Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 352 страниц)

Через «Эхо» я видел, как она поворачивается во сне.

Одна секунда.

Губы шевельнулись. Звука не было, но «Эхо» уловило вибрацию, которая прошла через доски пола, через фундамент, через землю, как прошёл минуту назад мой рефлекторный импульс, только мельче, тоньше, как эхо эха.

Одно слово.

Я не услышал его ушами – почувствовал через контур. Слово было не звуком, а частотой, и частота эта совпадала с частотой глубинного пульса так точно, как обертон совпадает с основным тоном.

«Корень.»

Потом правый глаз закрылся. Девочка повернулась на другой бок и снова уснула. Вибрация ушла, растворилась в тишине ночного Подлеска, как рябь на воде.

Я сидел на крыше и смотрел в темноту, которая не была пустой.

«Корень. Глубоко. Просыпается.»

Легенда о Первом Древе. Виридиан когда-то был одним гигантским деревом. Оно погибло от неизвестной болезни, но из его семян пророс нынешний лес.

Легенда. Мифология. Верование жителей мира, которые не знали ни бактерий, ни вирусов, ни законов термодинамики.

Но мой Рубцовый Узел резонировал с чем-то на частоте, которой нет в базе данных Системы. И девочка с чёрным глазом произносила во сне слово, которое совпадало с этой частотой.

Я спустился с крыши по лестнице. Доски крыльца скрипнули под ногами. Ночной воздух был прохладным и влажным, и от костров за стеной шёл жар – слабый, но ощутимый на расстоянии.

Переступив порог мастерской, лёг на топчан и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу – минут пять я лежал в темноте, слушая, как стучит моё новое сердце, и где-то за пределами слуха, за пределами «Эха», за пределами контура Первого Круга, кто-то стучал в ответ.

…

Утро пришло с запахом дыма и светом кристаллов, которые набирали яркость медленно, как набирает яркость рассвет за облаками.

Я вышел на крыльцо и первым делом пошёл к загону.

Трое из пяти красных пережили ночь. Двое, увы, нет. Старик с забитыми почками и молодой парень, у которого мицелий проник в перикард – оба ушли тихо, во сне, без боли, потому что боль требует работающей нервной системы, а их нервная система перестала функционировать раньше, чем остановилось сердце. Лайна обнаружила тела на рассвете. Кирена уже несла их к кострам.

Трое оставшихся дышали ровнее, чем вчера. Через витальное зрение я видел, как мицелий в их сосудах отступает: серебряный маркер работал, иммунная система набирала обороты, и чёрные нити распадались, как волокна мокрой бумаги, растворяясь в кровотоке – медленно, ненадёжно, но процесс шёл.

Жёлтые вставали. Не все, но четверо сидели на подстилках, щурились на свет и просили воды. Одна женщина, которая вчера не могла поднять голову, стояла у столба навеса, держась за него обеими руками, и смотрела на двор широко открытыми глазами, как человек, который проснулся в незнакомом месте и пытается понять, как сюда попал.

Лайна подошла к ней с кружкой. Женщина взяла кружку сама, обеими руками, неуверенно, расплёскивая, но сама. Лайна отвернулась, и я увидел, как по её щекам текут слёзы.

Я не стал подходить. Лайна не нуждалась в утешении – она нуждалась в минуте, когда никто не смотрит, и я дал ей эту минуту, отвернувшись к мастерской.

Аскер вышел на крыльцо. Утренний свет ложился на его лысую голову, и я заметил то, чего не замечал раньше – у старосты за последние сутки появились новые морщины.

Он посмотрел на меня.

– Когда Руфин вернётся, – сказал Аскер, – если вернётся, ему нужно будет что-то рассказать. О том, что здесь произошло. О тебе.

Он ждал, и ожидание было не пустым. Руфин – торговец, караванщик, связь Пепельного Корня с Каменным Узлом и дальше, с Изумрудным Сердцем. То, что он расскажет, определит репутацию деревни на годы вперёд. И Аскер, как политик до мозга костей, человек, который думал на три хода вперёд даже во время осады, хотел знать, какую версию событий создавать.

– Что ты хочешь, чтобы он рассказал? – спросил он.

