Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

– Это родовой дар императорской семьи, – произнёс сержант. – Рукописный приказ. Я слышал о нём от деда, но думал, что это сказки.

– Не сказки, – ответил я.

Повисла долгая тишина. Преображенцы переглядывались, переваривая увиденное. И тут ефрейтор, всё это время молча сидевший на своей койке посередине казармы, медленно поднялся и подошёл ко мне. Он остановился в шаге, внимательно посмотрел мне в лицо, склонив голову чуть набок, и негромко произнёс:

– А ведь если присмотреться, парни, он чертовски похож на Императора.

И по казарме прокатился ропот – но уже совсем другой, чем тот, что встретил меня полчаса назад.

***

Поместье Распутиных

Алиса сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги и листая свежий номер «Голоса улиц». Отец сидел в кресле напротив с бокалом виски и делал вид, что читает финансовый отчёт, хотя на самом деле уже несколько минут наблюдал за дочерью поверх бумаг.

– Пап, ты видел это? – Алиса подняла газету и развернула обложку к нему.

Распутин отложил отчёт и посмотрел. На обложке специального выпуска “Голоса улиц” был портрет Даниила Уварова. Но не фотография и не рисунок одного художника, а нечто совершенно иное: десятки маленьких фрагментов, каждый из которых был нарисован отдельным автором газеты в своей колонке, а вместе они складывались в единое лицо. Кто-то нарисовал глаз, кто-то – линию подбородка, кто-то – прядь волос. Стили были разными: от аккуратного карандашного наброска до фрагмента фотографии. И именно эта разнородность делала портрет живым, настоящим, непохожим ни на что.

Поперёк обложки шла надпись: “Народный человек года”

– Юсупов – гений, – сказала Алиса, рассматривая обложку. – Каждый автор сделал свой фрагмент, не зная как выглядят остальные, а редакция собрала всё в единый портрет. Это же невероятно – десятки незнакомых друг с другом людей, объединённых одним человеком.

– Хитро, – согласился Распутин, отпивая виски. – И как реакция?

– Утренний тираж разобрали за два часа, – Алиса перевернула страницу. – Юсупов запустил допечатку, но говорят, что и она закончится к вечеру. Люди передают газету из рук в руки, фотографируют обложку, вешают в витринах магазинов. Полиция пыталась изъять тираж из нескольких точек, но продавцы просто прятали газеты под прилавок и доставали, когда те уходили.

– А что Роман Юсупов? – спросил Распутин.

– Бесится, – коротко ответила Алиса. – Его юристы пытались заблокировать выпуск через суд, обвинив в нарушении авторских прав на формат журнала “Время”. Но суд отказал, потому что газета и журнал – разные форматы изданий, а портрет из колонок не попадает ни под одну статью об авторском праве. Павел Алексеевич, видимо, предусмотрел это заранее.

Распутин усмехнулся. Он знал Юсупова достаточно хорошо, чтобы понимать: тот предусмотрел не только это.

Алиса снова посмотрела на обложку. Её взгляд задержался на портрете чуть дольше, чем следовало бы для делового интереса. Она провела пальцем по контуру лица, собранного из десятков изображений, и чуть нахмурилась, словно пытаясь вспомнить что-то, что ускользало при каждой попытке ухватить.

– Странно, – тихо произнесла она.

– Что странно? – осторожно спросил Распутин.

– Не знаю, – Алиса пожала плечами. – Иногда я смотрю на него и чувствую что-то, чему не могу найти объяснение. Не восхищение, не уважение, а что-то другое. Как будто я забыла что-то важное, связанное с ним, и никак не могу вспомнить что именно.

Распутин молча смотрел на дочь. Его пальцы чуть крепче сжали бокал, но лицо осталось невозмутимым.

– Наверное просто устала, – Алиса тряхнула головой и перевернула страницу. – Кстати, тут внутри интересная колонка от бакалейщика из его района. Виктора Наумовича, кажется. Он написал про то, как Уваров помог его лавке и всему кварталу. Очень трогательно, хоть и с ошибками через каждое второе слово.

