Текст книги ""Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

Соавторы: Влад Лей,Павел Шимуро,Александр Грохт,Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 219 (всего у книги 352 страниц)

Глава 12

Поместье Чёрного Пса. На следующий день

Распутин приехал без предупреждения. Просто появился у ворот поместья, как всегда – в идеальном костюме, но с выражением лица, которое не предвещало лёгкого разговора.

Парни Пса пропустили его молча. К визитам аристократов они уже привыкли.

Я сидел в кабинете, который мне выделил Пёс. Точнее, сидел и смотрел на стену. Не работал, не читал записки, не строил планов. Просто смотрел на стену и пытался не думать о том, что сделал вчера вечером.

Дверь распахнулась без стука. Распутин вошёл, остановился посреди комнаты и посмотрел на меня взглядом, который мог растопить лёд. Но я ждал этого визита, более того – я на него рассчитывал.

– Объясни мне, что происходит, – произнёс он голосом, в котором сдержанная ярость боролась с тревогой. – Ты попросил у меня руки моей дочери. Я дал тебе благословение. Вчера вечером ты забрал её на вертолёте, а сегодня утром она вернулась и не помнит. Не только вчерашний вечер, Даниил. Она забыла о своих чувствах к тебе.

Он сделал шаг ближе:

– Она спросила, откуда у неё кольцо с сапфиром. Я соврал ей, что она купила его сама. Своей дочери. Я соврал своей дочери,потому что понятия не имею что происходит. А я очень не люблю врать своей дочери. Но ещё больше я не люблю чувствовать себя идиотом, который чего-то не знает.

Я молчал.

– Тут поработал менталист, – Распутин сжал кулаки. – Я не дурак и прекрасно вижу следы ментального воздействия. Какого чёрта происходит? Кто посмел тронуть мою дочь?

– Я, – тихо сказал я.

Распутин замер.

– Я не мог не сделать это, Сергей Олегович, – продолжил я, глядя ему в глаза. – Я приказал Алисе забыть меня.

– Приказал? – Распутин медленно повторил это слово, и я увидел, как в его глазах замешательство сменяется чем-то другим. – Ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул я.

Повисла тишина. Распутин смотрел на меня, и я видел как его мозг перебирает варианты: менталист, артефакт, чужой дар. Но слово “приказал” не предполагало варианотв.

– Сядьте, Сергей Олегович, – сказал я. – То, что я хочу вам рассказать, знают четыре человека в этой стране. После нашего разговора их станет пять. И от того, как вы отреагируете, зависит будущее империи. Без преувеличений.

Распутин чуть приподнял бровь, но промолчал. Я сел обратно, посмотрел ему в глаза и начал говорить.

Я рассказал всё. Про свой дар. Про Романовых и старшую ветвь рода. Про теракт три века назад, про прабабку, которая спрятала ребёнка, про поколения менталистов, живших под чужой фамилией. Про отца, который угнал вертолёт ради девушки и погиб от рук отца Императора. Про Мечникова, который двадцать лет хранил эту тайну и стёр маме память. Про Меньшикова, который увидел мой дар на кладбище и встал на мою сторону, решив, судя по всему, что стране нужны перемены.

Распутин слушал молча. Его лицо не менялось, но я видел, как побелели костяшки пальцев на подлокотнике. Когда я закончил, в комнате стало очень тихо.

– Почему ты не рассказал мне этого раньше? – наконец спросил он.

– Потому что я хотел, чтобы вы видели во мне Уварова, – ответил я. – Не Романова, не Горшкова, не наследника, не претендента. Просто Даниила Уварова, который построил агентство с вашей дочерью и заслужил ваше уважение своими руками, а не чужой фамилией.

Я выдержал паузу и добавил:

– Я не Юсупов, не Романов и уж тем более не Горшков. Я – Уваров. Первый своего имени. И хочу, чтобы это имя значило что-то само по себе.

Распутин долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Если Император узнает и решит действовать, то все, кто рядом со мной, окажутся под ударом, – сказал я. – Алиса не должна быть мишенью. Не из-за меня, не из-за кого-либо.

