Но иногда единственно возможное.

А то как-то глупо, действительно – я мотаю срок за убийство, а сам так никого и не убил.

Кстати и камера над кабинетом выключена. Помнится, один из охранников жаловался, что система наблюдения всегда очень долго загружается. Кажется, этого парня мы утром нашли на посту с перегрызенной глоткой.

Дверь в кабинет бабушки попечителя не заперта. Как будто только меня и ждут.

– А, вот и ты, Егор, – Олимпиада Евграфовна радушно улыбается. – Заходи, заходи. Извини, тут не прибрано, гости только что отбыли…

Действительно, стол накрыт к чаю, и явно на несколько персон. Кто мог посещать замурованное снаружи помещение в разгар Инцидента? Да ясно, кто, бабуля связи налаживает с новыми деловыми партнерами. Не суть важно.

Вроде я и помню, что случилось с Олимпиадой, а все равно трудно отвести от нее взгляд. Она успела переодеться из старушечьего платья в такое… вроде и строгое, а не очень. Мертвые косметические глаза – мода, доступная только Срединным! – очень подвижны, так и стреляют во все стороны. Какая же она теперь молодая, привлекательная… и омерзительная.

– Ты что творишь, сука старая? – как-то мне не до расшаркиваний. – Знаешь, что погибли разумные?

Олимпиада приподнимает точеную бровь:

– Неужто погиб кто-нибудь из магов?

– Нет, цивильные. Но…

– А, простецы. Что поделать, судьба их такая, лес рубят – щепки летят. Не бери в голову, Егорушка. Главное – чтоб сильные возвысились. Надеюсь, у нас свершилось хотя бы несколько инициаций. Впрочем, не в том цель…

– Да какая, нахрен, цель? – вспоминаю, как Коля лежал лицом вниз под густым ковром дрожнецов и даже не пытался пошевелиться. – Твой внук едва не погиб, ты это понимаешь?

– Брось, Николай сильный, я знала, что он сможет за себя постоять. Какой же ты пылкий юноша, Егор… Я ведь тебе уже объясняла, Договор – дело конфиденциальное. Мена, как и счастье, любит тишину.

– Как ты вообще смогла заключить свой Договор в обход моего?

– Так уж и твоего, – Олимпиада усмехается. – Договора твоего рода, Егор. Ты – всего лишь наследник, а дела решаются с Рядником… если, конечно, ты не одолеешь его в поединке на Арене. Но это едва ли, Егорушка, Парфен врос в Изгной крепко, он теперь Низший, а Низшие несокрушимы. Он тебя как комара прихолопнет, если станешь его раздражать. Так что не бери на себя лишнего, живи свою жизнь… у твоих друзей ведь все хорошо? И в дальнейшем будет хорошо, если ты не наделаешь глупостей, охладишь горячую свою головушку…

Я вдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы. Руки сами берут наизготовку автомат и сдвигают рычаг предохранителя.

Нет, ну это же со всех сторон правильное решение. Смерть Олимпиады либо растрогнет ее Договор, либо его унаследует Коля, с ним мы все уладим миром, его самого тошнит от этих интриг. Мерзко, конечно, что она – женщина… Останься она бабулей, я бы, наверное, не сдюжил. Но эти молодость и красота – я же помню, что они оплачены мечтами и сокровенными воспоминаниями пары десятков обманутых подростков. А сверх того, как бы на сдачу – жизнями девяти мужчин и женщин, вся вина которых заключается в том, что они работали в Тарской колонии. И все это будет продолжаться, если я не…

Поднимаю ствол.

– Не бери на себя много, Егорушка, – Олимпиада тонко улыбается. – Ничего-то ты не изменишь, милый мой отважный, но глупый мальчик…

Палец ложится на спуск… Так, стоп. Возьми себя в руки, Строганов. Эта стерва меня провоцирует, причем очень грубо. На самоубийцу она меньше всего похожа, значит…

Формирую эфирный шарик – совсем хилый, такой разве что прическу растрепать может – и направляю прямо в лицо победно улыбающейся красавице. Не долетев до ее мертвых глаз несколько сантиметров, мой символически снаряд вопреки заданному импульсу резко уходит в сторону. То же самое происходило, когда йар-хасут явились в нашу казарму, чтобы забрать то, на что имели право по Договору.

