Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

– Даниил.

Я обернулся.

– Наталья Сергеевна, говоришь? – он достал из кармана красный карандаш и повертел его в пальцах. – Ладно. Посмотрим, как далеко нас заведёт терпение.

– Куда дальше, чем страх, – ответил я и вышел.

***

Поместье Никитиных. Вечер

Георгий Викторович Никитин сидел во главе стола и смотрел на свою семью.

Александр приехал утром, без предупреждения, что само по себе было необычно – старший сын всегда звонил заранее, уточнял время, согласовывал визит, словно приезжал не к отцу, а на приём к министру. Но сегодня он просто появился на пороге, держа за руку Наталью, и по его лицу Георгий сразу понял, что случилось что-то хорошее.

Новость о беременности сообщила Наталья. Она сказала это просто, без театральных пауз и лишних слов, как говорят о вещах по-настоящему важных, и за столом повисла тишина.

Первым отреагировал Роман. Младший сын встал, обошёл стол, обнял Наталью и сказал Александру что-то тихое, отчего тот рассмеялся и хлопнул брата по плечу. Георгий смотрел на эту сцену и чувствовал, как в горле встаёт ком. Год назад Роман должен был жениться на Наталье, и эта ситуация могла бы стать источником вечной вражды между братьями, но вместо этого младший сын искренне радовался за старшего, и в этой искренности не было ни капли фальши.

Жена Георгия вскочила из-за стола и бросилась к Наталье. Посыпались вопросы, на которые невозможно было ответить, потому что следующий начинался раньше, чем заканчивался предыдущий: когда срок, мальчик или девочка, как себя чувствуешь, что говорит врач, ты ведь не поднимаешь тяжёлое, а витамины пьёшь, а Александр за тобой ухаживает, а если не ухаживает то я ему устрою.

Александр поднял руки в шутливой капитуляции и сказал, что ухаживает, честное слово, и даже научился варить бульон, после чего жена Георгия схватилась за сердце и заявила, что бульон Александра она в жизни не позволит давать своему внуку и что завтра же пришлёт к ним в поместье своего личного повара.

Георгий молча сидел и улыбался. Он не вступал в разговор, не задавал вопросов и не давал советов. Он просто смотрел.

Год назад Александр командовал ротой на австрийской границе и приезжал домой по редким праздникам, худой, молчаливый, с тем взглядом, который Георгий слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале после первой африканской кампании. Роман же год назад нанимал откровенных бандитов, позорил род Никитиных на каждом углу и был живым воплощением всего, что Георгий презирал в молодой аристократии. А Наталья была заложницей чужих амбиций – девушка, которую похитили с собственной свадьбы и едва не убили из-за чужих интриг.

И вот теперь Александр смеялся, Роман обнимал жену брата, жена засыпала всех вопросами, а Наталья светилась тем спокойным светом, который бывает только у женщин, знающих что внутри них растёт новая жизнь.

Георгий откинулся на спинку стула и подумал о том, что у этого чуда есть имя. Даниил Уваров. Именно этот юноша, которому едва исполнилось двадцать, стал катализатором перемен в семье Никитиных. Он помог организовать свадьбу Александра и Натальи. Он спас Наталью, когда её похитили, рискуя собственной жизнью. Он дал отпор Роману, и именно после этого Георгий наконец прозрел и решился на то, что давно назрело – отправил младшего сына на войну, подальше от столичных соблазнов и дурных компаний. И это сработало. Роман вернулся другим человеком, и Георгий впервые в жизни мог сказать, что по-настоящему гордится обоими сыновьями.

Но улыбка медленно сползла с лица графа.

Уваров. Тот самый Уваров, который подарил его семье эту идиллию, теперь грозил отнять идиллию у всей страны. Претензии на трон, какими бы справедливыми они ни были, а Георгий, в отличие от многих, допускал что они могут быть справедливыми, это гражданская война. Не завтра, так через месяц. Не через месяц, так через полгода. Но неизбежно.