– Ты сделал то же, что сделал твой отец, – тихо произнёс Распутин. – Он тоже защитил женщину, которую любил, ценой её памяти.

– Я знаю, – ответил я. – Разница в том, что я не собираюсь умирать от рук Императора.

Распутин усмехнулся:

– Знаешь, я бы на твоём месте подумал дважды. Алиса, помнящая, что ты стёр ей память, может оказаться опаснее любого Императора.

Я невольно улыбнулся. Он был прав.

Князь помолчал, и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал.

– Я в своё время подверг опасности Елену, – сказал Распутин и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал. – Она заплатила за мои ошибки слишком высокую цену и я не позволю, чтобы это повторилось с Алисой.

Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза:

– Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты вышел из этой заварушки победителем. Все мои ресурсы, все связи, всё что имею – в твоём распоряжении. Но у меня одно условие.

– Какое?

– Когда всё закончится, ты вернёшь моей дочери память. Каждое воспоминание до последнего, – в его голосе звучала сталь. – Включая вчерашний вечер.

– Обещаю, – кивнул я.

Распутин откинулся назад и некоторое время молчал. Потом заговорил другим тоном – деловым и расчётливым:

– Ты понимаешь, что среди тех, кто встанет на твою сторону, будет много людей с собственными интересами?

– Понимаю, – кивнул я.

– Они поддержат тебя не из преданности, – продолжил он. – А потому что захотят посадить на трон молодого, неопытного юнца, которым можно вертеть как вздумается.

– Я знаю, – спокойно ответил я. – Именно так они и будут думать. И пусть продолжат в том же духе.

Распутин чуть прищурился:

– Не недооценивай их, Даниил. Это не мальчишки с улицы. Это люди, которые десятилетиями выживали при дворе, плели интриги и хоронили тех, кто оказывался слабее.

– Сергей Олегович, – сказал я, – у меня есть план.

– План? – он приподнял бровь.

– Да. И если вы мне доверитесь, то всё получится.

Распутин смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом спросил:

– И в чём же состоит этот план?

Я улыбнулся:

– Просто доверьтесь мне и вы ещё побываете на моей свадьбе.

***

Набережная Фонтанки. Вечер

Они засекли его у моста. Трое преображенцев, возвращаясь после увольнительной в казарму заметили знакомый силуэт в тёмном пальто и кепке, выходящий из неприметной машины.

– Да это он, я тебе клянусь, – прошептал младший из троих, хватаясь за рацию.

– Подожди, – остановил его старший сержант с десятилетним стажем. – Не торопись.

– Как не торопись? У нас приказ задержать Уварова при обнаружении, – зашипел младший. – И я более чем уверен, что это он.

– Я сказал – подожди, – повторил сержант и в его голосе зазвучало нечто, чего раньше не было. Сомнение.

Третий, молчаливый ефрейтор, переводил взгляд с одного на другого. Силуэт тем временем спокойно шёл по набережной, не оглядываясь.

– Серёга, ты чего? – не понимал младший. – Он же прямо там. Десять секунд и готово.

Сержант сжал челюсть:

– А потом что?

– Как что? Доставим в штаб, доложим командующему, получим благодарность, – удивился тот.

– Благодарность, – сержант невесело хмыкнул. – Ты в казарме последнюю неделю был? Слышал, о чём ребята говорят? Много тебя поблагодарят?

Младший замялся. Конечно слышал. Все слышали. В казармах Преображенского полка творилось то, чего не было за всю историю подразделения: солдаты спорили. Не о футболе, не о жалованье и не о том, чья девушка красивее. Они спорили о присяге.

– Половина наших считает, что Уварова преследуют незаконно. Причём потому, что он – наследник трона по старшей ветви, – тихо сказал ефрейтор, впервые открыв рот. – А вторая половина считает, что это не наше дело – думать, наше дело – выполнять.

– Вот именно, – кивнул младший. – Выполнять.

– А если приказ неправильный? – спросил сержант. – Нас уже бросали разгонять детей со снежками, помнишь? И что вышло?

Повисла тишина. Силуэт в пальто тем временем дошёл до конца набережной и свернул за угол. Через минуту его уже не будет видно.