Я подумал не долго, потому что ответ был простым, как все правильные ответы.

– Что в Пепельном Корне есть алхимик, что он варит настои, что деревня пережила Мор.

Аскер ждал продолжения.

– Больше ничего, – сказал я.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом уголки губ шевельнулись.

– Варган хочет с тобой поговорить, – сказал Аскер. – Когда будешь готов.

Он развернулся и ушёл. На пороге остановился, не оглядываясь, и добавил через плечо:

– Ты понимаешь, что «алхимик, который варит настои» – это одно. А то, что ты сделал за стеной – совершенно другое. И что рано или поздно Каменный Узел узнает не от Руфина, а от кого-нибудь из беженцев, которые видели, как мертвецы падали.

Он не ждал ответа и ушёл, оставив меня на крыльце с этим фактом.

Я смотрел на юг, где между стволами лежали последние несожжённые тела обращённых. Бран уже был там – видел его через «Эхо»: широкую фигуру со сломанными рёбрами, которая двигалась среди мёртвых деревьев и мёртвых людей с той упрямой, методичной энергией, которая не требовала ни здоровья, ни отдыха, а только решения продолжать. Рядом с ним работали шестеро из зелёных – таскали тела к кострам, подкидывали хворост, отворачивались от дыма.

Дым поднимался вверх, к кронам, к кристаллам, к свету, которого не видно с земли. Серые столбы, которые истончались, расходились и растворялись в ветвях, как растворяется боль, когда проходит достаточно времени.

Мор отступил. Деревня выстояла. Сорок пять человек из шестидесяти трёх, которые были здесь, когда я впервые открыл глаза на соломенном матрасе в доме мёртвого лекаря. Восемнадцать могил на кладбище до Мора. Ещё семь-восемь за время эпидемии и осады, включая Эдиса, раздавленного бревном, и двоих, умерших сегодня ночью. Минус беженцы, которые пришли из Развилки и которых не все переживут. Сколько останется? Сколько нужно, чтобы деревня была деревней, а не кладбищем с живыми сторожами?

Достаточно. Должно быть достаточно.

Я сел на ступеньку крыльца. Руки не дрожали. Утренний воздух пах дымом, мхом, сыростью и чем-то свежим, как пахнет земля после дождя. Подлесок начинал оживать.

А глубоко внизу, в темноте, которую никто не видел и не увидит ещё очень долго, что-то терпеливо ждало.

Павел Шимуро
Знахарь V

Глава 1

Четвёртое утро после коммутатора пахло горелым жиром.

Запах въелся во всё: в одежду, в стены мастерской, в солому подстилок, даже в воду, которую кипятили для питья. Густой, сладковатый, с металлической подкладкой, которую не давал ни жир, ни дерево, а мицелий, выгорающий из мёртвых тканей. Три дня сожжений, и нос научился отсекать этот фон, как мозг привыкает к гулу холодильника, но стоило выйти на крыльцо после ночи, и запах бил заново – плотный, осязаемый, как мокрая тряпка на лице.

Бран и его бригады дожигали последнюю партию. Восточный сектор – самый дальний, где обращённые лежали россыпью между стволами, те, что шли с юго-востока и не добрались до стен. Дым поднимался пятью столбами, серыми и жирными, и ветер сносил их к югу, в мёртвый лес, откуда они пришли.

Я стоял у Обугленного Корня и считал лица.

Сорок три. После вчерашней смерти в загоне, после двоих, ушедших первой ночью, после Эдиса и тех, кого я не успел спасти, число остановилось на сорока трёх, и сейчас эти сорок три собирались у чёрного пня посреди деревни, и каждый нёс с собой что-нибудь: табуретку, чурбан, кусок бревна. Совет не требовал формальности. Совет требовал места, куда можно сесть, потому что стоять подолгу большинство уже не могло.

Аскер пришёл первым, как всегда. Встал у пня, скрестив руки на груди, и молча ждал, пока соберутся остальные.

Варган стоял справа от пня без палки, широко расставив ноги, перенося вес на здоровую правую. Левое бедро он берёг так осторожно, что стороннему наблюдателю, казалось бы, что это просто поза, привычка.