Георгий Никитин был потомственным военным в четвёртом поколении. Его прадед брал Варшаву, дед стоял под Мукденом, отец командовал дивизией в Пятой Великой войне. Никитины воевали всегда, это было в их крови, в их родовом даре, в самой сути их фамилии. Но при всём этом, а может именно поэтому, Георгий больше всего на свете ненавидел войну. Он видел её слишком близко, чтобы романтизировать, и знал слишком хорошо, чтобы желать.

Но хуже любой войны была война внутренняя. Братоубийство, раскол, русские против русских – это был путь, с которого не возвращаются. Страна, пережившая гражданскую войну, не восстанавливается полностью никогда. Шрамы остаются на поколения, и Георгий знал это не из учебников, а из семейных архивов, в которых целые ветви рода Никитиных обрывались после давних смут.

Он старательно не выбирал сторону. Молчал, когда Меньшиков прощупывал почву. Молчал, когда Орлов спрашивал совета. Молчал, когда собственные офицеры обсуждали Уварова в курилках, одни с восхищением, другие с презрением. Молчал, потому что любой его выбор приближал войну, а молчание хотя бы давало иллюзию того, что её можно избежать.

Но с каждым днём эта иллюзия становилась всё тоньше. Раскол нарастал, и Георгий видел это по глазам своих людей, по разговорам в офицерских клубах, по тому как менялся тон рапортов и докладных записок. Армия делилась, медленно и неотвратимо, и остановить это не мог уже никто.

И ещё он видел, что Уваров побеждает. Не силой и не оружием – общественным мнением, поддержкой, той самой народной любовью, которую невозможно купить или приказать. За ним вставали аристократы, за ним шли простые люди, и с каждым днём чаша весов склонялась всё сильнее.

Именно поэтому Георгий всё чаще возвращался к одной и той же мысли: может, стоит поддержать Уварова. Не потому что он хотел оказаться на стороне победителя – карьеризм и приспособленчество были для Никитина хуже дезертирства. А потому что если преимущество одной стороны будет подавляющим, то конфликт, возможно, закончится быстро. Без крови, без осад, без братских могил. Чем больше силы за Уваровым, тем меньше шансов что кто-то решится воевать, и тем больше шансов что всё решится за столом переговоров, а не на поле боя.

Это была надежда, и Георгий понимал её хрупкость. Но ничего другого у него не оставалось.

– Отец, ты чего задумался? – голос Романа вернул его в реальность. – Тебе налить?

Георгий моргнул и посмотрел на младшего сына, который стоял рядом с бутылкой вина и улыбался. За его спиной жена продолжала засыпать Наталью вопросами, а Александр сидел рядом с женой и держал её за руку.

– Наливай, – кивнул Георгий и поднял бокал. – За моего внука.

– Или внучку, – поправила жена, не отрываясь от допроса Натальи.

– За моего внука, – с нажимом повторил Георгий и все рассмеялись.

В этот момент дверь столовой распахнулась и в зал вбежал слуга. Его лицо было белым и он, забыв все правила приличия, выпалил прямо с порога:

– Ваше сиятельство, вас срочно к телефону! Из министерства обороны!

За столом стало тихо. Жена замолчала на полуслове, Наталья сжала руку Александра, а Роман медленно поставил бутылку на стол.

Георгий поднялся, аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и вышел из столовой. Телефонный аппарат стоял в кабинете, и пока Георгий шёл по коридору, он слышал за спиной мёртвую тишину – семья ждала, затаив дыхание.

Он снял трубку и выслушал сбивчивый доклад одного из генералов. С каждым словом в трубке лицо Георгия становилось всё неподвижнее, а рука, сжимающая трубку, побелела в костяшках. Он задал два коротких вопроса, получил два коротких ответа, положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стену перед собой.

Потом вернулся в столовую. Четыре пары глаз уставились на него.

– Что такое, отец? – спросил Роман, первым заметив стеклянный взгляд графа.