– Серёга, он уходит, – с нажимом произнёс младший.

Сержант стоял неподвижно. Его рука лежала на рации, но он не нажимал кнопку. Десять секунд, двадцать, тридцать. Силуэт исчез за углом.

– Мы его не видели, – наконец сказал сержант.

– Что?! – вспыхнул младший.

– Мы. Его. Не видели, – повторил сержант, глядя ему в глаза. – Тебе показалось. Освещение плохое, расстояние большое. Мало ли кто ходит в пальто и кепке.

Младший открыл рот, а потом закрыл и посмотрел на ефрейтора – тот молча кивнул.

– Ладно, – выдохнул младший. – Показалось.

Они развернулись и пошли дальше молча. Каждый думал о своём, но все при это думали об одном и том же.

***

Казармы Преображенского полка. Ночь

Орлов сидел в кабинете и слушал тишину. Тишина была обманчивой. За этими стенами, в казармах, спали люди, которые впервые за всю историю полка не были едины. И он, их командующий, не знал, как это исправить.

За последние дни к нему приходили с рапортами. Не об увольнении, нет – Орлов решил эту проблему ещё при прошлом командующем. Приходили с вопросами. Осторожными, завуалированными, но от этого не менее опасными.

“Командующий, а правда, что Уварова преследуют из-за племянницы Императора?”

“Командующий, а что мы будем делать, если нас снова отправят разгонять мирных людей?”

“Командующий, а вы слышали, что Меньшиков…”

Последний вопрос ему задали вчера, и Орлов оборвал говорившего на полуслове. Не потому что не хотел слушать, а потому что не знал, что ответить.

На его плечи свалилась задача, к которой не готовил ни один устав и ни одна академия. Солдатская жизнь устроена просто: есть командование, есть приказ, есть выполнение. Ты не задаёшь вопросов, не сомневаешься, не выбираешь. Ты делаешь то, что велено, и в этой простоте есть своя красота и свой покой.

Но сейчас впервые за всё время существования Преображенского полка встал вопрос, который разрушал саму основу этой простоты: а то ли это начальство, которому следует подчиняться?

Орлов встал и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – город, который он поклялся защищать. Но от кого? И ради кого?

Меньшиков ждал от него решения. Это было очевидно. Их разговор в этом самом кабинете, когда светлейший князь говорил о присяге империи и о правде, был не просто беседой за чаем. Это было требованием выбрать сторону и, судя по тому как Меньшиков себя вёл, свой выбор Григорий Александрович уже сделал.

Но Орлов не собирался слепо идти за кем-то. Он видел к чему приводит бездумная преданность – его предшественник был предан Императору до мозга костей и закончил свою карьеру с позором. Верность без разума – это не верность, а рабство.

Ему нужны были доказательства. Не слухи, не намёки, не многозначительные паузы в разговорах. Железобетонные, неопровержимые факты. Не только для того, чтобы убедить своих людей пойти за ним, но и для самого себя. Чтобы понять: как быть. Чтобы не проснуться однажды утром с осознанием, что он повёл своих людей за ложью.

***

Они встретились на следующий день. Не в казармах и не в кабинете – на мосту. Двое мужчин, стоящих у перил и смотрящих на воду, как тысячи других петербуржцев.

– Я обдумал наш разговор, – без предисловий начал Орлов.

Меньшиков молча ждал.

– Мои люди расколоты. Половина готова задавать вопросы, вторая половина считает, что вопросы – это измена, – продолжил командующий. – Вчера вечером трое наших видели Уварова, ну или похожего на него, на Фонтанке и даже не попытались остановить и проверить.

Меньшиков чуть повернул голову:

– И что вы с ними сделали?

– Ничего, – ответил Орлов. – Потому что не знаю как бы сам поступил на их месте.

Повисла пауза. Меньшиков ждал. Опытный аристократ и интриган прекрасно понимал, когда нужно просто помолчать.

– Григорий Александрович, я не буду ходить вокруг да около, – Орлов повернулся к нему лицом. – Мне нужны неоспоримые доказательства. Если Уваров действительно тот, за кого вы его принимаете, то я хочу это видеть собственными глазами. И не только я – мои офицеры тоже.

