Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Вопросы множатся, лезут в мозг, высасывают волю. Я чувствую, как пальцы разжимаются, доска падает на асфальт. Коля рядом со мной застыл столбом, глаза остекленели, губы беззвучно шевелятся – пытается ответить. Гром шмякается на землю, но мы этого даже не замечаем. Мы слушаем и тонем – нет ничего важнее, чем ответить на эти вопросы!

– А ну цыц, стерлядь! – орет Щука. – Завалила хлебальничек! Кто в доме хозяин⁈

Кхазад рвется вперед, его монтировка врезается в фарфоровую голову. Звук – как от разбившейся вазы. Тварь взрывается белой пылью, и вопросы мигом смолкают. В моей голове звенит пустота, но теперь это хорошая пустота, чистая.

Коля вцепляется в амулет, отбрасывает его и тут же судорожно хватает следующий. Припоминаю, что Немцов на лекциях рекомендовал не злоупотреблять эфирными накопителями во избежание жесткого отката. Но сейчас важнее дойти.

– Щука, а на твой мозг что, полудницы эти не действуют? – Коля ухмыляется бледными губами. – Так и знал, что в башке у тебя чугуний…

– Сам ты чугуний, – обижается Щука. – Просто в отличие от вас, желторотиков, я женат был. Счастливо. Четыре раза. И каждая следующая жена, дай им всем Илюватар здоровья, мозги выносила пуще прежней. У меня муми… иммунитет против вопросов этих. «Где шлялся?» «Куда дел деньги?» «Почему елку не вынес, лето на дворе?» Тьфу, куда этой унитазообразной до моей Миррочки, когда у нее не тот день календаря…

Коля наконец поднимает Грома, мы движемся вперед. Уже через десяток шагов шарик выхватывает из темноты такое, что желание шутить у всех враз пропадает. Человек в форме охранника сидит, привалившись к стене, и смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Лицо умиротворенное, почти счастливое. Подскакиваю к нему, прикладываю пальцы к шее – пульса нет. Снимаю с тела автомат, проверяю магазин – пустой, мужик успел пострелять перед смертью. Хлопаю по карманам форменной куртки – запасного рожка нет, их никто никогда по территории не таскал…

– Валим! – командует Щука.

Как можно быстрее проходим столовую, учебный корпус. До казарм «Буки» остается всего ничего, когда свет выхватывает еще одно тело. Тоже охранник, совсем молодой. У него разодрана грудная клетка, по следам огромных когтей сразу ясно, чья эта работа…

Омутница выпрыгивает из темноты. Эта крупнее, более матерая, с подпалиной на боку. Шерсть стоит дыбом, глаза горят желтым огнем, из пасти капает слюна, прожигающая асфальт.

Она припадает к земле и тут же прыгает – прямо на Грома. Коля взмахивает рукой – воздушный кулак сбивает омутницу с траектории, она кувыркается в воздухе и врезается в стену, выбивая фонтан кирпичной крошки. Но тут же вскакивает, когти скребут по бетону, глаза горят ярче прежнего.

– Сдохни! – ору я, замахиваясь доской.

Доска врезается в морду, разлетается в щепки. Тварь даже не замечает. Щука бьет монтировкой – попадает в бок, вырывает кусок шкуры, но омутница только еще пуще звереет. Она бросается на гнома, и он едва успевает откатиться в сторону – когти царапают асфальт на ладонь от его башки, оставляя глубокие борозды.

Коля снова собирает воздух в кулак, но видно, как ему тяжело – резерв на исходе, носилки и свет вымотали мага. Удар выходит слабым, лишь сбивает тварь с ног, но не вредит ей всерьез. Она вскакивает, трясет башкой. Идет на нас. Эфирный шар мигает, вот-вот погаснет.

Я лихорадочно оглядываюсь.

Вокруг – стены, асфальт и груда мусора. В мусоре блестит что-то металлическое… арматурина! Хватаю – холодный металл впивается в ладони. Ору:

– Щука! Отвлеки ее!

Гном бросается на тварь, размахивает монтировкой, орет, матерится, прыгает перед ее мордой. Омутница щелкает зубами, царапает его по руке – гном вопит, отскакивает, уворачивается.

