Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Тем временем, возбужденные новой обстановкой и предстоящими приключениями, попутчики побросали узлы и худые фибровые чемоданчики на наборный паркет холла, и чуть не бегом ломанулись смотреть на разрекламированный кем-то в дороге действующий фонтан, а с ним – каскад из трех прудов – "Красного", "Золотого" и "Темного".

Наверно, все они и правда великолепны. Однако мне не нужен профсоюзный отдых, мне нужен профсоюзный лидер моего цеха. Уже вторую неделю он отдыхает где-то здесь.

Наблюдательную позицию я занял в столовой, у широко распахнутого окна. Удивительно приятное место. Немолодые, зато по-деревенски свежие официантки разносят обеды согласно четырем диетическим столам. Свежий ветер играет высокими тюлевыми шторами, то показывая парк, то скрывая его, как невесту, под фатой. Странно, что не видно любителей терренкура,[1903]

[Закрыть] отсыпанные желтым речным песком дорожки так и манят – причудливо вьются сперва между цветочных клумб, затем, чуть дальше, как-то совсем незаметно, оказываются в зарослях роз и сирени, а после – исчезают в старой липовую роще. Пойти бы, прогуляться… увы мне, время не ждет.

Профорг спустился к обеду почти вовремя; не прошло и получаса, как я увидел в дверях его тяжелый чуб на бритой голове. Один, вот удача, не придется ждать, пока поест в своей компании, можно сразу тащить в уютный уголок.

– Това-а-а-рищ Лукашенко, – я подорвался из-за столика и подлетел к нему с полупротянутой для пожатия рукой,

– Алексей?! И що ти тут забув? – подозрительно уставился на меня профорг. Хорошо хоть ответить на рукопожатие соизволил.

– Хочу составить вам компанию!

– Вот как? – моя прямота явно сбила Лукашенко с толку, он аж забыл про свой обычный акцент и суржик. – Что-то серьезное стряслось?

– Можно сказать и так.

Усадив Лукашенко за столик, я подозвал официантку. Выдал ей красноречиво булькнувший газетный сверток и серебряный рубль:

– Хотелось бы чайку к обеду…

– Сей же час подадим! – блеснула хорошо сохранившимися зубами тетка.

– Уж будьте так любезны!

– Ты, смотрю, качественно подготовился, – проводил сверток голодными глазами профорг. – Что там?

– Армянский бренди, – признался я. – Хоть послереволюционный, да недурной.

– Дивлюсь, ти и в коньяках разумеешь?

– Всего лишь любитель!

– Нехай… – откинулся на стуле Лукашенко. – Говори, с чем приехал-то?

– Жене дед прислал приглашение из Польши, – не стал тянуть я. – Еще и денег отвалил.

– Мое яке дило? – сперва удивился, а затем сразу насупился профорг.

– Для выезда за границу по новым правилам партийным и кандидатам нужна рекомендация.

– Так то к парторгу!

– Наш Василий… – я на секунду задумался в поисках политкорректного термина. – Несколько импульсивен.

– Що есть то есть, – заулыбался Лукашенко. – Всих собак на тебе повесить. Вылетишь с партии швидше поросячого вереску. Як тоби що за бида? Беспартийным рекомендаций не треба.

Тут к столу подоспела с официантка с выставленным на подносе гарднеровским чайником и чашками, следом вторая – уже с самим обедом. Как раз вовремя – профорг добрался до самого щекотливого вопроса. С формальной точки зрения, никаких сложностей нет. Избавиться от кандидатской карточки не просто, а очень просто. Написать заявление, обновить выписку из личного дела, вот и делу конец. Но есть нюансы. Если вступление в ряды ВКП(б) рубль, то исключение – никак не меньше червонца. Едва я стану неинтересен цеховому треугольнику, как в ту же секунду парторг Василий, чтоб его в аду жарили черти, вцепится мертвой хваткой в меня, ненавистного белоподкладочника, ставшего, вдобавок, для всех предателем. Страшно представить размер свиньи, которую мне непременно подложит буйная большевистская фантазия.