– Какого рода доказательства? – спокойно спросил Меньшиков.

– Такие, после которых ни один человек в здравом уме не сможет сказать, что это подделка или совпадение, – твёрдо ответил Орлов. – Потому что если я поведу за собой Преображенский полк, то должен быть уверен на сто процентов. Не на девяносто девять. На сто. Я не имею права рисковать жизнями своих людей ради чьих-то догадок.

Меньшиков долго смотрел на него. Потом едва заметно кивнул:

– Я вас понял. Будут вам доказательства.

***

Невский проспект. Кафе «Литературное»

Меньшиков остановился у входа и несколько секунд молча смотрел на вывеску. Потом перевёл взгляд на сидящего за столиком у окна Даниила Уварова, который совершенно спокойно пил кофе на самой оживлённой улице Петербурга.

– Ты рехнулся, – констатировал он, усаживаясь напротив.

– Добрый день, Григорий Александрович. Рекомендую штрудель, – невозмутимо ответил я, откусывая уже купленный десерт.

Меньшиков огляделся по сторонам. За соседними столиками сидели обычные горожане, по проспекту мимо окон шли тысячи людей. Любой из них мог узнать самого разыскиваемого человека в империи.

– Ты потерял бдительность, – процедил он. – Или рассудок. Одно из двух.

– Ни то ни другое, – я отодвинул чашку и посмотрел на него. – Я обратил внимание, что слежка стала какой-то… ненавязчивой. Полиция и преображенцы в последнее время очень старательно смотрят в другую сторону, когда я оказываюсь поблизости.

Меньшиков чуть нахмурился, но промолчал.

– Вчера я специально вышел из машины прямо перед группой преображенцев, – продолжил я. – Я прошёл в трёх метрах от них и они попытались задержать меня. Даже документы не проверили.

– И ты решил, что это приглашение гулять по Невскому? – сухо спросил Меньшиков.

– Я решил, что при вас меня точно хватать не станут, – улыбнулся я. – Так что можно и прогуляться. Я, знаете ли, истосковался по простым человеческим радостям. Кофе в кафе, а не из опостылевшей кофемашины в чужом поместье.

Меньшиков покачал головой, но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул. Он заказал чай и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

– Я поговорил с Орловым, – наконец сказал он.

– И? – поднял я бровь и он продолжил:

– Настроения в полку неоднородные. Часть людей уже давно задаёт вопросы, другая часть пока держится за устав. Орлов не дурак, он видит раскол и понимает, что долго так продолжаться не может.

Меньшиков сделал паузу и сказал главное:

– Но он требует доказательств. Железных. Не демонстрации дара, не рассказов, не моего слова. Он хочет неопровержимых улик, после которых ни один человек не сможет усомниться в твоём происхождении.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Орлов был прав. И это говорило о нём лучше, чем любые характеристики. Человек, который требует доказательств прежде чем рисковать жизнями своих людей – именно таким и должен быть настоящий командующий.

– Я займусь этим вопросом, – сказал я.

Меньшиков кивнул. Он не стал спрашивать как – за время нашего знакомства он уже усвоил, что пытаться залезть мне в голову бесполезно.

Мы допили свои напитки и уже собирались расходиться, когда Меньшиков полез во внутренний карман пальто и достал оттуда глянцевый журнал.

– Чуть не забыл, – произнёс он и положил журнал на стол передо мной. – Завтра это будет на всех прилавках страны.

Я взял журнал, перевернул его обложкой к себе и несколько секунд молча смотрел на неё. Потом поднял глаза на Меньшикова.

– Ну что ж, – тихо произнёс я. – Этого следовало ожидать.

Глава 13

Цветочная лавка Уваровых

Я стоял у витрины маминой лавки и смотрел, как она расставляет букеты. Она не знала, что я здесь. Не видела меня через стекло – я стоял чуть в стороне, укрытый козырьком соседнего здания.

Она просто улыбалась, переставляя цветы, поправляя ленточки и что-то напевая себе под нос. Обычное утро обычной женщины, которая любит своё дело и счастлива. Счастлива, потому что не помнит.