Я забегаю сбоку. Всаживаю арматуру твари под ребра, туда, где должно быть сердце. Она воет, дергается, пытается отбросить меня, но я не отступаю. Давлю всем весом, проворачиваю железку, чувствуя, как хрустит что-то внутри. Горячая кровь заливает руки.

Тварь заваливается на бок, суча лапами по асфальту. С минуту дергается и пытается встать, но силы оставляют ее. Глаза тускнеют, и она затихает.

Щука сидит на земле, зажимая прокушенную руку. Кровь сочится сквозь пальцы, но он улыбается.

– А ты хорош, Егорка, – сипит он.

– Ты тоже, – отвечаю я, протягивая ему руку. – Вставай. Надо идти.

Коля едва держится на ногах, так что Грома мы просто хватаем под мышки и тащим к корпусу «Буки» волоком – импланты звенят по асфальту. До крыльца тридцать шагов. Двадцать. Десять.

– Эй, откройте! – ору. – Это Строганов!

Накатывает ужас – что если ребята укрылись не в корпусе? Или еще хуже – они в корпусе, но уже… не могут открыть?

Внутри – ни звука. Дергаю дверь – не заперта. Колин световой шар почти мертв – запускаю свой. Он разгорается несколько кошмарных секунд, потом вижу, что в холле погром: всюду валяются разодранные матрасы, обломки мебели… но тел нет.

Спокойно, Строганов. Куда могли уйти мужчины? Конечно же, защищать женщин! Хорошо, до «Ведьм» недалеко… Импланты Грома стучат о растрескавшийся асфальт. Рядом Щука тянет обессилевшего Колю.

Когда я стучу в дверь «Ведьм», сердце бьется где-то в районе горла – и не только от физического напряжения. Потом из корпуса доносится топот и скрежет замка. Дверь распахивается, чьи-то руки втягивают нас внутрь.

В холле тесно, здесь все, и девчонки, и пацаны. Под потолком два слабых эфирных шара, так что не сразу распознаю всех. Мелькает рыжая макушка Аглаи, слышится командный голос Фредерики, Гундрук перекрывает собой проход. От вида каждой следующей знакомой рожи становится легче дышать.

А вот взрослых всего несколько – Таня-Ваня, Пелагея, паренек из охраны. Спрашиваю Немцова:

– Наши все целы или хотя бы живы?

– Здесь все воспитанники, кроме Бугрова, – отвечает Немцов. – Он в карцере, до туда мы не добрались. Все живы, семеро ранены, но не смертельно. Эй, Егор, с тобой-то что?

Я приваливаюсь к стене и медленно оседаю по ней.

– Нормально, – шепчу. – Нормально все.

Кто-то сует мне в руки стакан с водой. Выпиваю залпом и только сейчас понимаю, до чего же вымотан.

Но надо продолжать действовать. Прошу Немцова:

– Расскажите, что вы видели, и что произошло.

Глава 13
Остатки их жизней

– … И временная система рун защищает здание, – заканчивает свой рассказ Немцов.

– Ясно. Все молодцы, все сделали все возможное… Но Макар Ильич, мы же и так были на сверхзащищенной от прорыва Хтони территории. Почему твари смогли сюда вторгнуться, да еще так много сразу? У вас есть идеи, что могло произойти?

– Ни малейших. Исторически прорывы – обычное дело для Васюганья, редкий год обходится без инцидентов. Но как минимум полвека защитная система Тарской колонии их выдерживала, ни одного монстра за периметром зафиксировано не было. Кроме твоих йар-хасут, но они… создания другого плана. Значит, либо что-то резко изменилось в статусе колонии на эфирном плане, либо произошел инцидент невиданной, беспрецедентной силы.

– И скоро ли нам ждать помощь?

– Вызвать ее мы не можем, все до единого средства связи отказали. Однако в округе есть несколько наблюдательных станций… я когда-то сам на такой служил, только не здесь. Инцидент такой мощности обязан быть зафиксирован, и команда спасателей должна была прибыть как минимум час назад. Но ее до сих пор нет, что может означать одно из двух. Либо прорыв произошел на огромной площади, накрыл половину Сибири, и всем попросту не до нас. Либо, напротив, он настолько локален, что на приборах наблюдательных станций не отразился.