Затягивая момент, я разлил грамм по семьдесят "чая". Лукашенко довольно крякнул, поднимая чашку, но все же не удержался, подменил тост едва прикрытой угрозой:

– Подвел ти мене, Альоша, ох як сильно подвел!

– Понимаю, на каждого гимназиста должно быть дело, – я опрокинул в рот бренди, дождался, когда теплая волна докатится до желудка, и продолжил: – Ваське флаг в руки и барабан на шею, пусть копает мое прошлое хоть до усрачки. Чисто там.

– Тогда… – Лукашенко указал на чайник. – На кой черт все это?!

– Очень уж пришлись мне по душе цели и задачи нашей партии, – признался я со всей возможной искренностью. – Изобретать технику для Советского Союза я могу и за границей. Партвзносы в консульстве принимают, я спрашивал. Буду присылать вам письма, а через полгода или год – уговорю жену переехать обратно. Не верю я, что ей Польша понравится. Вот тут-то ваша рекомендация мне как раз и сгодится.

Интересно, поверил ли товарищ Лукашенко моему лицедейству хоть на чуть-чуть? При том, что три четверти советских заводских парней, окажись они вдруг на моем месте, легко бы выложили подобную мечту на полном серьезе?

– Умеешь ты озадачить, – из голоса профорга начисто пропал акцент. – Предложение у тебя интересное, но согласись, просто так поверить, что ты из-за границы поможешь нам… делу нашей революции, несколько наивн… неосмотрительно.

– Вы хотите, чтобы я доказал свою эффективность как изобретатель? – притворно обиделся я. – Почему? Ведь вихретоковый дефектоскоп, который мы с ребятами собрали и сдали в эксплуатацию еще до Первомая, успел дать нашему заводу огромный экономический эффект!

Show must go on! Не важно, поверил или нет мне Лукашенко, главное, такой шутовской путь явно выбивает его из колеи! А что до дефетоскопа, то пусть он примитивен и фактически неработоспособен, зато слова про эффект – чистейшая правда. Девочки-операторы, тыкающие щупом в отливки перед их расточкой на станках, так боятся новой техники, что находят трещины сами, визуально.

– Этого мало, – поморщился профорг.

– Сделанное дело ничего не стоит, – тяжело вздохнул я, поднимая кружку. – Понимаю. Наверно, так и надо, пока еще коммунизм не победил повсеместно.

Главное в троллинге – не переступать за грань.

– Хорош борзеть! – как-то равнодушно, устало, а потому особенно зловеще, осадил меня Лукашенко. – Есть что предложить – предлагай. Нет – проваливай к чертовой матери!

– Что, даже бренди не допьем? – огрызнулся я. – Ладно, ваша взяла. Есть у меня изобретение, при хорошей раскрутке оно вполне достойно высшей государственной премии. Совершенно новая, специальная сталь для сердечников трансформатора. Ее свойства поистине необыкновенны: магнитное насыщение на пятьдесят процентов больше, потери на гистерезисе в четыре раза меньше.[1904]

[Закрыть]

– Еще бы понимать, что это значит, – не постеснялся признаться в невежестве Лукашенко.

– Это значит, что в два раза уменьшатся потери на токи Фуко!

– И что с того?

"Чертов гуманитарий!" – выругался я про себя. Вслух же аккуратно разжевал: – Ток Фуко – вихревой, объемный, для трансформатора – суть паразитный. Эдакая электромагнитная инерция, которая влечет за собой нагрев сердечника. Сейчас в атмосферу без всякой пользы скидывается порядка трех-четырех ватт на каждый килограмм стали. На тонну – четыре киловатта, то есть двести лампочек. Если снизить потери вдвое – народное хозяйство СССР получит возможность подключить лишнюю сотню лампочек с каждого нашего изделия. Плюс экономия на охлаждении самого трансформатора – потребуется меньше масла, не две тонны, а всего лишь полторы, к ним меньше радиатор, меньше объем баков. Все вместе, да в масштабе страны – десятки миллионов золотых рублей!

– Бл…ть!