Я смотрел на неё и думал о том, что знаю теперь слишком много. Знаю, что эта улыбка построена на фундаменте из стёртых воспоминаний. Что где-то в глубине её сознания спит другая жизнь – яркая, страстная, наполненная любовью к человеку, который угнал вертолёт ради неё и погиб, защищая их тайну.

Имею ли я право рассказать? Имею ли я право молчать? Мечников двадцать лет жил с этой дилеммой. Теперь она перешла ко мне по наследству, как и всё остальное.

Мама подняла голову и посмотрела в окно. На секунду мне показалось, что она заметила меня, но нет – просто проверяла погоду, а потом вернулась к букетам.

Она счастлива с Мечниковым. По-настоящему, без притворства, я был в этом уверен. И я понимал, что рассказать ей правду сейчас – значит забрать это счастье. Заставить её заново пережить ту боль, о которой она не помнит. Ради чего? Ради справедливости? Ради правды?

А если правда причиняет боль тому, кого любишь, стоит ли она того?

Я простоял у витрины ещё несколько минут, потом тихо ушёл. Не зайдя внутрь, не поздоровавшись и не обняв. Потому что просто не мог вести себя как обычно.

Я шёл по знакомым улицам района, в котором когда-то начиналась моя новая жизнь. Здесь всё изменилось и одновременно осталось прежним. Те же дома, те же дворы, те же люди.

На углу у бакалейной лавки кто-то громко спорил. Я бы прошёл мимо, если бы не узнал голос. Этот голос невозможно было спутать ни с чем.

– Да что вы понимаете в экономике, милейший? Эти яйца оттого столько стоят, что на них нынче небывалый спрос, а спрос этот от того, что продукт на голову выше чем у Евсеева, – гремел Виктор Наумович, тыча пальцем в грудь какого-то мужчины, который, судя по выражению лица, давно пожалел, что ляпнул что-то про цену.

Импозантный бакалейщик был всё также неотразим: седая борода была аккуратно подстрижена, волосы были залиты добрым слоем лака, а очередному пиджаку впору уже было завидовать некоторым аристократам.

– Да я же просто спросил… – устало выдохнул мужчина, но Виктора Наумовича было не остановить:

– А я вам просто отвечаю. С фактами и аргументами, чтобы вы больше такими вопросами честных людей не тревожили. Ценообразование продуктов питания имеет под собой вполне закономерную основу: первое – это…

Но с мужчины явно хватило знаний на сегодня, он сплюнул на асфальт и поспешил прочь, приговаривая:

– Да подавись ты своими огромными яйцами…

– Ты ещё придёшь ко мне и будешь умолять взять парочку моих яиц! Все вы придёте ещё за ними! – кричал ему вдогонку бакалейщик. – Между прочим, о них мечтает весь высший свет Петербурга.

Он заметил меня не сразу. Сначала краем глаза зацепился за знакомый силуэт, потом нахмурился, потом присмотрелся и…

– Батюшки святы! – заорал он на всю улицу. – Даниил Александрович! Живой!

Я в два шага оказался рядом и зажал ему рот ладонью:

– Виктор Наумович, я, вообще-то, в розыске, – прошипел я.

Дед вытаращил на меня глаза, потом оттолкнул мою руку и замахал руками:

– Да брось ты, Даниил. В нашем районе тебе нечего опасаться, тут за тебя любой встанет горой. Попробуй кто-нибудь тебя тронуть – мы такое устроим, что этот кто-нибудь пожалеет, что родился на свет!

– Виктор Наумович, тише, – строго сказал я.

Но старик уже схватил меня за рукав и потащил в лавку.

– Ко мне теперь знаешь кто ходит? – с гордостью говорил он, одновременно наливая мне чай из огромного термоса, который стоял на прилавке. – Половина полицейского участка, включая самого начальника. И все, слышишь, все говорят одно и то же: Уварова преследуют незаконно, обвинения высосаны из пальца, а этот парень сделал для нашего района больше, чем все чиновники вместе взятые!

– Парень, – усмехнулся я.

