Текст книги ""Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Санечкина

Анджиг не выдержал и отвел взгляд, прошептал еле слышно:

– Точно, – а вслух сказал: – Кто же возьмется в Сейме такой закон предложить? Кто не побоится?

– Эй, панове, вы что задумали? – воскликнул пан Корак. – Вы хоть разумеете, к чему королевство толкнуть можете?

– Закрой рот, пан Гурка, – пристукнул кулаком по столу пан Пчалка. – Не твоего ума дело. Выпей лучше еще. – Он щедрой рукой плеснул в чарку пана Гурки так, что вино хлынуло через край, растекаясь по столу кровяной лужицей. – Выпей и помолчи. А ты, пан Анджиг, подумай хорошенько. Как друг тебе советую. В случае чего знай: выговские гусары на твоей стороне.

– Пан полковник...

– А пана полковника и переназначить недолго. Давай-ка выпьем, пан Анджиг!

– За что?

– Чтоб все наши мечты сбывались! Чтоб крепли Великие Прилужаны на зависть всем врагам! – произнес пан Пчалка, наливая вино.

Они поднялись, отодвинув табуреты.

Чокнулись.

– За Великие Прилужаны от Стрыпы до Луги! – воскликнул Анджиг. Тост вполне уместный нынешней осенью в Выгове и даже, можно сказать, обыденный.

– На погибель врагам! – поддержал его Павлюс.

А пан Корак, закусив ус, горестно прошептал:

– Что ж вы творите, панове? Что ж вы творите...

Гусары выпили. Замерли на мгновение.

Из залы донеслись заключительные аккорды шпильмана:

 
Неприступная Богиня,
Та, что сердце отобрала,
Нет обиды и в помине —
Мчусь к тебе, подняв забрало.
Облик твой Луны прекрасней,
Днем светило затмевает...
Кто сказал, что я несчастен?
Нет. Счастливей не бывает.
 
 
Раз в глаза взглянуть и хватит,
Раз увидеть и довольно,
Чтобы душу мне оставить
С панной вольно иль невольно.
Не бывает больше счастья,
Чем страдать – страданье лечит.
Кто сказал, что я несчастен?
Вот перчатка! И до встречи...
 

– Эх! – Пан Пчалка стряхнул последние капли вина на глинобитный пол, крякнул, вытер усы. – Ты, самое главное, пан Анджиг, нас не забывай, как королем станешь.

– Довольно! – сурово оборвал его пан хорунжий. – Пошутили и будет. Не о том сейчас думать надобно.

– Хорошо сказано! – поддержал его пан Корак. – Добрую шутку я понимаю, это да! А то уж можно подумать, что заговор какой вы затеяли, панове.

– Вот еще сказал! – усмехнулся пан Пчалка. – Мы – и заговор. Да разве гусары могут заговор затевать? На гусарах все Прилужанское королевство держится. Так, пан Анджиг?

– Так! За державу печалиться надо. Врагов рубить всяких. И внешних, и внутренних. А заговоры затевать – это мы оставим курощупам малолужичанским, заливанщанским хитрованам да хоровским купчишкам, которые в Скорняге души не чают.

– Слава Господу! – Пан Гурка истово сотворил знамение. – Ныне, и присно, и во веки веков слава!

– Аминь! – Его товарищи набожно повторили знамение, повернувшись лицами к храму святого Анджига Страстоприимца, покровителя пана хорунжего.

– А что это за шум в зале, панове? – вдруг приподнял бровь пан Пчалка.

Анджиг и Гурка прислушались. И вправду, в зале творилось что-то непотребное. Шпильман Кжесислав сбивчиво увещевал кого-то, срываясь на визг совсем на по-шпильмански. Громыхнул перевернутый табурет.

– А ну-ка, панове, за мной... – Пан хорунжий, подавая пример, откинул занавес, разделяющий эркер и залу.

Его внимание тотчас же привлекла дивной красоты пани, застывшая посреди непривычно пустого шинка. Белая, как самый дорогой угорский мрамор, кожа. Локоны, черные, подобно гриве лучшего султанатского аргамака, вырвались на свободу из-под упавшего на плечи нежно-лазоревого бархатного капюшона. Ресницы-опахала бросали густую тень на высокие скулы, а в правом уголке рта примостились две родинки-близняшки. Будто глазки неведомой зверушки.