Георгий не сразу ответил. Он стоял в дверном проёме, и идиллия, которой он любовался минуту назад казалась теперь чем-то бесконечно далёким и хрупким.

Он медленно повернулся к сыну и тихо произнёс:

– Кажется, началось.

Глава 21

Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее

Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.

Впрочем, преданиям в этом зале верили ровно до тех пор, пока они не мешали делать деньги.

– Господа, я повторяю в третий раз и могу повторить в тридцатый: это не наша война, – купец Савельев, грузный мужчина с густой бородой и перстнями на каждом пальце, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший к тому, что его слушают. – Пускай они там сами варятся в своём котле интриг. Петербург – это столица, а столица – это змеиная яма, в которую лезут только дураки и честолюбцы. Мы – ни то ни другое.

По залу прокатился одобрительный гул. Несколько купцов застучали ладонями по столу в знак согласия.

– Это уже не первая попытка переворота и не последняя, – продолжал Савельев, оглядывая собравшихся. – И каждый раз находились те, кто бросался поддерживать одну из сторон, а потом терял всё, когда побеждала другая. А Москва стояла и стоять будет, потому что мы не лезем в чужие дрязги. Более того, это отличный повод для нас заработать. Пока они там грызутся, мы скупаем активы по дешёвке!

– Верно! – крикнул кто-то из дальнего конца стола.

– Пусть хоть десять императоров сменится, деньги – вечны! – поддержал другой.

Морозов слушал всё это, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, и с каждым словом Савельева его лицо наливалось краской. Когда одобрительные выкрики стихли, он поднялся. Стул за его спиной отъехал и с грохотом ударился о стену. Морозов был человеком крупным, и когда он вставал, это замечали все.

– Заработать, – повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Савельев поморщился. – Заработать! Вот оно что, значит. Страна трещит по швам, а мы будем скупать активы по дешёвке. Молодцы, нечего сказать. Отцы и деды наши нами бы гордились.

– Михаил, не надо тут пафосных речей, – поморщился Савельев. – Мы люди деловые, давайте по существу.

– По существу? – Морозов ударил кулаком по столу и несколько чашек подпрыгнули на блюдцах. – Вот тебе по существу, Фёдор! Москва – крупнейший город империи. Богатейший. Мы кормим половину страны, одеваем армию, строим заводы и дороги. И при всём этом нас не слушают! Не спрашивают! Даже не считают нужным уведомить, когда принимают решения, которые касаются наших людей и наших денег!

– Ну и что? – пожал плечами Савельев. – Зато нас и не трогают.

– Не трогают! – Морозов развёл руками так широко, что сидящие рядом отшатнулись. – Да они нас просто не замечают! Для Петербурга мы – огромный денежный кошелёк, из которого можно тянуть сколько влезет! Они знают, что мы уткнём головы в песок и не будем высовываться, поэтому и считают что вправе решать судьбу страны, не считаясь с нашим мнением! Когда последний раз кто-то из Петербурга спрашивал у Москвы, чего она хочет? Когда?!

В зале повисла тишина. Морозов обвёл зал тяжёлым взглядом.

– Я вам скажу когда. Никогда. Потому что они привыкли, что мы молчим. Привыкли, что мы считаем барыши, пока они решают, кому править. А мы молчим и молчим, и с каждым годом нас слышат всё меньше, потому что зачем слушать того, кто не открывает рта?

– Морозов, ты предлагаешь нам лезть в драку, в которой мы можем потерять всё, – подал голос Кузнецов, молодой промышленник, владевший тремя заводами на Урале. – У нас нет армии, нет политического влияния в столице. Что мы можем?

– Мы можем показать, что мы есть! – рявкнул Морозов. – Что Москва – это не сундук с деньгами, а город, за которым стоят люди! Люди, которые хотят решать судьбу своей страны и готовы нести за это ответственность!

– Красивые слова, – раздался негромкий голос из дальнего угла стола.