Лукашенко выключился из потока реальности… и тут же включился обратно:

– А ты не врешь ли?

– Все точно. Если договоримся, хоть завтра отдам образцы для исследований.

– Просто так?!

– Чего их жалеть для хорошего человека? – я привычно попробовал сыграть в простачка, но вспомнив про найденную ранее грань троллинга, быстро исправился: – Без подробного описания технологию производства никто не повторит и за пятилетку. Мне сказочно повезло, совершенно случайно наткнулся на полезный эффект.

Хороший специалист справится с задачей за месяца за четыре, по крайней мере, столько времени у меня занял подбор режимов проката и нагревания. Опыт с успехом заменит знания, почерпнутые из учебников будущего века. Однако профоргу про это знать не следует.

– Государственная премия, – еще раз, уже куда более осмысленно, протянул мои слова Лукашенко. – М-да! Она точно того стоит?

– Кто?

– Твоя жена, конечно.

– Странный вопрос, – фыркнул я в ответ. – Госпремия… это же смешно! Мелочь, сущее ничто по сравнению с любимым человеком!

Лукашенко как-то странно на меня посмотрел и потянулся к чайнику:

– Смачный у тебя коньяк!

В ответ я взялся за ложку; премия премией, а обед – по расписанию. Тем более кормили в санатории недурно. На первое – борщ с перловкой, на второе – та же перловка, но залитая настоящим мясным гуляшом. Десерт – густой, терпкий брусничный кисель – неожиданно удачно дополнил бренди.

Сытый и подвыпивший партнер – что может быть лучше для успеха переговоров? Нимало не сомневаясь в результате, я поспешил поставить окончательную точку:

– Выгодный обмен, не правда ли?

Лукашенко нервно покрутил в руках пустую чашку, отвел глаза:

– За рекоменданта-невозвращенца с парторга спросят ох как строго. Строгач влепят, як пить дать, да еще с занесением!

– От Василия не убудет, – хмыкнул я. – Он на хорошем счету, если дружно навалитесь с начальником цеха, через месяц выговор снимут.

– Ты не понимаешь! Одно изобретение на двоих никак не делится!

Благодушие и веселость смахнуло как рукой, кровь хлынула к голове: я предлагаю отраслевое открытие века за никчемную бумажку, а он еще и кочевряжится!? Да пусть катится к чертовой матери, жадная сволочь! Проклятые большевики, все и каждый, ничего от меня не получат! Завтра же свалим с Сашей в Питер, подальше от кретина парторга, переждем волну, а там снова подадимся на паспорт. Полгода погоды не сделают.

– Мы делили апельсин – много наших пролегло, – процедил я зло.

Затем вскочил, подыскивая обидные слова, и уже было открыл для них рот, как озарение заставило плюхнуться обратно на стул: профорг просто-напросто трусит! Он бы и рад разделить славу с парторгом, директором, секретаршей, да хоть с самим чертом, но не понимает как это сделать. Самой по себе идеи новой стали на госпремию не хватит, изобретение непременно придется внедрять в производство. Кому это делать, как не автору? То есть проект выходит слишком масштабный и многодельный для невеликого уровня технической компетенции Лукашенко. А я еще сватаю ему в нагрузку недалекого болтуна Ваську… и как мне себя назвать после этого? Дураком, натуральным дураком! Вместо одного серьезного изобретения надо было предлагать две простейших рацухи, мелким партийным чинодралам хватило бы с лихвой.

– Хорошо, – я медленно протолкнул воздух сквозь зубы. – Будет Ваське рацуха.

– Сколько же тебе лет на самом деле? – почему-то поинтересовался Лукашенко.

– Все что есть – мои! А на работе с такими как вы, так вообще, год за два считать надо!

– Это еще почему?!

– Ртутный выпрямитель в общих чертах, надеюсь, ты представляешь?

– Устройство несложное, – Лукашенко не поморщившись съел обращение на ты. – В работе видел, у нас же, как и у всех, цеховой электропривод через них запитан.