Она улыбнулась и начала читать вслух отрывок из колонки Виктора Наумовича, в которой тот с присущей ему горячностью описывал, как “Даниил Александрович возродил наш район из руин, не побрезговав обычными людьми, которых аристократы и за людей-то не считают”. Стиль был корявый, пунктуация отсутствовала, а слово меценат” было написано тремя разными способами на протяжении одного абзаца, но искренность била через край.

– Удивительный человек, – негромко произнёс Распутин, глядя не на газету, а на дочь.

Алиса подняла глаза:

– Ты о бакалейщике или о Данииле?

– О Данииле, – ответил Распутин и в его голосе было что-то, чего Алиса не смогла расшифровать. – Удивительный человек. Думаю, мы ещё не раз убедимся в этом.

Алиса хмыкнула, вернулась к чтению и больше не поднимала глаз. А Распутин сидел в своём кресле, допивал виски и думал о том, как много его дочь не знает. О Данииле, о себе, о кольце с сапфиром на своём безымянном пальце, происхождение которого она так и не смогла вспомнить.

И о том, что человек на обложке этой газеты стёр ей память не потому что хотел, а потому что любил. И что однажды, когда всё закончится, она об этом узнает. И Распутин очень надеялся, что к тому моменту у него будет достаточно виски, чтобы пережить то, что за этим последует.

Глава 16

Дом на Арсенальной набережной

Нестеров стоял у знакомой двери и прислушивался. Тишина. Он позвонил – никто не открыл. Постучал – тот же результат. Квартира была пуста и давно нежилая: пыль на дверной ручке, потускневший глазок, рекламные листовки, торчащие из-под двери.

Он направился к выходу из дома, но в лифте к нему сел кряжистый дедок. Тот самый. через которого Александр передал Даниилу ключ от тайной комнаты в поместье Волченко.

– Уварова ищешь? – сузив взгляд, спросил дед.

– Вы знаете где он? – вопросом на вопрос ответил тот.

Дед хмыкнул:

– А тебе зачем?

Нестеров мысленно пожал плечами. Он никогда не стеснялся использовать свой дар для достижения своих целей, поэтому властно сказал:

– Приказываю тебе рассказать всё что ты знаешь о местонахождении Уварова.

Дед несколько секунд он стоял молча, а потом поднял взгляд на Нестерова и заговорил с абсолютно ровным выражением лица:

– Уваров уехал в Москву. Живёт теперь на Арбате, в доме номер шестнадцать, квартира семь. Каждый вторник ходит в баню на Пречистенке, а по четвергам играет на балалайке в подземном переходе у Большого театра. Вход свободный, но за “Калинку-малинку” берёт отдельно.

Нестеров нахмурился. Приказ должен был заставить старика выдать местонахождение Уварова, но то, что он слышал, не вязалось ни с каким ментальным воздействием.

Дед выдержал паузу, снял очки и его лицо расплылось в ехидной ухмылке. Он расстегнул верхнюю пуговицу кофты и вытянул из-под неё цепочку с тускло мерцающим камнем.

– Что, менталист хренов? Опять думал мне в мозгах копошиться? А вот тебе кукиш! – он сложил фигу и сунул её Нестерову под нос. – В прошлый раз твои фокусы на мне прокатили, но я, знаешь ли, учусь на своих ошибках. В отличие от некоторых.

Защитный артефакт. Нестеров смотрел на камень и понимал, что старик подготовился. В прошлый раз приказ сработал и дед это запомнил, а теперь обзавёлся защитой. Но откуда у обычного пенсионера боевой защитный артефакт?

– Что вылупился, не ожидал? – Нестор Павлович покачал головой, убирая цепочку обратно под кофту.

Едва двери лифта раскрылись на первом этаже, Александр бросился к выходу. Его раскрыли. Дед знает о приказе, знает что перед ним менталист, а значит через час эта информация может оказаться у кого угодно.

– Куда засобирался? – окликнул его Нестор Павлович.

Нестеров остановился, не оборачиваясь.

– Пошли ко мне, поговорим, – сказал дед совсем другим тоном – спокойным и усталым.