Все обернулись. Старый боярин Демидов, который всё это время молчал и пил чай из блюдца по старинке, аккуратно поставил чашку и посмотрел на Морозова. Демидову было за восемьдесят, он помнил три смены правительства и пережил два покушения, и когда он открывал рот, зал замолкал.

– Красивые слова, Михаил Игнатович, – повторил Демидов. – Но я за свою жизнь слышал красивых слов столько, что ими можно вымостить дорогу до Владивостока. Меня интересует другое. Что конкретно вы предлагаете?

Морозов выпрямился и посмотрел старику прямо в глаза:

– Я предлагаю идти на Петербург.

Зал взорвался. Кто-то вскочил, кто-то закричал, Савельев схватился за голову. Морозов поднял руку и переждал шум.

– Не воевать! – громыхнул он, перекрывая гвалт. – Слушайте меня! Не воевать – показать! Показать, что Москва пришла и с нашим мнением надо считаться. Мы соберём колонну, мы войдём в столицу и мы сядем за стол. Не как просители, а как равные. Чтобы каждый в этой стране видел: Москва больше не молчит.

– С колонной? – Кузнецов побледнел. – Какой колонной?

– А вы думали я на извозчике приеду? – усмехнулся Морозов. – У меня три завода, на которых стоит техника, и люди, готовые за мной пойти. У Семёнова – небольшая армия. У Белозёрова – охранные дружины. Мы соберём колонну, которую будет видно из космоса, и пусть попробуют нас не заметить.

– Это безумие, – прошептал Савельев.

– Это Москва! – отрезал Морозов. – Безумие – это сидеть и ждать, пока за нас всё решат!

Демидов долго молчал, глядя на Морозова из-под кустистых бровей. Потом перевёл взгляд на Савельева, на Кузнецова, на остальных, и в его старых, выцветших глазах промелькнуло что-то, чего там не было уже очень давно.

– Знаете, Михаил Игнатович, – медленно произнёс он, – мой дед говорил: если москвич сидит тихо, значит он копит деньги. А если москвич встал из-за стола, значит закончились либо деньги либо терпение. Что из двух у вас?

– Терпение, Игорь Петрович, – ответил Морозов. – Терпение закончилось.

Демидов кивнул, один раз, медленно и тяжело, точно так же, как час назад в своём поместье кивнул Никитин. Только значило это совсем другое.

– Ну что ж, – сказал старик и поднялся из-за стола. – Тогда я, пожалуй, поеду с вами. А то без меня вы там наворотите такого, что потом за три поколения не расхлебаете.

Зал загудел. Если Демидов встал – значит, дело серьёзное. Если Демидов поехал – значит, обратной дороги нет.

Морозов посмотрел на Савельева:

– Ну что, Савельев? Будешь сидеть и скупать активы?

Савельев молчал, и по его лицу было видно, как внутри него борются осторожность и гордость. Потом он тяжело вздохнул, снял с пальца самый большой перстень, положил его на стол и сказал:

– Чёрт с тобой, Морозов. Но если мы все из-за тебя разоримся, я лично тебя задушу этими вот руками.

– Договорились, – широко улыбнулся Морозов и хлопнул его по плечу так, что Савельев качнулся на стуле.

***

Ставка Западного военного округа. Ночь

– Сколько? – коротко спросил Никитин, не поднимая глаз от карты.

– По предварительным данным – до трёх тысяч человек и порядка двухсот единиц техники, – доложил дежурный офицер и его голос дрогнул на слове "двухсот". – Движутся по Московскому шоссе в направлении Петербурга. Скорость колонны – около тридцати километров в час.

– Опознавательные знаки? – сухо спросил Никитин.

– Никаких, ваше сиятельство. Ни флагов, ни знаков различия. Разведка не может идентифицировать принадлежность. Но техника тяжёлая – бронетранспортёры, грузовики с усиленной бронёй, несколько единиц, которые по силуэтам похожи на…

– На что? – Никитин наконец поднял глаза.