Как черные вороны вокруг голубки, стояли вокруг панянки шестеро сурового вида вооруженных мужчин в темных, измаранных понизу грязью мятелях и овчинных шапках. С первого взгляда видно – лихие люди. Круки. Убьют и не задумаются. Четверо стояли совсем рядом, а двое в отдалении. Один из них потирал кулак, усмехаясь в усы и поглядывая на торчащие из-за стола подошвы полусотника-стражника, а другой откровенно скалился, приставив острие клинка к груди вцепившегося в рукоятку сабли сродственника пострадавшего.

– А я говорю, пойдем! – Самый здоровый из разбойников протянул руку, пытаясь сцапать прекрасную пани за рукав.

Анджиг отметил про себя, что «пойдем» прозвучало как «пойдзем» – несомненный признак, с головой выдающий грозинчанина.

С неожиданной ловкостью женщина отскочила в сторону:

– Утрешься, сиволапый! Да ни за что!

Вот ее выговор был вполне великолужичанским. Тоже ни с каким иным не спутаешь.

Выкрикнув эту фразу, она заозиралась по сторонам в поисках поддержки и спасения, задержавши глаза на пане хорунжем. Черные, бездонные глаза. Глаза-колодцы, из которых днем звезды видать.

Кровь, пополам с вином, бросилась пану Далоню в виски.

Вот так случай новоприобретенную саблю обновить! Да еще на глазах прекрасной пани! Тем более, что грозинчан в Выгове никто сильно не любил. Даром, что сейчас они союзники. Это дело такое: сегодня ты союзник, а завтра – враг лютый. Жизнь быстро учит не доверять безоговорочно кому ни попадя. А уж в Тернове, откуда Далони вели свою родословную, к Грозину с Мезином всегда относились с опаской. Помнили последнюю войну.

– А ну прочь, подлецы! – воскликнул пан Анджиг, вытаскивая саблю.

Быстрым шагом пошел вперед.

Он не оглядывался. Знал, что паны Пчалка и Корак следуют за ним, как последовали бы за командиром на край света.

Черные круки-вороны не стали искать мирного решения. Сразу же схватились за сабли, расходясь полукругом. Хорошо еще, никто самострел не прихватил.

Шпильман Кжесислав ойкнул жалобно и спрятался под стол, потеснив оказавшегося там еще до появления гусар Вацлава.

– Эх, плохо, что урядники наши раньше ушли... – с тоской проговорил пан Гурка.

– Чего душу травишь? – огрызнулся пан Павлюс. – Нет, и не надо. Нам больше чести будет.

Первый удар пан Анджиг отбил высокой примой. Легко и непринужденно. Клинок в самом деле оказался чудесен. Прекрасный баланс – веса вовсе не чувствуется. Да еще после нескольких обменов ударами даже враги поняли, насколько он превосходит в крепости их клинки. Каждое столкновение оставляло на грозинецких саблях глубокие зарубки.

Зацепив острием сабли плечо первого противника, хорунжий поискал глазами панянку. С нее хватит совести удрать, не досмотрев до конца представление и испортив тем самым все удовольствие для спасителей.

Нет. Она осталась.

Больше того, прекрасная незнакомка не стала делать глупостей, которые не преминула бы учудить каждая лужичанская пани на ее месте. Не кинулась разнимать дерущихся, не стала визжать, созывая стражу, не стала, наконец, мешать фехтовальщикам демонстрировать свое искусство. Просто отошла к стенке и молча замерла.

– Ах ты козел лодзянский! – Второй разбойник отскочил от пана Анджига, зажимая рассеченную щеку. Алая кровь так и струилась между пальцами. Видно, шрам останется весьма заметный.

Хорунжий ударил очередного противника крест накрест, косо сверху. Тот отбил оба удара защитой святого Жегожа, попытался уколоть гусара в кварту. Пан Анджиг без труда защитился квартой, ответил горизонтальным ударом, который распорол черный жупан и проскрежетал по звеньям кольчуги.

Позади справа пан Пчалка наседал на двоих круков, выкрикивая по всегдашнему обыкновению:

– На! На! Получи! На! На!

Тихо драться Павлюс не умел.

Разбойник, сдерживавший родича стражника, присоединился к драке, набросившись на пана Корака. Ротмистр увернулся от его размашистого удара и без затей лягнул черного в живот сапогом. Грозинчанин взвыл, согнулся, и тут ему на плечи прыгнул опомнившийся таки брат полусотника.