Нестеров обернулся и подозрительно посмотрел на старика.

–Смотри не обделайся со страха. Давай уже заходи, солдат ребёнка не обидит, – проворчал тот и жилистой рукой задержал закрывающуюся дверь лифта..

Квартира Нестора Павловича была небольшой, но каждый квадратный сантиметр стен рассказывал историю, от которой у Нестерова перехватило дыхание. Медали и ордена в застеклённых рамках – не пять и не десять, а десятки, причём некоторые он видел только в музеях. Парадные сюртуки в открытом шкафу – три разных, каждый с нашивками, которые присваивались только высшим чинам тайных служб. И фотографии: Нестор Павлович, моложе на двадцать, тридцать, сорок лет, рядом с людьми, от чьих лиц у Нестерова расширились глаза. Императоры, канцлеры, главы иностранных разведок.

– Кто вы, чёрт побери, такой? – выдохнул Нестеров.

Нестор Павлович прошёл на кухню, поставил чайник и ответил, не оборачиваясь:

– Нестор Павлович Афонин, бывший глава тайной канцелярии Его Императорского Величества. В отставке. Уже давно в отставке, если честно, и очень этому рад.

Он достал две чашки, бросил в каждую по пакетику чая и повернулся к Нестерову:

– Садись. Разговор будет длинный.

Нестеров сел за маленький кухонный стол и некоторое время молчал, пытаясь уложить в голове тот факт, что сумасшедший старик, которого он считал безобидным пенсионером, руководил самой могущественной спецслужбой империи.

– Я знаю, зачем ты ищешь Даниила, – сказал Нестор Павлович, разливая чай. – И знаю, кто ты такой. Менталист, которому кто-то приказал считаться отцом мальчика, хотя ты понятия не имеешь, зачем и почему.

Нестеров напрягся:

– Откуда вы...

– Я был главой тайной канцелярии, – перебил старик. – Знать вещи, которые не положено знать – это была моя работа. А теперь скажи мне: ты ведь приехал сюда потому, что до тебя дошли слухи о том, что происходит в империи, и ты хочешь наконец понять, кто такой Даниил Уваров и почему тебя заставили изображать его отца?

Нестеров медленно кивнул:

– Я столько лет жил с этим приказом, не понимая ни причин, ни смысла. Я знаю лишь одно: Даниил не мой сын, но кто-то очень хотел, чтобы мир думал иначе. Кто-то достаточно могущественный, чтобы заставить менталиста подчиниться без объяснений.

– Тогда слушай внимательно, – Нестор Павлович сел напротив, обхватил чашку ладонями и заговорил тем тоном, каким рассказывают вещи, которые меняют всё. – То, что я сейчас скажу, ты не найдёшь ни в одном архиве, ни в одной книге и ни в одном досье.

Он отпил чай и начал:

– Три века назад теракт уничтожил действующего Императора и его старшего сына. Власть перешла к младшей ветви Романовых, которая правит по сей день. Но невеста погибшего наследника была беременна. Она выжила, скрылась и родила ребёнка, которого спрятала под чужой фамилией. Горшков.

– Горшков? – переспросил Нестеров.

– Потомки старшей ветви жили под этой фамилией поколениями, скрывая своё происхождение и свой дар. А дар у них был тот же, что у действующей императорской семьи – ментальный приказ через рукописный текст. Правящая ветвь несколько веков считала, что старшая линия оборвалась, пока отец нынешнего Императора не узнал правду.

Нестор Павлович замолчал и посмотрел на Нестерова:

– Последнего из Горшковых звали Александр. Он был пилотом, служил в армии, влюбился в девушку из рода Юсуповых. И когда прошлый Император узнал о нём, мне приказали его устранить.

–Вы убили отца Даниила, – тихо произнёс Нестеров, и в его голосе не было вопроса.

– Мои люди выполнили приказ, – кивнул старик. – А потом мне приказали проверить, не осталось ли потомства.

Его лицо стало неподвижным.

– Я нашёл его девушку. Она была беременна на тот момен .