И еще раньше… когда я, свежеиницированный маг второй ступени, верил, будто смогу забороть князя Чугая. На самом деле даже если бы я тогда обрел не вторую, а двести двадцать вторую ступень, и еще притащил бы пару ядерных бомб в карманах, с головы Чугая не упало бы ни волоса. С тем же успехом можно вести армию в бой за то, чтобы изменить значение числа π. Йар-хасут, которые действуют согласно условиям сделки – все равно что закон природы.

Вот оно как! Возвращаю 'татаринов’на предохранитель и плюхаюсь в кресло, закинув ногу на ногу.

– Слушай, Липочка, а какой смысл вообще тебе так здорово выглядеть, если это все равно… одна видимость? Ты теперь будешь жить вечно, да? Но разве это можно назвать жизнью? Станешь вечно собирать чужие чувства и воспоминания, как бомжиха на помойке – пустые бутылки…

– А это не твоего ума дело, Егор.

Молодая старуха недовольно кривит губы. Может, насчет эмоций я погорячился – она и правда раздосадована. Хотела спровоцировать меня на выстрел. Я ведь тогда действительно стал бы убийцей, пусть и несостоявшимся… так даже обиднее. Психологические игры, ять…

– Я знаю, что вы покопались в моем сейфе, – цедит Олимпиада. – Весьма предосудительный поступок. А главное – бесполезный. Ты должен понимать, что информация скопирована в надежное место. Но мы же не хотим испортить этим молодым магам будущее, правда, Егор?

Ну да, старуха еще не знает, что файлы с записями удалены из облачного хранилища. Что ж, не буду портить ей сюрприз. Вряд ли она проверяет их каждый день, так что пусть какое-то время проведет в уверенности, что все у нее под контролем. Это стоит минуты морального торжества, которую я мог бы получить прямо сейчас. Пытаюсь придать своему голосу нотку неуверенности:

– Чего ты от меня хочешь, что я должен сделать?

– Ты должен ровным счетом ничего не делать, Егорушка, – Олимпиада тепло, душевно улыбается. – С минуты на минуту прибудет опричная инспекция. Спокойно и честно рассказывай все как было… по эту сторону, понимаешь меня? Инцидент на то и инцидент, чтобы просто произойти. Хтонь-матушка непредсказуема, а защита колонии, должно быть, обветшала. Уверена, ты и твои друзья сражались героически, это отличный повод поднять вопрос о вашем досрочном освобождении. А дела Изгноя государевых людей не касаются. Понимаешь меня, Егор?

– Чего тут не понять.

Как то ни странно, в этом я вполне с Олимпиадой солидарен – ни к чему втягивать власти в наши… внутренние дела.

– Вот и славно. Ты такой умный мальчик, Егор… Не веришь, наверное – но я в самом деле не желаю тебе зла. У тебя вся жизнь впереди, так постарайся же не испортить ее. А теперь ступай.

Ухожу, не прощаясь. Обойдемся без политесов.

Едва я выхожу из корпуса, небо наполняется низким гулом, но в этот раз у него самое что ни на есть немагическое происхождение: это пять… нет, семь конвертопланов. Определяю по раскраске машин: спасатели, парамедики, опричные боевики и инспектора. Явились – не запылились…

Ладно, эти уж как-нибудь управятся без меня. Я наконец доберусь до койки.

* * *

С нашествием тварей из аномалии было покончено, и нас затопила хтонь иного плана – бюрократическая. В колонии стало не протолкнуться от разного рода чиновников: дознавателей, ревизоров, экспертов по аномальной активности, санитарных, медицинских и пожарных инспекторов. Прибыли еще какие-то педагоги-методисты и социальные психологи, о существовании которых раньше никто не подозревал. Все они бесконечно задавали вопросы, заполняли чертову прорву документов, затянули все красно-белой лентой и табличками вроде «Не входить», «Зона следственных действий», «Особая санитарная обработка» – нечеловечески бесило, когда они перегораживали проходы в уборную. Но сильнее всех достала непомерно активная дамочка, которая составляла двухсотстраничный отчет о «морально-психологическом климате в коллективе». Быстро сделалось ясно, что до ее прибытия этот климат был в общем-то ничего, терпимый.