Гурка сдержал удар, которым уже вознамерился распластать крука от плеча до пояса. Примерился, как бы так ткнуть саблей, чтобы безвинного лужичанина не поранить, но перецепился за поваленный табурет и упал на одно колено. Грозинчанин заревел от радости и навалился на него как был, с грузом на спине.

Дальнейшего пан Анджиг не видел потому, что гнал к выходу разбойника с раненой щекой.

– Песья кровь! Уходзим! – заорал тот самый высокий, который пытался схватить пани за руку.

Грозинчане не заставили себя уговаривать, устроив небольшую давку у дверей. Мгновение-другое, и в зале «Желтого гусара» осталась лишь одна противоборствующая сторона.

– Знай наших! – весело воскликнул пан Пчалка. – Ишь чего вздумали – с гусарами тягаться!

Пан Корак, сидя на полу, ощупывал жупан на груди и на животе.

– Целый, слава тебе Господи! А мне показалось, что зацепили...

Но пан Далонь-младший уже никого не видел и не слышал, кроме прекрасной пани, шагнувшей ему навстречу от стены.

Гусар на ходу бросил саблю в ножны, отвесил самый изысканный поклон, на который только был способен.

Черноволосая красавица поправила кружевной рюш на шее, присела по последней выговской моде на две пяди. Склонила чело.

– Анджиг Далонь, прекрасная пани. Хорунжий Выговского гусарского полка. Счастлив, что оказался поблизости.

– Хележка Скивица, вельможный пан. Ты представить себе не можешь, сколь я рада, что встретила истинного шляхтича.

– Позволь предложить тебе помощь и защиту хотя бы на этот вечер, пани Хележка. Мне кажется...

– Принимаю. С огромной благодарностью! – Пани Скивица не дала Анджигу даже договорить. – И почему только на это вечер? – Она смущенно опустила ресницы, а про себя подумала: «Ну, вот ты и на крючке, короленок. А две-три ложки крови, пролитой людьми Зьмитрока, – не самая высокая цена за блестящее исполнение задания вельможного князя, не так ли?»

Буцегарня Жорнища только и отличалась от берестянской, что размерами. Те же две комнаты, разделенные коридором. Те же стальные прутья, покрытые влагой и ржавчиной. Такая точно гнилая солома на полу.

Панов Войцека и Юржика вместе с Лексой, баюкающим раненую руку, поместили в правую комнату. А Ендрека, вынув изо рта деревяшку, бросили в левую. Так что теперь их разделял коридор. Других арестантов в Жорнище либо не было в настоящее время, либо их предусмотрительно выдворили, ожидая важных гостей.

Рук студиозусу никто не развязывал. Равно как и пальцев. Поэтому он долго елозил на охапке соломы, стараясь найти положение поудобнее. Хотелось если не поспать, то хотя бы просто полежать неподвижно, отдыхая телом и приводя в порядок смятенные мысли.

Пан Юржик все еще находился в затуманенном состоянии. Словно крепко пьяный человек. Бессмысленный взгляд серо-зеленых глаз устремлялся в потолок, губы улыбались, напоминая гримасы юродивых, собирающих милостыню на церковной паперти. Лекса уложил его, заботливо подсунул под голову шапку.

– Спи, пан Юржик.

Шляхтич кивнул. Блаженно зевнул и закрыл глаза. Вскоре даже на половине Ендрека стало слышно его похрапывание.

– Силен... того-этого... чародей, – пробормотал бывший шинкарь, в свою очередь умащиваясь на сене.

Пан Войцек только зубами скрипнул. Он сидел, скрестив ноги, локтями упираясь в колени.

– Ты это... Пан Войцек, не кори себя... того-этого... Кто ж мог подумать?

– Я д-д-должен б-был подумать! – сердито откликнулся Меченый. – Я!

Лекса вздохнул и промолчал.

А что скажешь?

Ендрек уже и сам догадался, что его нарушение Контрамации было лишь поводом к задержанию. Помилуй, Господи! Да разве это нарушение? Сколько там той силы магической он затратил, пытаясь смягчить страдания пана Юржика? Ложку, не более, по сравнению с волшебством того же Гудимира. Но тот ведь находится на казенной службе, на реестре. Хоть и использует дар для своей корысти. Своей и пана сотника жорнищанского, Лехослава Рчайки.