– Да, при планировании всегда надо закладываться на конец света. Но давайте оптимистически исходить из второго предположения. Если мир сошел с ума только на нашей территории, когда стоит ожидать, что кто-нибудь это заметит? Утром сюда прибудет автобус?

Немцов задумывается:

– Завтра суббота… Смена вахтовиков по четвергам. Подвоз продуктов… не раньше вторника. Шансы, что кто-то заедет случайно, невелики, сюда мало кто катается без крайней необходимости. Хм, не думал, что стану когда-нибудь мечтать о внеплановой инспекции, но в выходные их не бывает. Так что если инцидент не иссякнет сам собой, нам придется выживать тут несколько дней.

Несколько дней… Большая часть персонала должна находиться в своем спальном корпусе, проще говоря, в общежитии для вахтовиков. Что там творится? Выжил ли кто-нибудь? Среди сотрудников почти нет магов, только несколько слаборазвитых пустоцветов с никчемными профилями – здесь не те рабочие места, на которые выстраиваются очереди. Сюда идут, когда не могут найти ничего получше.

Нельзя сказать, что у воспитанников теплые отношения с сотрудниками, по большей части им так же наплевать на нас, как нам – на них. И все-таки эти люди, кхазады и снага стирали нашу одежду, готовили нам еду и, когда могли, разнимали наши драки. Да, ворья и халтурщиков среди них хватает, но все же многие честно тянули лямку и даже относились к сбившимся с пути молодым магам по-человечески…

Да и застрявший в карцере Бугров заслуживает спасения, он тоже разумная жизнь, хотя по общению с ним нередко складывается обратное впечатление.

Однако оставлять корпус «Веди» без защиты нельзя, в девчачьей казарме лежат раненые, Грома и Колю сейчас отнесли туда же.

Спрашиваю у Немцова:

– Сколько воспитанников должно остаться здесь, чтобы поддерживать вашу защитную систему?

– В идеале – все и еще столько же, – хмурится Немцов.

– А в реальности?

– В реальности… Я точно не могу уйти, защитный периметр посыплется. И большая часть молодых магов нужна, чтобы его подпитывать. Без ущерба для защиты корпуса можно вывести разве что небольшую группу. Но только добровольцев, Егор! Снаружи очень опасно. Господин Гнедич – маг второй ступени, но он выложился полностью, до истощения, просто чтобы вы прошли семьсот метров от его, хм, виллы…

– Я понимаю.

Со стороны душевой раздается окрик Пелагеи Никитичны:

– Строганов, где гуляешь? Твоя очередь на осмотр! Или тебе отдельное приглашение нужно?

С врачами не спорят, тем более что места на теле, до которых достали дрожнецы, распухли и нездорово пульсируют. В душевой оборудован временный медблок. Пелагея сноровисто обрабатывает мои ссадины – по счастью, ни одной серьезной раны. Оказывается, и от укусов дрожнецов у нее есть особое средство, от него мышцы с минуту горят огнем, но потом быстро возвращаются к норме.

Раньше я в девчачьем здании не бывал – браслет не пустил бы. Наверное, еще недавно тут было уютно, но сейчас корпус «Веди» напоминает убежище из фильмов про постапокалипсис. Тут меньше места, чем у нас, и всюду сидят и лежат люди. Кто-то деловито делит на всех и воду и непонятно откуда взявшиеся сухари. Я окидываю собравшихся взглядом и мысленно формирую спасательную группу – тех, кого я знаю как облупленных со всеми их сильными и слабыми сторонам, кому готов доверить прикрывать мне спину. Гундрук, Аглая, Карлос, Тихон, Моська Саратов… и Степка, да. Шестерых я могу забрать без подрыва обороноспособности корпуса, пусть даже двое из них – маги второй ступени.

Орать им через весь холл не приходится. Я просто встречаюсь с каждым глазами, они едва заметно кивают и подходят ко мне, лавируя между сидящими на полу.

За плечами Карлоса «татаринов» – такой же, как у меня. В теории, изъятие заключенным оружия у охранника – это сразу перевод на каторгу, но прямо сейчас… «Марь Иванна, мне бы ваши проблемы». Спрашиваю:

– Сколько патронов?

– Четыре рожка собрал между делом.

– Молоток. Поделим по-братски. Воу, Гундрук, а ты что… с мечом? Не ожидал от тебя такого… ретро.