Он мог ходить. Мог даже бежать, если придётся. Но каждый четвёртый шаг давался с микрозадержкой, которую Варган компенсировал наклоном корпуса, и через неделю, если не заняться реабилитацией, компенсация превратится в хромоту, а хромота – приговор для охотника.

Бран подошёл последним, прямо с костров. Сел на бревно рядом с Киреной, и та чуть подвинулась, давая ему место. Движение было коротким и привычным – жест людей, которые провели бок о бок трое суток, перетаскивая трупы. Перевязка на рёбрах сбилась, край ткани выглядывал из-под рубахи, и я мысленно пометил: перевяжу после совета. Сращение на сорока процентах, рёбра третье и четвёртое, и если он продолжит таскать тела по двадцать-тридцать килограмм, повторный перелом – вопрос дней, а не недель.

Лайна сидела на земле, потому что у неё не было сил нести табуретку. Она не спала третью ночь, и это было видно без всякого витального зрения: тёмные круги под глазами, серый цвет кожи, мелкий тремор пальцев, когда она пыталась заправить волосы за ухо.

Контур работал фоном, и я отпустил его, пусть сканирует – привычка, появившаяся после прорыва Первого Круга: тело считывало витальные данные окружающих автоматически, как глаз считывает расстояние до предмета. Я не мог это выключить и не хотел.

ДИАГНОСТИКА (пассивная, фоновая).

Бран: перелом рёбер III–IV, сращение 40 %.

Ограничение: подъём 15 кг – риск повторного перелома.

Варган: – рубцовая контрактура.

Прогноз: 70 % подвижности без реабилитации.

Аскер: пароксизмальная аритмия. Не угрожает.

Мониторинг рекомендован.

Золотые буквы мелькнули и погасли. Я запомнил, не записал. Озвучивать – точно нет. Ни Варган, ни Бран, ни тем более Аскер не нуждались в том, чтобы кто-то вслух перечислял их слабости перед остальными. Это мой способ заботиться молча, через цифры, через план, который я выстраивал в голове для каждого из них, не спрашивая разрешения.

Аскер поднял ладонь и двор мгновенно затих:

– Сорок три, – сказал он. – Двадцать три из них могут работать. Одиннадцать выздоравливают. Двое в тяжёлом состоянии. Семеро – дети и старики, которые едят, но не производят. Это наш счёт, и он не изменится в лучшую сторону, если мы будем сидеть за стеной и ждать.

Он помолчал. Обвёл взглядом двор – не лица, а именно двор, пустые грядки, закопчённый амбар, загон с соломенными подстилками, колодец с деревянной крышкой, которую я запечатал смолой три дня назад.

– Еды хватит на два дня. Грибы кончились. Вяленое мясо – двадцать восемь полос, по шесть-семь на день, если делить на всех. Олень один – резать его, значит потерять единственную тягловую скотину. – Он чуть повернул голову к колодцу. – Вода.

Последнее слово повисло в воздухе, как запах дыма.

– Вода отравлена, – сказал я, – Я проверял колодец вчера через витальное зрение. Мицелий разложился, но продукты распада остались. Кипячение убьёт бактерии, но не уберёт химию. Пить из колодца – медленное отравление, почки откажут через две-три недели.

Кирена, до этого молчавшая, негромко спросила:

– Когда он очистится сам?

– Если подземный горизонт не заражён, то через месяц, может, два. Если заражён… – я не стал договаривать. Все поняли.

– Источник Наро, – сказал Варган. Он знал про расщелину, знал про чистый ключ, бивший из скальной трещины четыре часа ходьбы к юго-западу. Наро оставил метки, и мы нашли его ещё до осады, во время первой экспедиции.

– Да, – подтвердил я. – Скальная трещина, питание из глубинного горизонта, ниже Кровяных Жил. Мор туда не добрался. Четыре часа туда, четыре обратно, один человек унесёт двадцать литров, если есть бурдюки.

– Бурдюки есть, – Кирена кивнула. – Четыре штуки, из шкуры Трёхпалой. Шестьдесят литров, если все заполнить.

– Тогда трое, – Аскер повернулся к Варгану. – Тарек?