В другое время и в другом месте чародейство Ендрека осталось бы попросту незамеченным. Мржек вон на берегу Стрыпы, когда грозинчане атаковали струг, несравненно сильнее колдовал. Что ж ни один из реестровых чародеев хоровского порубежья не всполошился? Не поднял тревогу, не выслал хорошо вооруженный отряд разобраться что к чему? Или это в порядке вещей? Сильного врага беспрепятственно пропускать, а кого обидеть легко, кто сам законы старается выполнять по мере сил, того можно и в буцегарню?

Из обрывков разговоров между порубежниками, подслушанных, пока их вели в застенок, студиозус понял, что задержали их, скорее всего, желая завладеть грузом. Проклятым сундуком, ни дна ему, ни покрышки. И попробуй теперь докажи, что прилужанского золота они и в глаза не видели, а подставили их вельможный пан Зджислав Куфар, бывший подскарбий коронный, и его преподобие, митрополит выговский Богумил Годзелка. Всучили вместо золота чушки свинцовые... Где, интересно, они свинцом разжились? Не иначе для починки купола какого-нибудь столичного храма церковники закупили, а вот, гляди ж ты, пригодился.

Скорее всего, хитрые, как два матерых лиса, Зджислав и Богумил отправили от Выгова несколько телег. И несколько отрядов малолужичанской голытьбы – благо съехалось их туда стараниями панов полковников из Берестянки, Крапивни, Жеребков, Нападовки более чем достаточно. А вот с золотом сундук был всего лишь один. И вряд ли – Ендрек удивился, что эта мысль пришла к нему в голову только сейчас – настоящую казну отправили бы в далекий южный Искорост, через опасные даже в спокойные времена пристрыпские степи. Да и покидала ли она пределы Выгова? Кто знает? Может, таится казна, закопанная до поры до времени в одном из подвалов под храмом Святого Анджига Страстоприимца – покровителя Великих Прилужан? Там, говорят люди, тоннелей нарыто – немеряно. И не мудрено – за четыре сотни лет-то... А может быть, в храме Святого Жегожа Змиеборца, что на Щучьей горке? Оттуда, тоже сведущие люди толковали, ходы тянутся по всему Выгову. Или, чего проще, в самом обычном подвале кого-нибудь из выговчан, кто сохранил верность старой власти, а таких в любом случае, несмотря на всеобщее воодушевление горожан новым королем, должно оставаться немало.

Под эти невеселые мысли Ендрек и пытался уснуть.

Шипел, коптил, брызгался искрами оставленный стражниками в скобе факел. Безмятежно сопел пан Бутля. Молчал, уставившись в стену Меченый. Елозил спиной по соломе Лекса – все норовил руку пристроить так, чтобы во сне не зацепить ненароком.

Что то будет с ними завтра? Какую еще неожиданность преподнесет злосчастная судьба? Вырвутся на свободу или так и сгниют в жорнищанской буцегарне? Хотя... Какой там «сгниют»! Похоже, пан Лехослав настроен решительно и умереть своей смертью никому из них не даст...

Пальцы немели, запястья ломило, но медикус все-таки провалился в беспокойную, наполненную кошмарами, дремоту. То он видел близко-близко глаза короля Юстына, лежавшего в центре гексаграммы, а Грасьян – головорез с проваленным носом – уже заносил нож. И не слетала дверь с петель, не вкатывался кувырком седоусый Хмыз, не врывался в прыжке пан Войцек, оскаленный, с побелевшим от гнева шрамом. Нож опускался, опускался, касался острием кожи... И вдруг, в последний миг, изуродованное дурной болезнью лицо Грасьяна сменялось перекошенным от ненависти ртом пана Гредзика Цвика. А нож чудесным образом превращался в саблю. Одна радость – она оказывалась занесенной, а значит, вновь далекой от горла.

– Они – мои! – выкрикивал Гредзик, брызгая слюной. – Ты, Юржик, первый. А студиозус потом... Сволочь глазастая!

А сабля бросалась вниз, в стремительный и беспощадный полет. И, похоже, появления Лексы с дубиной не предвиделось.

Только, в отличие от той летней ночи, сабля двигалась медленно, словно в воде. Или даже не в воде, а в сметане или киселе. Но от этого становилось только страшнее.

Холод клинка обжигает напряженную шею, начинает подаваться в стороны кожа под безжалостным напором заточенной стали...

И тут картинка снова сменяется.