Тяжелый полуторный меч в черных ножнах закреплен у орка за спиной на перевязи, рукоять в форме клюва торчит над правым плечом.

– Сам ты ретро-шметро, – сердито отвечает Гундрук. – Это кард. Он в год моего рождения выкован. При аресте отобрали, а теперь… Макар Ильич кладовку открыл. Сказал, семь бед – один ответ.

Припоминаю из курса права, что вообще-то черным урукам запрещено владеть любым оружием, кроме традиционных мечей, которые по закону считаются элементом национального костюма. Если Гундрук и с обычной палкой превращается в машину для убийства, на что же он способен с мечом…

Окидываю взглядом свой пестрый отряд.

– План простой – прорываемся к общежитию персонала…

И тут эфирные шары под потолком тускнеют, начинают мигать тревожным желтым цветом.

А потом из стен принимаются выходить йар-хасут. Они не ломятся через двери, не лезут в окна, а просто проступают сквозь крашеный бетон. Бельмастые глаза, сгорбленные фигуры в разномастном рванье. Вышние, мелочевка… шестерки на побегушках.

Девчонки визжат, парни матерятся. Большинство из них ничего подобного раньше не видели.

Гундрук прыжком перемещается к одному из карликов, выхватывает меч и рубит. В удар вложена огромная сила, но лезвие обходит йар-хасут и с противным скрежетом врезается в пол.

– Стоять! – ору я своим. – Не нападать!

Поздно. Карлос вскидывает автомат и дает очередь прямо в ближайшего карлика. Пули проходят сквозь него, пролетают, не встречая сопротивления, и впиваются в стену за спиной – спасибо, что никого не задели. Йар-хасут даже не моргает.

Меня не слушают, в карликов со всех сторон летят заклинания и удары подручными предметами. Бесполезно – карлики абсолютно неуязвимы, все воздействия просто обтекают их. Только после того, как огненный шарик отскакивает в кого-то рикошетом, ребята унимаются.

– Что вы творите⁈ – теперь я обращаюсь к йар-хасут. – По какому праву?

– По праву, данному новым Договором, – шелестит голос, идущий сразу из всех углов. – Мы забираем свое. Отданное добровольно. Мена должна быть завершена.

Йар-хасут расходятся по холлу. Их много – десятка два, не меньше. Они двигаются целенаправленно – каждый знает свою точку назначения. Вернее – определенного парня или девчонку. Только сейчас понимаю, что в лапках карлики сжимают листы А4, на которых совсем немного текста. Я видел недавно такие же распечатки… но тогда на них не было подписей.

Каждый карлик подходит к одному из тех, кто сидит на полу, или стоит, выставив перед собой бесполезное теперь оружие, или забился в угол, сжавшись в комок. Один оказывается совсем рядом со мной, его цель – Моська.

– Это… это не я, – шепчет растерянно шепчет снага. – Я не я… Я не хотел… Не думал, что…

Йар-хасут молчит и не меняется в лице. Просто смотрит бельмами – и Моська дергается. Рот открывается, но звука нет. Он хватается за голову, падает на колени, а потом замирает. Когда он поднимает лицо, в глазах – пустота. Он смотрит на свои руки, на стены, на нас – и не узнает.

Йар-хасут уже уходят, растворяясь в стенах, как пришли. Они забрали только нечто невидимое, а ребята все остались здесь. Кто-то плачет, кто-то смотрит в одну точку, кто-то бессмысленно перебирает пальцами.

Спрашиваю:

– Саратов, ты как?

– Я как будто… стал легче, – выдавливает снага. – В плохом смысле-на. Она сказала, та бабка, что иначе сдаст опричникам, как я, ну… из комаров жизнь сосал. Видео, ять. Ну, я и подмахнул. Подумал, что такого, просто бумажка же…

Вспоминаю, что от моих друзей в сейфе было две расписки. Но к Степке так никто и не подошел.

– Степан, – спрашиваю, – а ты такую цидулю подписывал?

– Карась ко мне с ней доматывался, но я его нах послал, – отвечает гоблин. – Сказал, хошь каторгой стращайте, хошь плахой – мне хуже не будет уже. Я ж тогда под бойкотом твоим ходил. Ну, Карась и отвял. Ничо мне не было.

Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю, собираясь с мыслями. Я найду способ вернуть то, что йар-хасут забрали у Моськи и других ребят – даже если для этого придется перевернуть вверх дном весь Изгной. Но пока видеозаписи с компроматом где-то существуют, эта ситуация может воспроизводиться без конца.

– Ненавижу, в натуре, бесят эти черти криворылые врот! – Моська, вопреки известному алгоритму, от депрессии мигом перешел к гневу. – Из-под земли гадов выцеплю-ять, отвечаю!

– Кстати! Саратов, а твои элементали могут… найти и уничтожить хранилище с данными?

– Мои-то? Они чо хошь могут! Вот только… не втыкают ни разу. Они ж элементали, там в башке пусто, сечешь? Найти кого-то – это не по их теме, они даже не догонят, чо искать надо. А вот размотать чего или там кого – это они завсегда, за ними не заржавеет.

– Так, все, хорош сопли жевать, – снова обвожу взглядом свою приунывшую команду. – Сейчас будем решать ту проблему, которую можем решить. Идемте выручать… своих сторожей. Саратов, ты остаешься…

– Хрена с два! Я их всех в щепки разнесу! Я с тобой, Строгач.

– Ладно. Мы готовы, – оборачиваюсь к Немцову. – Закройте за нами дверь.

Мы не готовы конечно нифига, но время не ждет.

Выходим из корпуса. Дорога к общежитию ведет мимо старых гаражей. Уже светает – небо на востоке сереет, значит, не надо тратить драгоценную ману на освещение. Смутно надеюсь, что раз йар-хасут свою миссию исполнили и ушли, то и монстры тоже куда-нибудь денутся.

Напрасно, конечно.

Гундрук вдруг замирает, принюхивается – и из-за ржавых ворот вылетает стая. Твари мелкие, размером с крысу, покрытые слизью, с длинными хвостами и пастями, полными зубов. Они бросаются на нас, визжа и клацая.

Гундрук шагает вперед. Первый взмах меча – две твари падают разрубленными. Второй – третья, четвертая. Орк двигается с ловкостью, которой невозможно ожидать от такой туши. Шаг влево, уход от броска твари, разворот…

– Красиво, – выдыхает Аглая.

Гундрук довольно скалится – доброе слово и орку приятно – но не отвлекается. Еще два мощных взмаха мечом – и стая редеет. Но часть тварей бросается в обход, пытаясь зайти с флангов.

Аглая бьет монстров огненной плетью, а мы с Карлосом вскидываем автоматы и даем очереди. Твари на фланге дергаются и затихают. Одна еще пытается встать, но Аглая щелкает пальцами, и та вспыхивает факелом.

Тихон, до этого застывший столбом, вдруг резко вскидывает арматурину куда-то вверх. На землю падает еще одна тварь – она пыталась спрыгнуть на нас с крыши гаража. Я ее не заметил – и никто, кроме Тихона, не заметил.

Вторая стычка происходит у котельной. Эти монстры похожи на помесь стрекозы и скорпиона, с прозрачными крыльями и хвостами, увенчанными жалом. Их штук десять.

Аглая взмахивает рукой, и перед нами вырастает огненная стена. Твари шарахаются, пытаясь обойти слева. Карлос уже там. Ледяные копья вылетают одно за другим, пригвождая скорпионов к стене котельной. Лед и пламя встречаются в одной точке – и твари взрываются паром и ошметками.

Гундрук разочарованно убирает кард за перевязь – в этой схватке ему блеснуть не довелось. Расстроен, конечно, он один, остальных вполне устраивает, что обошлось без них.

Наконец показывается общага, длинная двухэтажная панелька, облицованная серым кирпичом. По сравнению с тем, как мы пробирались от виллы к корпусу, это просто ненапряжная прогулка. Все-таки великое дело – своя команда.

Однако, похоже, монстров привлекают скопления разумных, поэтому главная опасность должна ждать нас в здании.

Гундрук перехватывает меч, Аглая разминает пальцы, Карлос передергивает затвор автомата, Тихон щурится, вглядываясь в рассветный сумрак, Мося отряхивает перепачканную слизью куртку, Степка с интересом изучает телевизионную антенну в окне общаги.

– Ну что, – говорю я. – Пойдемте… защитим наших защитников.