– Вера, – прошептал Нестеров, и всё начало складываться.

– И вы... – начал Нестеров.

– Не смог, – оборвал его Нестор Павлович. – Я пришёл туда с приказом и ушёл без его выполнения. Не нужно быть гением чтобы понять, что бы сделал Император, узнай он о ребёнке. Я не смог убить беременную девушку, которая понятия не имела, какую тайну носит в себе.

Он отпил чай и продолжил:

– Я доложил Императору, что Горшков был последним из старшей ветви и что вместе с ним умерла вся линия. Он принял это и успокоился, а я вышел в отставку через полгода и поселился здесь, подальше от дворцов и приказов.

– А потом в соседнюю квартиру въехал Даниил, – сказал Нестеров.

Нестор Павлович тяжело кивнул:

– Когда я увидел его впервые, у меня ноги подкосились. Он был как призрак из прошлой жизни. Те же черты, та же осанка, тот же взгляд, что и у Горшкова. Я двадцать лет жил спокойно, убедив себя, что прошлое осталось позади, а оно поселилось за стенкой и каждое утро здоровалось со мной на лестнице.

Он помолчал и добавил:

– Я наблюдал за ним. За тем, каким он становится, что делает, как живёт. И с каждым месяцем понимал всё отчётливее: рано или поздно правда выплывет наружу. Потому что таких людей невозможно спрятать, они слишком яркие для того, чтобы оставаться в тени.

– Вы понимаете, что всё происходящее сейчас – во многом ваша ответственность? – осторожно спросил Нестеров.

– Моя вина, – поправил его Нестор Павлович без тени оправданий. – Если бы я не расклеился тогда, не пожалел девушку, сейчас бы стране ничего не угрожало. Не было бы Даниила, не было бы раскола, не было бы этих газет с его физиономией, – он кивнул на лежащий на краю стола “Голос улиц” с мозаичным портретом на обложке. – Была бы тишина и покой.

Он помолчал и добавил тише:

– Но тогда я каждое утро просыпался бы с мыслью, что убил невинную беременную женщину и её ребёнка. И не уверен, что это лучше.

Нестеров допил чай и поставил чашку на стол. Он получил ответы, за которыми приехал в Петербург. Теперь он понимал всё: и приказ изображать отца, и стёртую память Веры, и дар Даниила. Всё это было частью одной истории, начавшейся три века назад с теракта и фальшивой гибели старшей ветви.

– Я здесь ещё по одной причине, – задумчиво произнёс Александр. Откровенность старика вызвала у него чувство, что ему можно рассказать всё. Возможно, это было профессиональный навык, а может и дар, но Нестерову было всё равно.

– Англичане? – устало спросил Нестор Павлович, чем заставил Александра удивиться:

– Вы и это знаете?

– Мне известно, что они ищут Уварова. И ищут очень настойчиво. Полагаю, это всё отголоски истории с Долгопрудным, – пожал плечами дедок.

Но менталист покачал головой и возразил:

– Я вышел на одного из англичан и, скажем так, попросил рассказать что за чертовщина творится. И могу с уверенностью сказать, что они не собираются похищать или устранять Даниила.

– Тебе необходимо предупредить парня, – строго сказал старик, отпивая чай с малиновым вареньем. – Когда англичане набиваются в друзья или предлагают помощь – это куда опаснее, чем когда они объявляют тебя своим врагом.

***

Неделю спустя

Третий день я наблюдал за домом Никитина и третий день ничего не происходило. Граф приезжал, уезжал, принимал гостей, отправлял адъютантов – обычная жизнь военного чиновника. Единственное, что было необычным – это то, что он последовательно игнорировал все мои попытки связаться с ним.

Четыре записки через доставщиков. Два звонка через Распутина. Одно сообщение через Меньшикова. Ни на одно из них Никитин не ответил. Для человека, в чьей лояльности я ещё недавно не сомневался, это было тревожным знаком.

Я сидел в неприметной машине, смотрел на тёмные окна дома Никитина и пытался понять, что делать дальше, когда в пассажирскую дверь постучали. Я вздрогнул и машинально потянулся к блокноту.