– Тарек и двое зелёных, – ответил Варган. – Туда по ручью, обратно по Корневой Тропе. Засветло управятся, если выйдут через час.

Я добавил:

– Заодно разведка. Тропа на север ведёт к Каменному Узлу – нам нужно знать, проходима ли она. Руфин молчит месяц, караван не пришёл, связь нулевая. Если торговый путь мёртв, нам придётся искать альтернативу.

Аскер слушал, чуть наклонив голову. Потом посмотрел на меня и сказал:

– Ты остаёшься.

Я кивнул. Он прав, и мы оба это знали. Двое красных в загоне, одиннадцать жёлтых, культура плесени, которую нужно обслуживать, и сорок три человека, для которых я был единственным, кто стоял между ними и следующей смертью. Выйти за стену на восемь часов – роскошь, которую деревня не могла себе позволить.

– Я выйду на охоту, – сказал Варган.

Аскер повернулся к нему. Бран поднял голову. Кирена замерла. Лайна моргнула и посмотрела на Варгана так, будто он сказал что-то на незнакомом языке.

– Бедро, – сказал Аскер.

– Бедро держит. – Варган чуть двинул левой ногой, перенёс на неё вес и тут же вернул обратно. Движение было быстрым, но я заметил, как на долю секунды побелели костяшки пальцев на его руке. – Ловушки ещё стоят, южный ряд. Проверю их и пройду к водопою у восточного ручья. Мелкая дичь туда уже вернулась, я слышал её ночью.

– Один? – спросила Кирена.

– Один быстрее. А людей у нас нет. – Он посмотрел на неё без вызова, без бравады, просто констатировал. – Тарек на разведке, у Дрена рёбра сломаны. Остальные охотники или мертвы, или еле ходят. Кто пойдёт?

Никто не ответил.

– Бран, – Аскер повернулся к кузнецу. – Сжигание?

– К вечеру закончим. Восточный сектор последний. Завтра уже зачистка: обойти периметр, проверить, не осталось ли тел в кустарнике.

– Лайна, на тебе пациенты. Кирена займётся координацией. Горт в мастерской, – Аскер перечислял, и каждое имя звучало как гвоздь, вбитый в доску распределения. – Остальные зелёные на бригады Брана. Дети и старики, на вас сбор грибов внутри периметра, если найдутся.

Он опустил руку, и совет закончился. Люди начали вставать и расходиться молча, по своим задачам. Деревня функционировала, как организм после тяжёлой операции: каждое движение осознанное, каждый калорий на счету, каждый час, как маленькая победа над инерцией вымирания.

Я задержался у пня. Варган уходил к южным воротам, и я смотрел на его спину, на то, как он ставит левую ногу чуть шире обычного, чуть осторожнее, с едва заметным наклоном корпуса вправо. Охотник, идущий в лес с мышцей, которая работает на семьдесят процентов.

Я мог бы его остановить. Мог бы сказать: рубцовая контрактура, реабилитация три недели, без неё – хромота, с хромотой придёт инвалидность. Мог бы назвать латинские термины, которые здесь не значили ничего, и нарисовать на черепке схему мышечных волокон, и объяснить, что каждый шаг без разминки – это микротравма, которая закрепляет ограничение.

Не сказал. Потому что Варган знал своё тело лучше, чем я знал свои латинские термины, и шёл не от безрассудства, а от понимания, простого и жестокого: сорок три рта, два дня еды, один охотник на ногах.

…

Мастерская встретила меня привычным запахом, но к нему добавился новый оттенок, который замечал последние двое суток: что-то свежее, почти озоновое, идущее от самого контура, когда я позволял ему работать вхолостую. Запах чистой энергии, если у энергии бывает запах. Скорее всего, озон, образующийся от микроэлектрических разрядов в тканях. Интересный побочный эффект Первого Круга, который заслуживал отдельной записи на черепке, но сейчас было не до черепков.

Горт уже расставил склянки на рабочем столе, ведь это его утренний ритуал, ставший автоматическим. Грибной бульон – четыре порции, мутно-жёлтый, с характерным пенициллиновым запахом. Ивовая кора, нарезанная полосками – двенадцать штук. Горшок с культурой Наро стоял в углу, накрытый тканью, и я подошёл к нему первым делом, как подходил каждое утро, проверить, жива ли.