– Для нас ты всегда останешься парнем с нашего двора, – отрезал он и ткнул пальцем мне в грудь. – Дык я с ними спорю, что ты сделал куда больше – не только для района, а для всей империи! Но эти трогладиты бюрократские разве ж заметят?

– Троглодиты, – машинально поправил я.

– Вот именно! – с жаром подтвердил он, явно не заметив разницы. – Им лишь бы выслужиться перед вышестоящими. Они ради этого готовы подолы носить, да задни…

Он замолк, явно поняв, что чрезмерно поддался эмоциям. А затем что-то вспомнил, наклонился под прилавок и достал оттуда свежий номер журнала “Время”, который я видел вчера в руках Меньшикова.

– Видал это? – Виктор Наумович потряс журналом с таким негодованием, что из его залитой клейстером причёски вылетел локон.. – Человек года! Ха! Это ты должен быть на этой обложке, а не... – он понизил голос и воровато огляделся, – ...не тот, кого туда поставили.

Я мысленно усмехнулся, вспомнив, как Юсупов рассказывал, что именно так и планировал сделать – поставить меня на обложку. Но было очевидно, что Император этого не допустит.

– Весь район бурлит! – продолжал старик. – У нас утром у остановки такой скандал был: один мужчина купил этот журнал, посмотрел на обложку и швырнул его прямо в мусорное ведро. А за ним ещё двое. К обеду моё ведро было полное! Представляешь? Вот же людям деньги девать некуда, можно было и из помойки достать посмотреть и не тратиться.

Он вдруг хитро прищурился и наклонился ко мне:

– А ты знаешь, что ребята в типографии Юсупова задумали?

– Какие ребята? – не понял я.

– Да те самые, из народной газеты. Говорят, печатают свою версию. Народную. С настоящим человеком года на обложке. Но я пожалуй не буду портить тебе сюрприз, – он подмигнул мне.

Ну-ну. Сюрприз вовсе не испорчен. Впрочем, новость о том, что Юсупов не оставит своё увольнение из собственной компании – это вовсе не новость. Но то, как быстро

– Так что мы за тебя, Данька, – безапелляционно заявил дед. – Нафиг нам этот Император, который боится к народу выйти!

– В смысле – боится к народу выйти? Он же несколько месяцев назад был на нашем конкурсе для животных, ла и после несколько раз появлялся среди граждан, – не понял я слов бакалейщика.

Но, видя моё недоумение, Виктор Наумович хитро посмотрел на меня, расправил бороду и произнёс с видом человека, владеющего государственной тайной:

– Да-а-а, давненько ты из своего укрытия не выходил, раз не знаешь, о чём на улицах судачат.

– О чём? – нахмурился я.

Старик воровато огляделся, убедился что рядом никого нет, и заговорщицки прошептал:

– Говорят, что на том конкурсе для животных, куда Император якобы лично явился, был не он, а двойник. Император-то там был – ненастоящий!

Я фыркнул:

– Виктор Наумович, ну это уже байки. А я-то думал вы мне что-то серьёзное скажете.

– Байки?! – возмутился старик. – Это тебе не бабки у подъезда придумали!

– А кто, дедки? – улыбнулся я.

– Да ну тебя, Данька, – обиженно махнул он рукой. – Я тебе такие серьёзные вещи рассказываю, а ты всё шутишь. Люди повсюду это обсуждают, между прочим!

Я примирительно поднял руки:

– Хорошо, хорошо. Спасибо за информацию, Виктор Наумович. Я обязательно приму к сведению.

Старик удовлетворённо кивнул, явно решив, что внёс неоценимый вклад в государственную безопасность.

– Ладно, мне пора, – сказал я, допив чай.

Он схватил меня за руку:

– Ты береги себя, слышишь? И не забывай – в нашем районе ты всегда дома. Что бы там ни придумали эти, – он кивнул в сторону центра города, – мы за тебя.

Уходя, я думал о его словах. Нет, не о двойнике – это были очередные городские байки, которых всегда хватало и которые появлялись с завидной регулярностью. Вот только в последнее время эти слухи вернулись с новыми подробностями и красками, обрастая деталями быстрее, чем снежный ком. Забавно, как людям хочется верить в заговоры. Эх, им бы в высший свет на недельку – заговоров им потом на всю жизнь хватило бы с избытком.