Вместо предателя-шляхтича появлялся чародей Мржек.

Колдун стоял, сосредоточенно уставившись на сведенные перед грудью руки. Пальцы, подрагивающие от напряжения, едва не касались друг друга. Ендрек чувствовал сгущающийся огонь в руках Мржека. Чародей собирал клубок пламени... Собирал, чтобы после запустить его в струг с ласковым именем «Ласточка», с борта которого отстреливались от грозинецких драгун пан Войцек и пан Юржик, Грай и Гапей.

Ендрек пытался вспомнить, как, каким усилием ему удалось приостановить и чуть-чуть отклонить полет смертоносного пламени, но тут сообразил, что руки его теперь связаны, пальцы скручены и онемели, и противостоять чужому чародейству не удастся.

Но ведь не обязательно задействовать руки? Несмотря на то, что умудренный опытом Гудимир, несомненно, придерживался иного мнения, Ендрек помнил, как отчаянно сопротивлялся напору Мржека на палубе «Ласточки». Ведь он тогда не размахивал руками, не совершал колдовские пассы, только напрягал до предела возможного волю... Но, может быть, именно поэтому у него ничего не вышло? Лишь на мгновение глаза колдуна, глаза безжалостного и жестокого убийцы, удивленно расширились, а потом сила Мржека сломала неумелое сопротивление студиозуса, как ломит сапог высохшие стебли травы.

Вот и сейчас клубок пламени стремительным рывком покроет разделяющее их пространство. Затрещат, скручиваясь и осыпаясь прахом, волосы. Запузырится, затрещит кожа, лопнут глаза...

Ендрек охнул и проснулся.

Факел почти потух, света давал мало, зато дымил, наполняя помещение смрадом.

На правой половине буцегарни все было по-прежнему. Только Лекса, заснув наконец-то, похрапывал в рыжеватую бороду.

Студиозус попытался перевернуться на другой бок и застонал от резкой боли в затекших пальцах.

– Ч-ч-что, худо? – приоткрыл глаза пан Войцек.

– Не мед, – прохрипел Ендрек. Горло пересохло и язык ворочался с трудом.

– Д-держись. Лучше б-б-будет не скоро.

Парень просто кивнул в ответ. И так понятно, что не пивом угощаться их в застенок упрятали.

Проснулся Лекса. Закряхтел. Сел. Осторожно потрогал толстым пальцем замотанную не слишком чистой тряпицей руку.

– Светает... того-этого...

Меченый недоверчиво глянул на забранное частыми прутьями махонькое окошко под самым потолком.

– Точно-точно... того-этого... Я завсегда с рассветом просыпаюсь. Даже когда без надобности... того-этого...

– А п-похоже, и правда, – согласился пан Войцек. – Светает.

Лекса поднялся, почесал бок, потом ногу через плотную штанину и пошел к бадейке для нечистот.

Ендрек ощутил, что тоже не отказался бы справить хотя бы малую нужду. А попробуй это сделать со связанными за спиной руками.

– Нет, и как мне теперь до ветру сходить? – смущенно улыбнулся он.

А Лекса журчал весьма соблазнительно.

Пан Войцек решительно вскочил на ноги.

– Что з-з-за непотребство?! – возмутился он. И возвысил голос: – Э-гэй! Сторожа! С-слышите меня, нет?

Никто не ответил.

Зато проснулся пан Юржик. Сел, потряс головой, схватился ладонями за виски.

– Где я? Что за хрень? Чего темно-то так?

– П-поздравляю, пан Юржик, – хмыкнул Меченый. – Самое интересное п-п-проспал ты...

– А? Чего? Это ты, пан Войцек?

– Я, я. Ты-то к-кого думал увидеть?

– Да и не знаю... Не нравится мне тут. Елки-палки! Словно я снова в Берестянке. Или с головой у меня что-то? Может, и не было ничего? – Пан Бутля дернул себя за ус. – Просыпайся, пан Юржик!

– Во дает! – искренне восхитился Лекса. – Ты что, пан Юржик... того-этого... не помнишь ничего?

– Да нет, почему? Помню. Многое даже помню. Помню, как в Жорнище заехали. Помню, дрянью какой-то кормил нас шинкарь. Помню, как студиозус наш лечить меня начал... Да, дед какой-то зашел!

– Верно, пан Юржик, – погромче проговорил Ендрек. – Зашел. Только это не дед, а местный реестровый чародей.