Снял ткань. Концентрические кольца плесени расширились за ночь – полмиллиметра, может, чуть больше. Обычный прирост, который давал одну варку бульона раз в пять-шесть дней, и этого хватало, когда пациентов было пятеро, но теперь, когда каждый день мог принести новых больных, «раз в пять-шесть дней» звучало как приговор.

Я положил ладонь рядом с горшком. Контур откликнулся мгновенно привычным теплом в груди, и Рубцовый Узел отозвался один раз – коротко, как удар камертона. Энергия пошла по знакомому маршруту.

Прошлой ночью, на крыше, когда я не мог уснуть и считал кристаллы в ветвях, положил ладонь на камень и попробовал кое-что – направить поток не по контуру циркуляции, а за его пределы, через точку контакта в объект. Камень нагрелся. Три секунды, радиус восемь сантиметров, температура градусов пятьдесят, может, шестьдесят. Ничего впечатляющего. Я не мог расплавить металл или поджечь дерево, но мог контролировать тепло с точностью, недоступной ни одному костру.

Теперь я хотел проверить, что этот контролируемый поток делает с живой органикой.

Ладонь легла на край горшка. Глина была прохладной и шершавой, и через неё я чувствовал то, что не чувствовал руками – витальную сигнатуру плесени, слабую, ритмичную, как пульс насекомого. Культура жила, и жила медленно, в своём темпе, который определялся температурой, влажностью и запасом питательной среды на жировой основе.

Я пустил поток. Энергия прошла через глину, через жировой субстрат и коснулась мицелия.

Реакция была мгновенной.

Я увидел, как тусклая сигнатура плесени вспыхнула. Кольца роста начали двигаться видимо, в реальном времени, край колонии продвигался по субстрату, выбрасывая новые гифы, каждая из которых ветвилась, удлинялась, захватывала свежий участок жировой среды.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута.

Я отнял руку. Край колонии продвинулся на два миллиметра – суточная норма за шестьдесят секунд!

РЕЗОНАНСНАЯ СТИМУЛЯЦИЯ (новая техника).

Эффект: ×48 скорость роста при контактном потоке.

Длительность воздействия: 1 мин.

Расход энергии: 4 % от полного контура.

Ограничение: перестимуляция (3 мин) =

гибель культуры от истощения субстрата.

Применение: ускоренное выращивание

лекарственных культур.

Три минуты – это условный потолок. Плесень, разогнанная до ошеломительной скорости, сожрёт питательную среду за три минуты и погибнет от голода, как двигатель, которому дали полный газ на пустом баке.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать масштаб. Потом я накрыл горшок тканью и сел на табуретку.

Грибной бульон – сейчас единственный антибиотик, который у нас был. Единственное средство, способное подавить бактериальную компоненту Мора, когда мицелий уже мёртв, а вторичная инфекция ещё жива. До сегодняшнего дня я экономил его каплями, буквально каплями, растягивая недельную варку на пятерых пациентов. Теперь мог позволить себе лечить, а не только поддерживать.

Я взял кусок ивовой коры со стола. Полоска длиной с ладонь, сухая, жёсткая, свёрнутая в трубку. Салицин, гликозид, аналог аспирина.

Что если?..

Положил кору на ладонь и пустил поток. Температура в точке контакта поднялась медленно: тридцать пять, сорок, сорок пять. Витальное зрение показывало, как структура коры реагирует на нагрев: клеточные стенки размягчаются, межклеточные каналы расширяются, и гликозиды начинают выходить из клеток в межклеточное пространство. При сорока пяти градусах, не при ста.

Потому что контактный нагрев был другим – огонь нагревает снаружи внутрь, неравномерно, с градиентом температуры от поверхности к сердцевине. Контур нагревал изнутри, равномерно, каждую клетку одновременно.

Через минуту кора в моей руке размягчилась, и на коже выступила влага – прозрачная, с горьковатым запахом, характерным для салицина. Я слизнул каплю с тыльной стороны ладони. Горечь была чистой, без примеси танинов, которые обычно давали побочный вкус при кипячении, потому что танины разрушаются при семидесяти градусах, а я не поднимал температуру выше пятидесяти.