Но повернув голову, я увидел Мечникова, стоящего на тротуаре рядом с машиной.

– Ты теряешь осторожность, – сказал он, садясь рядом. – Не повторяй ошибку всех, кто потерпел поражение: не думай, что ты умнее остальных.

– Вы приехали к Никитину? – спросил я.

– Я приехал поговорить с тобой и ещё раз попытаться убедить тебя остановиться, – холодно сказал он.

– Всеволод Игоревич, вы прекрасно знаете, что я не остановлюсь, – устало ответил я.

– Знаю, – кивнул он. – Именно поэтому приехал, а не позвонил. Потому что то, что я хочу предложить, не говорят по телефону.

Я посмотрел на него. Его лицо было серьёзным, без тени той мягкости, которую я привык видеть.

– У меня есть возможность подстроить твою смерть, – тихо произнёс он. – Несчастный случай, авария, что угодно. Документы, новое имя, новая внешность. Ты исчезнешь, тебя перестанут искать, а через полгода ты будешь жить в другой стране под другой фамилией. Спокойно, безопасно, без оглядки.

Я молчал, глядя на тёмные окна дома Никитина.

– Я могу всё организовать за две недели, – продолжил Мечников. – Твоя мать поедет с тобой, я прослежу за этим лично. Вера даже не заметит переезда, для неё это будет просто новый город и новая жизнь.

– А Алиса? – спросил я.

– Алиса тебя не помнит, – Мечников произнёс это без жестокости, просто констатируя факт. – Для неё ты деловой партнёр, не более. Она переживёт.

– А я? – тихо спросил я.

Мечников не ответил.

– Всеволод Игоревич, – я повернулся к нему. – Я не отдам своё имя. Не отдам людей, которые поверили в меня. Не отдам поместье, которое почти достроено. Не отдам газету, агентство и всё, что создал. И я не отдам Алису.

– Она тебя не помнит, – повторил он.

– Потому что я сам забрал у неё эти воспоминания. И в моей власти их вернуть. Но для этого мне нужно закончить то, что начал.

Мечников долго смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул:

– Слишком многие недовольны происходящим. Слишком многие из них имеют реальную силу и власть. Тебе двадцать лет, Даниил, а ты идёшь против половины империи.

– Не против половины, – возразил я. – Против тех, кто привык решать всё за других. А другая половина, та которая устала молчать, идёт со мной.

– Ты так уверен? – поднял он одну бровь. – Многие устали от этих интриг и расприй. Многие, кого ты ещё вчера называл своими друзьями. Никитин уже боится встречаться с тобой, потому что ты стал опасен для окружающих. Все эти статьи…

Статьи, ох уж эти чёртовы статьи. Роман Юсупов, которого явно кто-то направлял, начал публиковать материалы, бывшие с неожиданной точностью. “Если за поставку пары пистолетов Австрии объявляли государственным изменником, то чего заслуживает человек, рассоривший нас с англичанами и втянувший империю в чужую войну на стороне вчерашнего врага?”. Они били наугад, не зная деталей, но попадали настолько точно, что у меня холодело внутри. Потому что именно я спровоцировал конфликт между Австрией и Англией, и если кто-то начнёт копать в этом направлении всерьёз, то обвинения в государственной измене перестанут быть пустыми словами.

Впрочем, я уже занимался этим вопросом и не без оснований рассчитывал, что Роман Юсупов скоро перестанет быть проблемой. Совсем.

– Это всё ложь и люди это прекрасно понимают, – возразил я.

– Люди читают об этом в газетах с утра, видят это по телевизору, слышат обсуждения вокруг, – покачал он головой. – Не мне объяснять как это работает. Вода камень точит и твой камень уменьшается с каждым днём.

Он был прав и я это понимал. Из-за этих статей настроения изменились. Многие высшие чины в армии стали сторониться Никитина и Меньшикова. Генералы, с которыми тот вёл переговоры, замолчали. Даже некоторые преображенцы, убеждённые мной в казарме, вновь начали сомневаться. Одно дело – поддерживать несправедливо преследуемого человека, и совсем другое – вставать на сторону того, кого обвиняют в развязывании войны, пусть это и была война двух чуждых тебе государств.