– Да ну?

– А ты думал?

– Так нас... это...

– Во-во, – пробасил Лекса. – Загребли. Теперь уж не знаю, чего и ждать... того-этого. Как говорится: коготок увяз – один раз отрежь...

Насколько ни казалось их положение трагичным, хохота не смог сдержать никто.

– Ты опять, Лекса? – смахивая слезы костяшками пальцев, всхлипнул Юржик.

– Дык... того-этого... не сдержался...

– Т-ты не сдерживайся, односум, – проговорил пан Войцек. – С х-х-хорошей шуткой и помирать веселее...

– Э! Панове! А кто помирать собрался? – Пан Бутля вскочил на ноги. – Мы еще поборемся!

– Т-твои бы слова, п-пан Юржик, да Господу в уши, – невесело отвечал Шпара.

– Да ладно! Ну, нарушил Ендрек Контрамацию! С кем не бывает? Объясним, шапками оземь ударим, покаемся... Ты же сам предлагал, пан Войцек, к Институциуму его пристроить. Вот и будет случай с матерым чародеем, как бишь его?..

– Г-гудимир.

– Вот-вот. Со старым, проверенным, реестровым чародеем поговорим. Расскажем ему про Мржека да про обряд в замке пана... тьфу ты – тоже мне пан... пана Шэраня.

– Эх, п-пан Юржик, к-кабы все так просто было...

– Да чего сложного? Сколь я понял, хоровские уховецким не враги. Скажемся, кто мы есть такие...

– Д-да поздно, пан Юржик. З-з-знают уж, кто мы такие. Даже больше че-е-ем надо знают.

– Как так – больше чем надо? Не понял...

– А во-во-от так. Сотник местный, пан Лехослав Рчайка, с-са-а-амолично мне п-признался, что знает про нас и груз наш всё.

– Откуда знает?

– От рошиоров, – дернул Меченый себя за ус.

– Не понял.

– А т-тесен мир, старые люди г-говорят. Боярин Рыг-г-гораш, что мазыла Тоадера по н-нашим следам пускал, к-королю своему весточку с гонцом слать н-надумал. Т-так вот, порубежники жорнищанские того гонца п-п-перехватили.

Пан Юржик хлопнул себя по лбу:

– Елкин дрын! Мы ведь подлинными именами назвались, когда в Жорнище въехали...

– Т-т-то-то и оно...

– Кто ж помыслить мог? Хоровцы! Свои в доску! Кто б додумался от них скрываться!

– Д-доверчивые мы с-слишком, пан Юржик, – удрученно кивнул пан Шпара. – З-за то нас великолужичане били, бьют и бить будут. М-мы-то по-благородному, по-шляхетски п-п-привыкли. Грудь в грудь, глаза в глаза, а у н-них все с п-п-подвывертом каким-то...

– Точно, – согласился пан Бутля и добавил: – Ты, Ендрек, не слушай. Не о тебе речь. И среди великолужичан достойные люди встречаются.

– Да я и не слушаю, – отвечал студиозус. – Вернее, слушаю, но... Короче, панове, привык я уже к вашим подначкам. Мне бы до ветру сходить, а там хоть горшком назовите...

– А ведь и правда, – прищурился пан Юржик. – Парню руки связали – пускай приходят сами гашник развязывать! – И закричал громко, аж в ушах у всех зазвенело: – Эй, сторожа! Идите сторожить, а то разбежимся!!! Э-гэ-гэй!!!

– Тише, пан Юржик, – взмолился бывший шинкарь. – Ты... того-этого... дозовешься их или нет, не знаю, а нас оглушишь. Сто пудов... того-этого...

– «Сто пудов»! – передразнил его шляхтич. – Давай ты тогда кричи! А еще лучше знаешь что?

– Что?

– Кулаком в стенку стукни – глядишь, сторожа и сбегутся, когда половина буцегарни им на голову свалится...

– Ну, пан Юржик... того-этого...

– Что, слабо?

– Дык...

– К-к-кончайте зубоскалить, – оборвал их пан Шпара. – Ну, чисто дети м-малые!

– Прости, пан Войцек, – не стал спорить Бутля. – Что ты там про сотника тутошнего сказывал? Чую, неспроста он нас под замок упрятал.

– Еще к-к-как неспроста. Золота ему прилужанского з-з-захотелось.

– Это так-то они Белого Орла поддерживают?! – возмутился Юржик.