Выход активного вещества выше на двадцать процентов минимум. Ладонь, контур, контроль и экстракт, которого хватит на двух пациентов вместо одного.

Пальцы покалывало. Я посмотрел на ладонь и увидел, что капилляры в коже расширены, приток крови увеличен, тело компенсирует энергозатраты. Шесть процентов контура ушло на минуту контактной экстракции. Плесень съела четыре процента. Итого десять за утро, и лёгкая усталость в руке, похожая на ту, что бывает после долгого письма.

Тридцать циклов до полной усталости контура. Тридцать минут полезной работы в день, если тратить по минуте на операцию. Не бесконечность, но достаточно, чтобы изменить расклад.

Я достал черепок и заострённую палочку. Запись номер шесть в моей библиотеке:

Контактный нагрев. Резонансная стимуляция. Ограничения: 3 мин для культур (истощение среды), 6 % контура на мин экстракции. Суммарный ресурс: ~30 мин/день. Применение: ускоренный рост плесени, мягкая экстракция гликозидов, прижигание ран (теоретич.), активация ингредиентов без огня.

Горт стоял у двери и смотрел на меня. Я не слышал, когда он вошёл, но по его лицу понял, что стоит давно. Он держал в руках миску с водой и тряпку, и застыл на полушаге, глядя, как кора размягчается в моей ладони без видимой причины.

– Это новое, – сказал он.

– Да.

– После той ночи. После пня.

– Да, – повторил я. – Многое изменилось.

Горт кивнул. Поставил миску на стол, подошёл и молча посмотрел на горшок с плесенью, потом на кору в моей руке, потом на черепок с записью. Я видел, как он складывает факты – медленно, обстоятельно, без той скорости, к которой я привык в прежней жизни, зато без ошибок.

– Бульон будет чаще, – сказал он.

– Каждые два дня. Если я буду стимулировать культуру раз в сутки.

Горт снова кивнул, потом его лицо изменилось. Он работал в мастерской каждый день. Он знал, сколько бульона осталось, и знал, что его не хватит, и считал дни, как я считал пульс – непрерывно, фоном, в каждую свободную секунду.

– Горт, – сказал я, и он посмотрел на меня, ожидая. – Из красных. Что Лайна передала?

Лицо снова стало неподвижным.

– Женщина перестала дышать двадцать минут назад. Лайна пыталась, но сердце не запустилось. Кирена уже понесла тело к костру.

Я закрыл глаза. Через «Эхо» потянулся к загону. Два витальных контура вместо трёх – слабые, неровные, но живые. У третьего – пустота, остывающий след на соломенной подстилке, который через час растворится без следа.

Сорок два.

– Перевяжи Брана, – сказал я, открывая глаза. – Скажи ему, чтобы не поднимал больше пятнадцати килограмм. Если ребро сломается повторно, осколок может пробить плевру, и тогда у нас будет ещё один пациент, которого я не смогу вылечить без хирургических инструментов.

Горт взял миску и ушёл. Дверь закрылась, и я остался один в мастерской, в запахе плесени и угля, и смотрел на горшок Наро, который тускло поблёскивал в свете кристалла.

Сорок два – число, которое ещё вчера было сорок три, а позавчера сорок пять.

Я встал, убрал черепок на полку, проверил температуру бульона в склянках прикосновением и вышел к пациентам.

…

Тарек вернулся на шесть часов раньше, чем должен был.

Я услышал его по звуку шагов. Потом раздались голоса – не один, а несколько – тихие, измученные, с той вязкой хрипотцой, которая появляется у людей, долго идущих без воды.

Я стоял у загона, проверяя двух оставшихся красных, когда крикнул дозорный с восточной вышки:

– У ворот! Тарек! И с ним… люди!

Я поднялся на стену раньше Аскера. Лестница, приставленная к внутренней стороне частокола, скрипнула под ногами, и я схватился за верхнее бревно, подтягиваясь, пока не увидел то, что было снаружи.

Тарек стоял в тридцати шагах от ворот, и по тому, как он держал оружие я понял: он не привёл врагов. За ним, нет, не за ним, а вокруг него, потому что он выстроил их полукругом, прикрывая тыл.