Разумеется, вся эта ученая и бюрократическая рать о причинах Инцидента ничего не выяснила, зато все наши действия были восстановлены поминутно, чтобы, как водится, разобраться как следует и наказать кого попало. Крайним за неготовность учреждения к чрезвычайной ситуации назначили старину Дормидонтыча. Его отстранили от должности, и он бродил повсюду с потерянным видом, обжигая нас полными горечи и отчаяния взорами.

Зато всем, кто участвовал в спасательной операции, вышло поощрение. Ротмистра Леху повысили до майора – он таки выбился из обер-офицеров в штаб-офицеры, хотя мордастый мужик в телевизоре и обещал, что этого никогда не произойдет. Отличившимся при обороне колонии почти прямым текстом обещали скорое досрочное освобождение – разумеется, в том числе мне и моей команде, кроме Саратова, который и так уже со дня на день должен был выйти на волю. По всему выходило, что следующий учебный год Тарская колония встретит без нас.

Но главным героем оказался Немцов с его действиями по защите воспитанников. К нему дважды приезжали большие группы фриковатого вида дядечек и тетечек из государственных научных структур – здесь это называлось Ученая Стража. Все это было, конечно, ужасно секретно, но слухами Твердь полнится – кажется, нашему преподавателю магии настойчиво предлагали досрочное освобождение и важную должность в какой-то престижной конторе. Пелагея ходила с красными глазами и разговаривала неестественно ровным голосом; жаль было ее, она ведь тоже как кремень себя проявила в чрезвычайной ситуации, несколько жизней спасла – все раненые в Инциденте уже встали на ноги. Да и колонию в целом было жаль, у Немцова, конечно, хватает своих тараканов – но где найти преподавателя ему на замену? И в целом без него будет уже… не то. Но понятно, что ему следует в первую очередь думать о себе – не старый еще мужик, башковитый, талантливый. Не тухнуть же ему всю жизнь в наших пердях, обучая юных уголовников основам академической магии.

Единственное, в чем все мы дружно соврали, и сокамерники Немцова нас с этом поддержали – доложили, будто нашли карцер номер семь пустым. Бугрова записали в пропавшие без вести при Инциденте, о Бледном и вовсе никто не вспомнил. Я больше о них не слышал – и надеялся не услышать никогда.

За всей этой суетой я совершенно позабыл про Колю Гнедича. Он со своими приспешниками засел на вилле и не высовывался оттуда. Однако в пятницу Щука разыскал меня в столовой и сказал:

– Дядюшка тебя кличет, срочное дело, говорит.

– Он там как, трезвый?

– Не поверишь – как стеклышко!

– Ладно, доем и сразу к нему.

На вилле хаос – разбросаны строительные материалы и отчего-то… чемоданы с сумками. Это еще что значит? Но прежде чем я успеваю задать вопрос дядюшке, который с суровым видом заталкивает клетчатый чемодан в оливкового цвета рюкзак – в другой двери появляется Гром, о руку которого опирается Олимпиада Евграфовна.

Она с недовольным выражением переступает через груды мусора.

– Николай! Как это понимать? Я тебя трижды – трижды! – приглашала к себе в кабинет, а вместо этого твой фелефей тащит меня на эту помойку! Я…

– Хочу кое-что сообщить вам обоим, – перебивает ее Николай.

И, вздохнув, дергает рюкзак так, что чемодан наконец исчезает в недрах «оливы».

– Я уезжаю.

– Куда это ты собрался, – ядовито усмехается Олимпиада, – господин попечитель?

– А вот попечителя тебе, бабушка, придется найти другого, – ответно щерится Гнедич. – Я в эти твои игры больше не играю. Баста!

– В мои игры? – изгибает бровь молодая женщина. – Коленька, ты, верно, забыл, что ты принадлежишь роду. И у рода есть свои интересы.

– Щука, как по-кхазадски будет «срал я с высокой колокольни»? – интересуется дядя.

– Кхазад так не скажет, Николай Фаддеич, помилуй! Вот ежели «срал я в глубокий колодец» – тогда запросто…

– Остановись, Николай! – у Олимпиады в голосе лязгает железо, точно при шагах киборга. – Иначе…

– Что, иначе? – скалится Гнедич. – Что «иначе»-то? Может, ты меня наследства лишишь? Ух-х, напугала!

Щука фыркает. Ну да, ну да. В обретении второй молодости есть нюансы.