Офицер сглотнул:

– На танки, ваше сиятельство.

В штабе стало тихо. Никитин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на карту, где красным пунктиром была отмечена траектория движения неизвестной колонны. Красная линия тянулась от Москвы и упиралась в Петербург.

Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём думал час назад за семейным столом, держа в руке бокал с вином и глядя на улыбающуюся невестку.

– Поднимайте всех, – сказал он.

Путь от штабного корпуса до вертолётной площадки занимал три минуты. Никитин прошёл его за две, и за эти две минуты увидел достаточно, чтобы понять: люди напуганы.

У входа в казарму двое солдат спорили, размахивая руками – один тыкал пальцем в одну сторону коридора, другой в противоположную, и оба не знали где их взвод. Сержант, пробегавший мимо, споткнулся, выронил планшет и несколько секунд собирал разлетевшиеся бумаги трясущимися руками. В оружейной комнате кто-то ронял магазины – металлический звон разносился по коридору, перемежаясь с руганью.

У выхода на площадку молодой лейтенант стоял с телефоном, прижатым к уху, и говорил быстрым шёпотом. Увидев Никитина, он побледнел, спрятал телефон и вытянулся. По его глазам Георгий понял – он звонил жене. Или матери. Неужели прощался?

Никитин прошёл мимо, ничего не сказав. Что тут скажешь? Он и сам не попрощался с семьёй. Просто встал из-за стола и вышел.

На вертолётной площадке был слышен шум работающих двигателей. Дождь начался двадцать минут назад и капли стучали по бетону, смешиваясь с рёвом турбин. Три вертолёта стояли в ряд, и у каждого суетились техники, проверяя последние системы.

Никитин забрался в головной борт, за ним следом влезли два генерала – Фомин и Черкасов, оба с серыми лицами и с папками документов, которые они зачем-то взяли с собой, словно бумаги могли помочь против танковой колонны. Георгий сел и пристегнулся.

Вертолёт оторвался от земли и Никитин посмотрел вниз через иллюминатор.

Под ним разворачивался механизм, который он приводил в действие одной короткой фразой двадцать минут назад. Колонны техники выползали из ангаров, пехота грузилась в транспорт, на перекрёстках стояли регулировщики с фонарями, направляя потоки машин. Тысячи людей, сотни единиц техники – всё это двигалось, рычало, гудело и перемещалось в одном направлении.

Именно так выглядит начало войны, – подумал Никитин и отвернулся от иллюминатора.

– Ваше сиятельство, – Фомин развернул карту на коленях. – Мы выдвинули заградительные позиции на Пулковских высотах. Если они продолжат движение, через сорок минут мы их встретим. Два полка уже на месте, артиллерия разворачивается.

– Связь с колонной установили? – спросил Никитин.

– Пытались, – подал голос Черкасов. – Они не отвечают ни на одной частоте. Молчат.

– Или у них нет военных раций, – тихо сказал Никитин, но генералы его не услышали за гулом двигателей.

Через двадцать минут полёта штурман повернулся к ним:

– Господин генерал, визуальный контакт с колонной. Прямо по курсу.

Никитин посмотрел вперёд и замер.

Он ожидал увидеть колонну. Он увидел реку. Бесконечную реку из огней, которая текла по шоссе от горизонта, теряясь в дождевой мгле. Фары, тысячи фар, выстроенные в два ряда, заливали мокрый асфальт жёлтым светом, и в этом свете блестели мокрые борта бронетехники, кузова грузовиков, тенты и брезент.

– Мать честная… – прошептал Фомин, вцепившись в подлокотник. – Это сколько же их…

– Разведка докладывала о двухстах единицах техники, – Черкасов побледнел и быстро листал свои бумаги, словно надеялся найти в них ответ. – А тут наверное раза в три раза больше.

– Откуда у москвичей столько? – не унимался Фомин. – У них же нет армии!

– У них есть деньги, – ответил Никитин, не отрывая взгляда от колонны под ними. – Очень много денег.