***

Зимний дворец

Михаил Петрович шёл по коридору дворца привычным маршрутом. Полвека службы при дворе выработали в нём нечто вроде внутреннего компаса: он всегда знал, где находится Император, что ему нужно и когда именно следует появиться с подносом, графином или свежей газетой. Это был дар, который не принадлежал ни одному аристократическому роду – такой можно было получить только десятилетиями преданной службы.

Проходя мимо кухни, он замер. Дверь была приоткрыта и сквозь щель он увидел знакомый силуэт. Император сидел за простым деревянным столом, перед ним стояла тарелка с бутербродами и большой стакан молока. Александр Пятый с аппетитом жевал хлеб с ветчиной и запивал молоком, оставляя на верхней губе белые усы.

Михаил Петрович несколько секунд смотрел на эту картину. Потом его лицо окаменело. Он распахнул дверь и вошёл в помещение.

– Опять? – рявкнул он, уперев руки в бока.

Сидящий за столом Император вздрогнул, подавился бутербродом и закашлялся, расплёскивая молоко.

– Михаил Петрович, вы меня напугали, – выдавил он сквозь кашель.

– Я тебя сейчас не только напугаю, – прошипел слуга, подходя ближе. – Сколько раз тебе говорилось: Его Величество не пьёт молоко. У него аллергия с детства. Любой, кто хоть раз обедал с Императором, знает это. А вы сидите тут, в его образе, и хлещете молоко, будто вас только вчера из деревни привезли.

Лицо “Императора” дрогнуло, потом поплыло и через секунду за столом сидел уже совсем другой человек. Мужчина лет сорока, с приятным лицом, лёгкой щетиной и наглым взглядом.

– Расслабьтесь, Михаил Петрович, – мимик откинулся на стуле и отхлебнул молока. – На кухне никого не было. Кто бы заметил?

– Я заметил, – слуга ткнул в него пальцем. – И если заметил я, то мог заметить и кто-нибудь другой. А потом пойдут слухи, что Император пьёт молоко, ест на кухне и ведёт себя как…

– Как кто? – с вызовом спросил мимик.

– Как человек, которым он не является, – отчеканил Михаил Петрович.

Повисла тишина. Они смотрели друг на друга с плохо скрываемой неприязнью. Это была старая вражда – тихая, бытовая, но от этого не менее едкая.

– Знаете что, Михаил Петрович, – мимик поставил стакан на стол, – мне надоели ваши нотации. Я выполняю поручения Его Величества. Рискую жизнью, между прочим. Выхожу в толпу в его образе, подставляя себя. А вы мне выговариваете за стакан молока.

– Вы не рискуете жизнью, – холодно парировал слуга. – Вы наслаждаетесь чужой властью. Я вижу, как вы ходите по дворцу в его облике, когда в этом нет никакой необходимости. Как разговариваете со слугами его голосом. Как сидите в его кресле. Вам нравится быть Императором, и это опасно.

На секунду в глазах мимика мелькнуло что-то холодное, но он тут же спрятал это за улыбкой:

– Вы мне льстите. Я всего лишь инструмент.

– Инструменты не пьют молоко на императорской кухне, – отрезал Михаил Петрович. – И не разгуливают по дворцу без надобности.

Он подошёл ближе и понизил голос:

– Я служу при дворе пятьдесят лет. Пережил трёх фавориток, двух градоначальников и одну попытку создания народной думы. И за все эти годы усвоил одно: люди, которым нравится носить чужие лица, рано или поздно забывают своё собственное. Вы, Артём Волченко, хорошо запомните, кто вы на самом деле, если хотите остаться в этом дворце.

При звуке настоящего имени мимик напрягся.

– Не надо мне напоминать, кто я такой, – его голос стал жёстче. – Я прекрасно помню. Помню, как мои родители прятались в Европе после того, как мой род был уничтожен при полном попустительства отца Его Величества.

– Ты…ты… неблагодарный! Его Величество проявил небывалое милосердие, когда спас тебя от пожизненного срока в Английской тюрьме, – воскликнул Михаил Петрович. – А ты смеешь говорить такое про его отца?