И вот теперь я даже не был уверен, что сам Никитин всё ещё лоялен мне.

– Ты заигрался, Даниил, то, что ты планируешь – слишком опасно даже для тебя, – тихо сказал Мечников, а потом открыл дверь машины и вышел. Уже стоя на тротуаре, он наклонился к окну: – Даниил, я знал твоего отца. Он тоже был уверен, что справится. Что всё просчитал, всё предусмотрел, что контролирует ситуацию. Но ты видел, где он теперь. Не заставляй Веру вновь пережить подобное.

– Не переживайте, я подготовил тексты с приказами, – холодно ответил я, а затем строго посмотрел на него. – Мы не имеем права отступить, Всеволод Игоревич. Ставки слишком высоки и назад пути нет.

Он выпрямился и добавил:

– Подумай над моим предложением. У тебя есть несколько дней.

Я смотрел как он уходит по улице, и думал о том, что Мечников был прав. По крайней мере в одном: я действительно чувствовал себя слишком уверенно в последние дни. Преображенцы на моей стороне, Распутин помогает, народ любит, слежка ослабла. Всё складывалось слишком хорошо. А когда всё складывается слишком хорошо, значит ты не видишь чего-то важного. Вопрос в том, чего именно.

Ответ пришёл через три минуты.

Дверь машины рванули одновременно с обеих сторон. Чёрные мундиры, руны на нашивках, жёсткие руки, вцепившиеся в мою куртку. Следователи особого отдела.

Меня выволокли наружу и бросили на асфальт. Я перекатился, вскочил на ноги и ударил воздухом. Поток швырнул ближайшего следователя в стену дома, второй отлетел на капот машины. Но третий и четвёртый даже не пошатнулись – защитные артефакты погасили удар, и я увидел тусклое мерцание рун на их нагрудниках.

Я ударил снова, целясь не в людей, а в мусорные баки, фонарный столб, я бил во всё что было вокруг. Поток подхватил металлический бак и швырнул его в группу следователей, заставив их рассыпаться. Я оттолкнулся от земли воздушной подушкой и взмыл вверх, пытаясь уйти по крышам.

Не вышло. Кто-то из следователей, судя по всему опытный воздушник, смог развеять мою технику. Подлетев буквально на метр, я упал обратно на асфальт, но тут же откатился в сторону. А затем краем глаза уловил, как один из следователей потянулся за спину и я мгновенно понял – рунические наручники.

Дальше я бился не поднимая головы, практически вслепую, отбиваясь потоками воздуха от всего, что двигалось вокруг. Кто-то навалился сверху, но я сбросил его ударом локтя в грудь. Кто-то схватил за руку – я крутанулся и вырвался.

Я дрался изо всех сил, словно загнанный зверь. И вот спустя пару минут я услышал заветный звук – лязг металла об асфальт. Мне удалось выбить рунические наручники. Это был мой шанс и я, собрав всё что оставалось, направил поток в собственную машину. Она перевернулась с оглушительным грохотом, отрезав преследователей стеной из металла и разбитого стекла. Создав стену воздуха, которая подняла вверх взвесь из острых осколков и грязи, я бросился бежать.

Но вместо того, чтобы уходить самым очевидным образом – в сторону от следователей, я побежал вперёд и нырнул в небольшой проулок сбоку. Мой манёвр остался незамеченным для следователей, поскольку созданная мной завеса ещё не осела.

Сидя в узком переулке я слышал удаляющиеся шаги и крики. А затем наступила тишина. Опасный манёвр сработал. Я стоял, упёршись руками в колени и восстанавливая пульс, а затем медленно вышел из своего укрытия. Осмотревшись по сторонам, я выдохнул. Следователи ушли.

И тут из-за угла вышел Мечников. Он стоял в трёх метрах от меня и молча смотрел мне в глаза, а потом медленно достал из-за спины рунические наручники.