Мы входим, держа наготове кто оружие, кто – заклинание. Стараемся как можно осторожнее ступать по старым половицам, но они все равно отчаянно скрипят. Под ногами тяжеленного Гундрука – меньше всех, что характерного.

Раньше я в общаге для персонала не бывал, потому не знал, насколько она похожа на наш корпус: те же стены, крашеные до уровня груди в нежно-болотный цвет, те же обшарпанные тумбочки из натуральных спрессованных опилок, даже койки такие же – только стоят не в одной казарме, а в комнатах на шестерых. Двери открыты настежь, видно, что постели разобраны – и ни души. В санузлах тоже пусто – ни людей, ни монстров, ни каких-либо следов борьбы.

Мы обходим весь первый этаж и по бетонной лестнице поднимаемся на второй.

– О, Эру… – выдыхает Гланя.

– Ять! – ругается Моська.

Возле лестничного пролета – холл с облезлыми плюшевыми диванчиками и телевизором. Они здесь – около полусотни разумных, наверное, весь персонал колонии, находившийся в общежитии. Многие босиком, в пижамах или ночнушках, мужики в семейниках и майках-алкоголичках – в чем спали, в том и пришли. В холле тесно, многие стоят у стен, сидят на спинках и подлокотниках диванов или прямо на полу. И все, как завороженные, смотрят телевизор. По экрану бежит рябь, какие-то ломаные фигуры, мельтешение…

Степка подскакивает к телевизору и выдергивает вилку из розетки – но ничего не меняется. Логично, электричества-то нет. Однако по экрану продолжает бежать муть.

– Он не работает! – громко шепчет Степан. – Он просто не может, ска, работать!

Однако работники колонии явно видят что-то на этом экране. Должно быть, где-нибудь притаился монстр вроде полудницы, который заворожил их, чтобы подкормиться их эмоциями.

– У этой хрени есть…. источник, – отвечает Тихон на не заданный мной вопрос. – Но он внизу, и очень глубоко. Помнишь пещеру, куда мы за Батоном ходили? Этот, короче, намного глубже залег. Он чем-то их всех заморочил и тянет из них. Дело не в телеке, они с таким же успехом могли бы стенку смотреть.

Гланя уже трясет за плечи и хлопает по щекам тетку в байковой пижаме:

– Глафира Афанасьевна, что с вами? Можете встать? Скажите, что здесь произошло? Ай-я, вы вообще слышите меня, Глафира Афанасьевна?

Никакого ответа, тело женщины как резиновое – она не сопротивляется, но и не реагирует.

Что они все-таки видят на экране? Может, если это понять, станет ясно, как их вытаскивать? Но я не могу различить ничего, кроме невнятного мельтешения. Разве что… Выбираю наугад одного из мужиков – кажется, он работает на складе – смотрю изнутри и потом на телевизор – но уже его глазами.

Картинка на экране враз становится четкой и очень яркой. Это кино, красивое и качественно сделанное, причем со звуком, которого только что не было слышно.

Я вижу красивый ухоженный сад. В беседке стол, накрытый клетчатой скатертью, на нем – фарфоровый чайный сервиз. Чай разливает женщина средних лет, она, как говорится, в теле, у нее славная улыбка и теплый взгляд. В отдалении на веревке сушится белье – подростковое худи, девчачье платьице, детские шортики и младенческие ползунки.

– А помнишь, Сергуня, когда близнецы только родились, у нас соседка была, фигуристая такая? – понимаю, что женщина обращается ко мне… то есть к мужчине, которому все это показывают, но сейчас я смотрю его глазами. – Как ее звали-то? Машенька, Варенька?

– Лариса, – машинально поправляет мужчина.

– Надо же, до сих пор не забыл! – женщина смеется и игриво хлопает мужчину по руке. – А помнишь, как эта фря приходила сюда в коротком платьице и розы мои рассматривала, наклонившись вот эдак и спинку прогнув? А тогда еще у близнецов зубки резались, я не спала по неделям. Злая была, как сто чертей, вот и срывалась на тебе! А Лариса эта и так к тебе поворачивалась, и эдак, и щебетала все «Ах, Сергей, ты такой растакой…» Я думаю иногда, а как бы все сложилось, если бы ты дал слабину и клюнул на эту бабенку?