– Я не забываю, что сделал Император и именно поэтому служу ему верой и правдой, – процедил мимик.

– Ты служишь себе. И меня можешь не обманывать. Ты делаешь лишь то, что выгодно тебе, – ответил слуга.

Мимик медленно встал из-за стола. Он был на голову выше старого слуги, моложе, сильнее. Но Михаил Петрович не отступил.

– Я запомню этот разговор, – негромко произнёс мимик, но в этих словах легко угадывалась угроза.

– Запоминайте, – невозмутимо ответил слуга. – И запомните заодно: Его Величество не пьёт молоко, не ест на кухне и не сидит с расстёгнутым воротом. Если уж изображаешь Императора – делай это безупречно или не делай вовсе.

Михаил Петрович забрал стакан с молоком, вылил его в раковину и вышел из кухни, не оглядываясь.

Артём Волченко остался стоять у стола. Улыбка давно сползла с его лица. Он смотрел на закрывшуюся дверь и в его глазах было нескрываемое презрение. Не только к старику, но и ко всему вокруг.

***

Офис агентства Уваров и Распутина

Я сам не мог объяснить себе, зачем пришёл. Точнее, мог, но не хотел признаваться. Потому что “проверить дела агентства” было удобной ложью, а правда заключалась в том, что мне нужно было её увидеть.

Кепка, форма охранника, тёмные очки и накладные скулы – уже привычный набор. Сотрудники на ресепшн уже узнавали “нового охранника” и не обращали на меня внимания. Я прошёл к посту у двери кабинета Алисы и встал на своё место, положив руки за спину.

Через стеклянную стену я видел, как она работает. Разговаривает по телефону, что-то записывает, хмурится, кивает. Деловая, собранная, уверенная. Та самая Алиса, которая несколько месяцев назад не могла отличить дебет от кредита, а теперь вела переговоры с крупнейшими промышленниками города, не моргнув глазом.

Она положила трубку и подняла взгляд. Наши глаза встретились через стекло. Секунда, две. Она узнала меня и, едва заметно усмехнувшись, жестом позвала меня внутрь.

– Что-то случилось? – спросила она, когда я вошёл и закрыл за собой дверь.

Да, случилось. Я очень скучаю и боюсь, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, – хотелось сказать мне, но вместо этого я сухо сказал:

– Приехал по работе. Хотел обсудить текущие дела.

– Можно было позвонить, – она пожала плечами, а потом словно вспомнила про розыск и прослушку и добавила: – Садись, раз уж приехал.

Она сказала “садись” тем же тоном, каким говорила бы любому сотруднику. Без теплоты, без того особенного блеска в глазах, который я видел тысячу раз и который теперь, по моей же вине, погас. Для неё я был Даниил Уваров – деловой партнёр, совладелец агентства, человек, которого она уважала и ценила. Но не более.

Я сел и принялся слушать её отчёт. Цифры, контракты, новые клиенты. Она говорила чётко, по делу, не отвлекаясь на постороннее. Я кивал, задавал вопросы, делал замечания и одновременно думал о том, что ещё совсем недавно на этом самом стуле она сидела у меня на коленях и грозилась убить за исчезновение.

– И ещё одна новость, – Алиса достала из папки приглашение с золотым тиснением. – Анастасия Романова устраивает благотворительный бал в поддержку бездомных животных.

– Что? – я чуть не поперхнулся.

– Именно, – Алиса бросила приглашение на стол с таким отвращением, будто это была дохлая крыса. – Эта… особа решила воспользоваться нашей идеей. Нашей! Мы первыми начали помогать животным, организовали конкурс, открыли приюты, а теперь она просто крадёт всё это и выдаёт за свою инициативу.

– Когда? – спросил я.

– Через две недели, и знаешь что самое мерзкое? Она позиционирует это как инициативу императорской семьи. Будто именно Романовы стояли у истоков всей этой истории с приютами и благотворительностью, – Алиса скрестила руки на груди. – Там будет вся аристократия, пресса, телевидение. Она устраивает грандиозное мероприятие.