Три женщины. Одна из них с животом, таким большим, что первая мысль была: как она вообще прошла лесную тропу? Третий триместр, не меньше тридцати четырёх недель, если судить по объёму. Она стояла, широко расставив ноги, прижимая обе руки к пояснице, и по её лицу текли не слёзы, а пот – густой, обильный, смешанный с грязью.

Старик с провалившимися щеками, седые клочья волос на облезлой голове. Он сидел на земле, привалившись к стволу дерева, и не пытался встать. Двое детей – мальчик и девочка, восемь-десять лет, стояли рядом с ним, вцепившись друг в друга и смотрели на стену снизу вверх глазами, в которых не было ни страха, ни надежды, а только усталость.

И мужчина – крупный, сутулый, с девочкой на руках. Девочка не шевелилась. Голова свесилась набок, рука болталась, как у тряпичной куклы. Мужчина стоял ровно и смотрел на ворота, и в его взгляде я прочитал то, что видел сотни раз в приёмных покоях скорой помощи – абсолютную, каменную решимость человека, который дошёл до точки и не собирается делать ни шага назад.

Я включил витальное зрение.

«Эхо структуры» развернулось веером, накрывая всех семерых, и информация хлынула, как хлещет вода из прорванной трубы.

Мужчина с девочкой. Его кровь чистая, ритмичная, без единого следа мицелия. Природная резистентность, как у Брана: есть такие люди, один на сорок-пятьдесят, у которых иммунная система распознаёт споры Мора и уничтожает их до прорастания. Он здоров безусловно, независимо от того, сколько дней нёс на руках ребёнка, чья кровь была совсем другой.

Девочка. Ранняя красная. Мицелий в перикарде, тонкая сеть чёрных нитей, обвивших сердечную сумку, как плющ обвивает ствол. Сердце билось, но каждый удар преодолевал сопротивление, и ритм был неровным, с провалами и рывками. Без координирующей сети мицелий не рос, не расползался, но и не отступал – сидел на месте, как паразит, потерявший хозяина, но не потерявший хватку. Двое суток. Может, трое, если сердце крепче, чем выглядит.

Беременная. Ранняя жёлтая стадия. Мицелий в подмышечных лимфоузлах, в паховых, в подколенных, лимфатическая система – первая линия обороны, которая приняла на себя удар и пока держала. Плод, слава богу, чист – плацентарный барьер работал, но я видел, как нити подбираются к маточным артериям, и прикинул: неделя, максимум десять дней, прежде чем мицелий найдёт лазейку.

Старик. Запущенная жёлтая, почти на грани перехода. Почки работали на тридцать процентов, мицелий забил клубочковые капилляры, и кровь фильтровалась так плохо, что я чувствовал токсины через «Эхо» – горькие, тяжёлые, растекающиеся по телу.

Дети в инкубационном периоде. Два-три дня до первых симптомов. Мицелий был в них, уже прорастал, но пока не добрался до крупных сосудов.

Семь человек, только один здоровый. Шесть в разных стадиях болезни, которая убила двести человек за последний месяц.

Аскер встал рядом со мной на стене. Я почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги. Он не спросил вслух, но видел боковым зрением, как он повернул голову ко мне и ждал.

– Внутрь нельзя, – сказал я. Тихо, чтобы те, внизу, не слышали. – У шестерых Мор. Без управляющей сети мицелий не опасен для здоровых в обычных условиях, но если носитель ослабнет, споры активируются автономно. Карантин. Лагерь за стеной.

Аскер смотрел вниз на беременную, которая стояла, прижимая руки к пояснице; на детей, вцепившихся друг в друга; на мужчину с девочкой, которая не шевелилась.

– Как две недели назад, – сказал он.

– Именно. Только теперь нет армии мертвецов снаружи.

– Но и ресурсов нет, – закончил Аскер.

Внизу мужчина поднял голову. Он увидел нас на стене и заговорил. Голос у него был ровный, без дрожи.

– Меня зовут Кейн. Мы из Корневого Излома. Деревня мертва. Из восьмидесяти выжили одиннадцать, четверо умерли по дороге. Мы шли четыре дня.