– Свои собаки грызутся, вылетит – не поймаешь, – добавил по всегдашнему обыкновению непонятно, но к месту Лекса.

Пан Бутля снова сполз по стенке, задыхаясь и хватая ртом воздух, несмотря на всю затруднительность их положения.

Меченый развел руками – вот что, мол, с ними поделать? Речь идет о жизни и смерти, а они шутки шутят, веселятся.

Ендрек охотно посмеялся бы вместе с паном Бутлей, если бы не опасение обмочить штаны. А это было бы унизительно, да и попросту некрасиво.

Великан, глядя на хохочущего пана Юржика, и сам не сдержал улыбку, прыснул в бороду и с размаху стукнул кулаком в стену. Левым кулаком, разумеется. Правую руку он по-прежнему опасливо прижимал к груди.

И, словно по волшебству, дверь, ведущая из караульного помещения в коридор меж решетчатыми стенами, отворилась. В проеме мелькнул отсвет факела, а потом, перецепившись через порог, в буцегарню самым натуральным образом ввалился человек. Он упал, неловко подвернув руку, сдавленно ойкнул.

«Явно не воин, падать не умеет, точно как я», – заключил студиозус.

Вошедший за ним порубежник высоко, насколько позволял потолок, поднял горящий факел. Лежащий человек оказался как раз в середине желтоватого круга. Ворвавшийся следом стражник с нашивками десятника пнул его в бок:

– А ну вставай, изменничье семя! Разлегся тут, как куча навозная!

Он занес ногу, но новый узник, опережая повторный удар, проворно вскочил на ноги.

Теперь Ендрек сумел рассмотреть его во всех подробностях. Ну, может, и не во всех, но в достаточном количестве.

Названный «изменничьим семенем» был невысок, сутул, но круглолиц. Около нелепо оттопыренного уха запеклась кровь, левый глаз заплывал сливово-сизым кровоподтеком. Венчик жиденьких светло-соломенных волос торчал из-под мятой черной скуфейки. На плечах его нескладно сидел грязный, подпоясанный веревкой, подрясник с наполовину оторванным рукавом. Довершала картину реденькая бородка и красный блестящий нос.

– Эй, урядник! – негромко позвал пан Войцек.

– Чего? – обернулся к нему порубежник. Ендрек узнал его. Этот самый урядник сопровождал их в буцегарню после ареста в «Свиной ножке». Звали его Гавель, и, насколько успел заметить медикус, жорнищанин отличался вздорным, вспыльчивым нравом. Даже подчиненные бросали на него неприязненные взгляды

– Моему т-товарищу руки связали, – медленно, почти не заикаясь, проговорил пан Шпара. – Связали и на всю ночь бросили. У нас, в Малых Прилужанах, такое даже с пленными зейцльбержцами не творят...

– Ты указывать мне будешь? – перебил шляхтича Гавель.

– Буду, урядник, буду. Не по-человечески это. Развяжи его. Дай хоть к ветру сходить.

– Пущай в штаны ходит, – отмахнулся Гавель. Повернулся к человеку в скуфейке. – Ты, крысы заалтарная, живо за решетку лезь! Тюха!

– Тута я, пан урядник, – откликнулся седоусый порубежник с неприметным, мятым, словно постиранным несколько раз, да не выглаженным лицом.

– «Тута»! Открывай давай. А ты Мацей, присвечивай получше!

– Гавель, – негромко позвал урядника пан Войцек. – С огнем играешь. К тебе шляхтич обратился. С просьбой.

– Да пошел ты!

– Зря ты так...

Услыхав нотки нутряной ненависти в голосе пана Шпары, Ендрек содрогнулся в предчувствии непоправимого. Раньше только упоминание о Мржеке наполняло Меченого такой злобой.

Бывший богорадовский сотник шагнул к решетчатой двери, опустив руки и слегка пригнув голову. Вроде бы безоружный человек, но жорнищанские порубежники невольно попятились.

– Ах ты, сукин сын! – Гавель схватился за саблю, вытащил ее наполовину из ножен, избоченился. – Ты кого пугать удумал?

– А мокрицу одну, по недоразумению в урядники произведенную, – ухмыльнулся пан Юржик, становясь рядом с Меченым. Он, хоть и не производил впечатления опасного бойца, но вид имел лихой и бесшабашный – такой не задумываясь прыгнет с голыми руками на саблю.