– Георгий Викторович, – Черкасов собрался с духом, – если они не остановятся на Пулковских высотах, мне нужен приказ открыть огонь. Нужно понимать наши правила…

– Никаких правил, – оборвал его Никитин. – Сажайте вертолёт.

Оба генерала уставились на него.

– Куда сажать? – не понял Фомин.

– Перед колонной. На шоссе, – холодно произнёс граф, не сводя взгляда с колонны.

– Ваше сиятельство, вы не можете… – начал Черкасов.

– Я хочу поговорить с тем, кто ведёт эту колонну, – оборвал его Никитин.

– Поговорить?! – Фомин привстал с места, но вертолёт резко нырнул вниз и он упал на своё место. – Георгий Сергеевич, там неопознанная вооружённая колонна из нескольких сотен единиц техники, которая движется на столицу и не выходит на связь! Это не ситуация для разговоров, это ситуация для…

– Для чего? – Никитин повернулся к нему. – Договаривайте, Фомин.

Генерал осёкся.

– Я выйду и поговорю с ними, – спокойно сказал Никитин. – Лично.

– Это самоубийство! – Черкасов вскочил, насколько позволяли ремни. – Если с вами что-то случится…

– Вы забыли, каким родовым даром я обладаю? – Никитин холодно посмотрел на него и Черкасов осёкся.

Дар сверхрегенерации. Никитины восстанавливались после ранений, которые убивали обычных людей. Пули, осколки, ожоги – всё это было для Георгия неприятностью, но не угрозой. Именно поэтому Никитины были потомственными военными – не потому что любили войну, а потому что могли себе позволить не бояться её.

– Сажайте вертолёт, – повторил Никитин.

Фомин и Черкасов переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же мысль: он сошёл с ума.

– Экипаж! – крикнул Фомин в сторону кабины. – Не выполнять! Это безумие, мы не имеем права рисковать жизнью высшего руководящего состава!

Вертолёт продолжал снижение.

– Я сказал – не выполнять! – повторил Фомин, повышая голос.

Из кабины пилотов, не оборачиваясь, раздался спокойный голос:

– Вижу подходящий участок шоссе в двух километрах впереди колонны. Захожу на посадку.

Фомин побагровел:

– Пилот, вы что, не слышали мой приказ?!

– Слышал, господин генерал, – ответил голос из кабины. – Но за штурвалом этого вертолёта – капитан Александр Георгиевич Никитин, и приказы главы моего рода имеют для меня первостепенный приоритет.

Никитин позволил себе едва заметную улыбку. Сын даже не обернулся – просто сделал то, что считал правильным. Когда Георгий увидел его в кабине перед вылетом, он ничего не сказал. И Александр ничего не сказал. Они просто кивнули друг другу, потому что всё было понятно без слов.

Вертолёт пошёл на снижение. Фомин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а Черкасов вцепился в свои бумаги так, что костяшки побелели.

Машина коснулась мокрого асфальта и Никитин резко отстегнул ремни. Александр заглушил двигатели, и когда лопасти замедлились, наступила тишина, в которой был слышен только шум дождя, бьющего по металлической обшивке.

Никитин открыл дверь и спрыгнул на шоссе. Дождь тут же ударил в лицо, холодный и плотный. Он обернулся – Александр уже стоял рядом, в лётной куртке, без шлема, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

– Я не просил тебя выходить, – сказал Георгий.

– Ты и не запрещал, – ответил сын.

Никитин посмотрел на него, потом на вертолёт, где за мутным стеклом виднелись бледные лица Фомина и Черкасова, которые и не подумали выйти.

– Пойдём, – сказал он и зашагал навстречу колонне.

Они шли по мокрому шоссе вдвоём, отец и сын, и за их спинами стоял вертолёт, а впереди, в пелене дождя, нарастал гул сотен двигателей и приближался свет тысяч фар.