– О чем ты говоришь, ласточка моя? Ведь ничего подобного не было.

– Знаю, что не было! А то бы мы сейчас чай не пили… Но ведь могло быть, да, Сергуня?.. Ты же на эту фифу заглядывался – не железный, чай. А ведь мы прошли по краю пропасти. Если б у тебя с этой стервой что-то было, ты пустил бы под откос всю нашу жизнь. Я бы измену терпеть не стала, выставила бы тебя вон. Близнецы, как подросли бы, при встрече плюнули бы тебе в лицо – а младшие и вовсе не появились бы на свет! Не стал бы ты уважаемым человеком в родном городе, где все тебя знают и ценят… Кстати, я сегодня возле булочной мэра встретила, он тебе привет передавал. А уйди ты тогда из семьи, что было бы? Пришлось бы тебе осесть на весь остаток жизни в какой-нибудь глухомани, в убогой казенной конторе на должности принеси-подай, ютиться в общежитии и в одиночестве дожидаться старости.

– Вечно ты всякие глупости придумываешь, ласточка, сама себе душу травишь! Не нужен мне никто, кроме тебя. Ну давай, иди ко мне, пока младшие спят… А то и близнецы через час уже из школы вернутся.

Я – настоящий я, Егор – коротко мотаю головой и отключаюсь. Передо мной снова холл общаги и разумные, бездумно уставившиеся в выключенный телевизор. Я смотрю внутрь той самой Глафире Афанасьевне, до которой пыталась достучаться Гланя – кажется, это сотрудница нашей прачечной.

Глафира видит на экране светлую и просторную университетскую аудиторию. Доска-проектор вся исписана сложными формулами. Студенты выходят после лекции оживленно переговариваясь, их голоса постепенно затихают за высокими двойными дверями. Остается только одна молодая девушка – стройная, с ярким прекрасно очерченным лицом, в юбке, совершенно не скрывающей невозможно длинные ноги.

– Госпожа профессор, могу я спросить, почему вы поставили мне такой низкий балл на промежуточном экзамене? – в голосе девушки сквозит некоторая дерзость. – У моих товарищей за те же решенные задачи вышел средний балл…

– Да, Лада, я действительно занизила тебе оценку, – без тени смущения отвечает Глафира Афанасьевна. – Ты, верно, думаешь, что старая грымза завидует твоей молодости и красоте? Нет, я не подслушивала – просто сама в твои годы думала бы так же. Но твой балл я занизила не поэтому. Причина в том, что я знаю, Лада – ты способна на большее. У тебя светлая голова, тебе прямая дорогу в аспирантуру – а ты столько времени и сил тратишь на гулянки!

Девушка недовольно кривит кукольное личико.

– Глафира Афанасьевна, я же стараюсь! Но поймите, жизнь красивой девушки не должна сводиться к одной учебе! Надо как-то… устраиваться.

– Я так же думала в твои годы, Ладочка. Побеждала в губернских состязаниях по математике, поступила в университет без экзаменов, мне прочили большое будущее… Но я была весьма хороша собой, мужчины выворачивали шеи, когда я шла по улице, и подруги наперебой твердили, что девице с моей внешностью надо брать от жизни все. Хорошо, что я вовремя одумалась, восстановилась в университете и взялась за научную карьеру. А если бы я поддалась соблазнам и свернула на кривую дорожку? Да, в молодости у меня была бы красивая жизнь вместо пыльных учебников, но надолго ли? Мужчины, клянущиеся в беззаветной любви, неизменно возвращались бы к женам, а когда я разменяла бы четвертый десяток, никакие ухищрения не помогли бы – пылкие поклонники обратили бы взоры на более свежее мясо. Что бы мне осталось делать? Пришлось бы коротать остаток жизни где-нибудь в зачуханном учреждении, уборщицей или прачкой…

Вздыхаю и отключаюсь. Похоже, сотрудники колонии в своем воображении живут свою лучшую жизнь – ту, в которой они не наломали дров. Как вывести их из транса, как вернуть из сладкой мечты в паскудную реальность Тарской колонии, охваченной апокалипсисом?

Маловато информации… Я выбираю крепкого мужика с короткой стрижкой – ротмистра, начальника смены охраны – и смотрю на экран его глазами.