– Точно... того-этого... – пробасил Лекса, нависая над шляхтичами. – Я сперва думал – петух посреди буцегарни хорохорится. А пригляделся... того-этого... точно мокрица. Склизкая и вонючая.

– Да я вас всех! – Жорнищанин выхватил наконец-то саблю, замахнулся. Посеку, в капусту! – Он наискось рубанул по прутьям, не опасаясь попортить клинок. Сразу видно – сам лезвие не правит, рядовые для такой работы найдутся.

– А ты дверку-то открой, – почти ласково попросил пан Войцек.

На шум заскочил еще один порубежник. Тот самый, с родинкой на щеке, что вел Ендрека со второго этажа «Свиной ножки» в общую залу. Заскочил и замер. Их было четверо вооруженных, опытных бойцов против троих узников. Но они боялись. Да-да... Именно боялись. Это Ендрек понял сразу по втянутым в плечи шеям, неуверенному поставу ног – словно каждое мгновение ждут подвоха, чтобы броситься наутек. Даже Гавель, кричащий, брызгающий слюной и калечащий о решетку саблю, боялся. Только он буйством и напускной удалью пытался прикрыть свой страх.

Пожалуй, если бы пан Войцек был один, его боялись бы точно так же. Волк, пойманный в ловушку и упрятанный за решетку, смиряет свору брехливых, лопоухих и репьехвостых кобелей одним взглядом желто-зеленых глаз. Вот-вот каждый себя волкодавом ощущал, а глядишь, и заливистый лай переходит в жалобное поскуливание, хвосты сами собой поджимаются, опускаются головы – прости нас, неразумных, пощади нас, убогих.

Порубежник с родинкой схватил Гавеля, замахнувшегося в очередной раз саблей, за рукав.

– Тихо! Ты чего? – вполголоса заговорил он. – Это ж сам Меченый. Ты что, не слыхал?

– Да я! Да я его! – кричал Гавель, но уже без прежнего воодушевления.

Пан Войцек вызывающе зевнул и засунул большие пальцы за пояс.

– Что «ты»? Тыкалка! – Седоусый, видно, тоже был урядником в сотне пана Лехослава, потому как говорил с Гавелем на равных. – Сотники меж собой договорятся, а крайними мы с тобой будем. Охолонь. Не лезь...

– Да пан Лехослав, может, говорил... – попытался в последний раз вырваться рыжий порубежник, но вдруг понял, что готов сболтнуть лишнего и замолк, тяжело дыша.

Со злостью бросил саблю обратно в ножны. Сплюнул, растер подошвой сапога.

– Чтоб вы все! Тьфу, малолужичане... Сброд бандитский, одно слово!

– Где-то я уже такое слыхал, – едко проговорил пан Юржик. – Дай-ка вспомню... Ага, вспомнил. В Выгове, когда пана Юстына в короли кричали на площади.

Тюха смущенно отвернулся. Проговорил, пытаясь отвлечь порубежников:

– Дык, это... Куда теперь этого...

Человечек в скуфейке затравленно озирался и вытирал нос рукавом.

– Ну что, Харлам, – отдышался и, вроде бы, даже успокоился Гавель, – куда пономаря кинем?

– А вот туда и кинем... – Харламом, как оказалось, звали урядника с родинкой. Он ткнул пальцем в сторону Ендрековой половины тюрьмы. – С этими связываться – не резон. На допрос поведем, я полдесятка с луками прихвачу. – Он прищурился, оценивающе оглядел панов шляхтичей и Лексу и добавил: – А то и с сетями. Для верности.

– С сетями? – ухмыльнулся Гавель. – С сетями – это здорово. Это ты хорошо придумал, Харлам. Тюха!

– Тута я.

– Открывай левую.

– Слухаюсь! – Тюха загремел ключами. Выбрал один, с трудом провернул его в замке. Бросил новому узнику. – Давай, дуй сюда!

Между тем Харлам снова потянул Гавеля за рукав:

– Пошли, никакого лешего тут делать.

Рыжий урядник дернул плечом:

– Погодь! Я еще...

– Сказал, пошли!

Гавель подбоченился, повернулся к пану Войцеку:

– Слышь, ты, Меченый ты там или не Меченый... Я с тобой еще поговорю.

Он плюнул на пол в опасной близости от сапог пана Шпары, круто развернулся на каблуках и прошагал прочь. Факельщик и Харлам последовали за ним.