Колонна остановилась в трёхстах метрах от них. Двигатели продолжали работать, фары горели, и в их свете дождь превращался в сплошную стену из золотых нитей. Никитин и его сын стояли на пустом шоссе, два силуэта в луче фар, и ждали.

Где-то в хвосте колонны загудел клаксон, потом ещё один, и звук пошёл по цепочке, пока не затих.

Головная машина – огромный бронированный тягач с московскими номерами – мигнул фарами три раза. Дверь со стороны пассажира открылась и на мокрый асфальт тяжело спрыгнула массивная фигура.

Даже в темноте и дожде Морозов был узнаваем. Огромный, широкоплечий, в военном кителе и меховом плаще, наброшенном на плечи, он шёл навстречу Никитину так, как ходят люди, привыкшие что дорогу уступают им, а не они. За его спиной из машины вылез ещё один человек – невысокий, в длинном пальто и с тростью. Никитин сразу же узнал его. Демидов. Старик шёл медленно, опираясь на трость, и дождь стекал по полям его старомодной шляпы.

Четверо мужчин остановились посреди шоссе, между вертолётом и колонной, между армией и купечеством, между Петербургом и Москвой.

Никитин смотрел на Морозова. Морозов – на Никитина. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по мокрому асфальту, и в свете фар их тени вытягивались и переплетались.

Георгий знал, что сейчас, в эту секунду, сотни людей с обеих сторон держат пальцы на спусковых крючках. Его солдаты, занявшие позиции на Пулковских высотах, смотрят в прицелы на колонну. Люди Морозова, сидящие в бронетехнике, готовы открыть огонь при первом выстреле. Один неверный жест, одна случайная очередь – и всё полетит к чертям.

Никитин коротко кивнул.

Морозов улыбнулся – широко, по-московски, всем лицом – и протянул руку.

Рукопожатие было крепким, настоящим, таким, после которого болят пальцы.

– Рад, что вы с нами, – хмыкнул Морозов.

Никитин высвободил руку и ответил:

– Я не с вами. Я со своими людьми. А они поверили в Уварова.

Морозов чуть наклонил голову, принимая ответ, а Демидов, стоявший чуть позади, негромко произнёс:

– Разумная позиция, генерал. Значит, договоримся.

Никитин посмотрел на старика, а затем обернулся туда, где за стеной дождя, в темноте стояли его войска. Те, кто пошёл за ним. И те, кто не пошёл и остался верен Императору. Армия раскололась, и он знал об этом ещё до того, как колонна москвичей появилась на горизонте.

Не все поддержали. Далеко не все. Два полка отказались выполнять приказ о выдвижении, командиры сослались на необходимость получить подтверждение из Зимнего. Ещё один полк выдвинулся, но встал на полпути и ждал, чем всё закончится, готовый примкнуть к победителю. Только те, кто был рядом, кто знал Никитина лично, кто видел его глаза и слышал его голос – лишь они пошли без вопросов.

Этого было достаточно, чтобы не начинать войну. Но недостаточно, чтобы её выиграть, если до этого дойдёт.

– Ваши люди вооружены? – спросил Никитин у Морозова.

– А как же, – усмехнулся тот.

– Пускай спрячут оружие, – сказал Никитин. – Мы входим в Петербург вместе. Но входим мирно, без единого выстрела и без единого поднятого ствола. Если хоть один из ваших москвичей пальнёт в воздух от радости, я лично разверну всю вашу колонну обратно.

Морозов хотел было возразить, но Демидов положил руку ему на плечо:

– Генерал прав, Михаил Игнатович. Мы приехали показать силу, а не применить её. Пусть прячут.

Морозов вздохнул, но кивнул.

Никитин повернулся к вертолёту, где за стеклом всё ещё сидели Фомин и Черкасов:

– Александр, – не сводя взгляда с вертолёта обратился он к сыну.

– Да, отец.

– Передай генералам, что стрелять не нужно. И что им пора выходить, а то неудобно перед москвичами, – и, помолчав, добавил: – И позвони маме. Скажи, что у нас всё хорошо.