Он переложил девочку на другую руку. Она была маленькой, лет шести, в грязной рубашке, босая, и её ноги висели безвольно, как висят ноги у спящих или потерявших сознание.

– Мор пришёл через корни. Грибница проросла в колодцы, в подвалы. Обращённые вставали каждую ночь. У нас не было стен, только живая изгородь. – Он сделал паузу, и я увидел, как мышцы на его шее натянулись, удерживая что-то, что рвалось наружу. Потом мышцы расслабились – он справился. – Она не моя дочь. Я не знаю, чья – нашёл её в канаве на окраине, ещё тёплую.

Беременная подняла глаза на стену. Она не просила – она просто смотрела и в этом взгляде было то, от чего у меня перехватило горло: полное, спокойное отсутствие ожиданий. Она не ждала помощи. Она уже не ждала ничего. Она просто стояла, потому что идти дальше было некуда, и если стена не откроется, она ляжет здесь, у этой стены, и это будет конец.

Я спустился по лестнице. Подошёл к воротам, но не открыл их, вместо этого позвал Горта.

Он появился через минуту с сумкой через плечо. Он всегда носил сумку, с тех пор как стал моим ассистентом, потому что никогда не знал, что понадобится в следующую минуту. Я отдал ему три склянки через щель между створками ворот.

– Грибной бульон, всем троим взрослым женщинам, по полпорции. Ивовый отвар дай старику и детям мелкими глотками, не больше чашки за раз. Гирудин девочке – полная доза, сейчас.

Горт взял склянки и посмотрел на меня. В его глазах был вопрос, который он, впрочем, не задал.

– Да, это последний гирудин, – сказал я. – Пиявок больше нет. Когда эта склянка опустеет, антикоагулянта не будет ни для кого.

Горт вышел за ворота. Я смотрел через щель, как он подходит к Кейну, как передаёт склянки, как объясняет дозировку – ровно, чётко, тем голосом, которому я его учил: без лишних слов, без эмоций, только инструкция. Кейн слушал и кивал, и руки у него не дрожали, и девочку он держал так же крепко, как держал всю дорогу, четыре дня по лесным тропам.

Зелёный: 1 (Кейн – природная резистентность).

Жёлтый ранний: 3 (женщины, дети – прогноз 70–80 %).

Жёлтый поздний: 2 (старик, беременная – прогноз 40–50 %).

Красный ранний: 1 (девочка – прогноз 15 % без серебра).

Ресурсы: КРИТИЧЕСКИ НЕДОСТАТОЧНЫ.

Рекомендация: экспедиция к источнику ресурсов

в течение 24 часов.

Система не уточняла, к какому именно источнику, потому что Система не знала того, что знал я: расщелина Наро даст воду, но не серебряную траву. Серебряная трава росла в одном месте – в чаше у Больной Жилы, четыре часа ходьбы через газовые карманы, гнёзда шестилапых и сто двадцать метров мёртвой зоны. И даже если я дойду, даже если соберу стебли и сварю концентрат, одна капля – аварийная, на одну пациентку, на которую не хватило бы и литра.

Девочке на руках Кейна оставалось двое суток.

Горт вернулся за ворота. Створки сомкнулись. Засов лёг на место.

Я поднялся на стену и посмотрел вниз на то, как Кейн укладывает девочку на свою куртку, расстеленную прямо на земле. Как беременная садится рядом, медленно и тяжело, и опирается спиной о ствол дерева, и закрывает глаза. Как дети жмутся к старику, и старик обнимает их, и руки у него трясутся, но не от слабости, а от того, что он наконец перестал идти и тело отпустило всё, что держало.

Кейн поднял голову и посмотрел на меня через тридцать шагов, через стену, через всё, что нас разделяло.

– Нам сказали, здесь есть лекарь, – сказал он.

Я не ответил на его слова.

Вместо ответа я сел на стену и положил ладони на колени. Контур пульсировал ровно и привычно, и через «Эхо» я чувствовал всех: двух красных в загоне, одиннадцать жёлтых под навесом, сорок два сердца внутри стен и семь снаружи. Сорок девять, если считать всех. Сорок девять ударов, каждый из которых отсчитывал время, которого у меня не было.