Ротмистр видит просторную комнату, обшитую светлыми деревянными панелями, с простой, но элегантной мебелью. По центру богато накрытый стол – соленые и свежие овощи, множество видов икры и рыбы, и главное блюдо – запеченный целиком поросенок. За столом, кроме ротмистра, всего один человек – бритый наголо крепкий мужчина в мягком халате, довольный и раскрасневшийся, как бывает только после хорошей бани.

– Ну, за нас, Леха, – мужчина расплывается в улыбке и поднимает рюмку с ледяной водкой. – Сколько мы вместе прослужили, четверть века? Начинали зелеными ефрейторами, а сейчас смотри как поднялись! И ни разу я в тебе, Леха, не усомнился, всегда знал, что ты мне спину прикроешь. Хотя… был один момент. Помнишь ту аварию, семь лет назад? Когда племянник думного дьяка двоих детишек на переходе сбил?

– Такое, поди, забудешь! Но за тебя горой стоял, так дело закрыл, что комар носа не подточит.

– Все так, Леха… И все ж-таки стремался я тогда, что ты взбрыкнешь. Думаешь, меня не тошнило того мажора отмазывать? Я его анализ крови как вспомню, так вздрогну, как он до тачки своей дошел, с таким-то коктейлем… Но ведь детишек было все равно уже не вернуть, а мне отношения с начальством край как нельзя было портить, чувствительный был момент в карьере… И я тогда грешным делом боялся, что ты не выдержишь, взыграет ретивое… Начнешь глупости делать – например, экспертизу в губернское управление отправишь, ту, первую, которую мы тихонько аннулировали…

– Я бы тебя не подставил так никогда.

– Верю, Леха! Потому что пойди ты тогда на принцип, ну сам подумай, к чему бы это привело? Какое бы тебя ждало будущее? Вылетел бы из жандармерии с волчьим билетом. Звание, допустим, сохранил бы, но путь в штаб-офицеры был бы навсегда закрыт. Пришлось бы тянуть лямку в глуши, в заштатной части какой-нибудь, взводом придурков некондиционных командовать. А то и вовсе в Конвойное управление перевели бы, уголовничков по этапу вести. Провел бы остаток жизни в сожалениях об упущенных возможностях. Хорошо, что мы тогда на тоненькую прошли!

Вздыхаю и отключаюсь. Хотелось бы, чтоб мир был справедлив и правильные поступки всегда вели к счастью и процветанию. Но жизнь такова и никакова больше. Бесит нечеловечески!

Сотрудники колонии безвольно таращатся в телевизор. Лица посерели и осунулись, у некоторых изо рта стекают струйки слюны. Но ведь… понять-то их можно. Я и сам хочу примоститься рядом, довериться этому чудесному мерцающему экрану и погрузиться в реальность, где никогда не расставался с удивительной, нежной, ни на кого не похожей зеленокожей девушкой, там мы сможем оставаться вместе до самой…

Так, хватит!

Я пускаю в экран автоматную очередь. Следующую – в потолок. Уши разрывает от грохота, холл наполняется едким запахом пороха. Мутные глаза уже почти зомби обращаются на меня.

Ору зло, но чеканя каждую фразу:

– Так, слушать сюда! Все вы сделали в жизни то, что сделали, и сейчас служите в Тарской колонии. И это еще не конец! Да, вы злитесь, что так все обернулось. Так хватит сопли на кулак наматывать! Эй, разумные, у вас, может, и хреновая жизнь – но другой-то уже не будет, понимаете вы это⁈

Сотрудники понемногу начинают отмирать, шевелиться, оглядываться. На них не слова мои действуют, а пронизывающая их ярость. Обида за них, неплохих, на самом-то деле, мужиков и теток. Ведь это не неведомый монстр из Хтони хоронит их заживо – они сами себя хоронят, и не в ночь прорыва, а с первого дня здесь.

– Если прекратите наконец себя жалеть – сможете что-то сделать! Надо помочь вашим товарищам, кто на дежурстве или еще где. Будете распускать нюни – они сдохнут! И вы тоже сдохнете, станете пищей для какой-то неведомой аномальной хрени! Этого хотите⁈ Или возьмете себя в руки? Назло судьбе, назло всем этим гадам – а ну вста-ать!