– Так вот, небось слышал, что главная проблема – запуск, или зажигание дуги. Старые модели вообще кошмар, их приходится наклонять вручную, чтобы ртуть замкнула цепь с зажигающим электродом. В новых – под лужей ртути предусмотрен цилиндр с поршнем и соленоид, который это все приводит в действие. Для зажигания на него подается импульс тока, ртуть вылетает из цилиндра струей до зажигающего анода. На словах вроде как все просто, на деле – восемьдесят процентов отказов выпрямителей происходит из-за этой дурацкой механики.

– На прошлой неделе два часа цех стоял как раз из-за этой гадости!

– Вот! Я к тому и клоню, слабое место.

– И ты, конечно, знаешь как от него избавиться?

– Всего-то добавить специальный поджигающий электрод. Идея достаточно старая, можно сказать тривиальная, да уж больно требования к материалу и его форме противоречивые и непростые.

– Тебе, конечно, удалось его подобрать?!

– В отличие от некоторых, умею не только говорить, но и работать руками! – грубо пресек я недоверие профорга. – Кстати, ничего особо дорогого и редкого не потребовалось, работает прекрасно.

– Не понимаю я тебя, – вместо вызова в голосе Лукашенко прорезалось искреннее недоумение. – Как тебе не жалко такие находки… отдавать просто так?!

– Пустяки, – отмахнулся я. – Мелочи, я таких могу десяток в год придумать, если не больше.

В конце концов, потеря и правда невелика. За границей игнитрон или уже изобретен, или будет изобретен в ближайшую пару лет.[1905]

[Закрыть] В любом случае, защитить его продуманной системой международных патентов я не успею ни в СССР, с помощью Электрозавода, ни за границей, самостоятельно. Долго, безумно дорого, вдобавок абсолютно бессмысленно без собственной шайки лойеров. А главное, не требуется для успешного бизнеса. Самое интересное в игнитроне – вовсе не возможность избавиться от механики в поджиге, а возможность полупериодного управления током через выпрямитель посредством сдвига момента зажигания дуги. До появления недорогих силовых тиристоров – очень, очень жирная тема. Я в ней непременно отмечусь – если вдруг звезды сойдутся в подходящую комбинацию.

– Зря уезжаешь! – вновь, вроде как уже искренне, посетовал Лукашенко.

Конечно зря, если смотреть на ситуацию без шор послезнания. Перспективы для изобретателя в СССР ого-го! Как и риски. Пусть Сталин в мавзолее, да вот большевики-то остались прежними.

– Любовь превыше всего, – со всей возможной серьезностью отказался я. – Так что, по рукам?

– Убедил, – Лукашенко протянул навстречу моей руке свою.

Рука профорга оказалась мягкой и холодной. Несколько часов, вплоть до самого дома, меня не отпускало ощущение, что потискал лягушку.

* * *

Изрядно беспокоивший Александру вопрос денег на поверку оказался самым простым в решении. Все же хорошо быть богатым. Зарытого в тайнике под Одессой запаса долларов и золота на выкуп из советского рабства, конечно, не хватило – в сумме не набралось и полутысячи долларов. Зато там, между купюрами, лежало несколько пустых листиков моей чековой книжки. Конечно, в теории чек можно выписать хоть на салфетке или банановой кожуре, в теории он будет вполне действительным, но… в реальности, даже в патриархальной глубинке Соединенных Штатов, чужак таким экзотическим способом сможет оплатить разве что стаканчик виски в баре.

Типографский же бланк, на мой взгляд, вызывает чрезмерное доверие. Подделать его проще простого, однако для немца или американца нет ничего более обычного, чем положить заполненный и подписанный чек в почтовый конверт, затем отправить как обычное письмо продавцу, партнеру или, если приспичит, куда-нибудь в Африку, на благотворительность.[1906]

[Закрыть] Таким образом Саша не стала исключением из правил – она «получила» на свое имя чек от старого «друга» деда, некого Хорста Кирхмайера, гражданина Германии.

Дальше – проще, благо, НЭП доллары или фунты в частных руках не отрицает. Еще зимой Наркомфин разрешил Внешторгбанку открывать для советских граждан текущие счета в иностранной валюте.[1907]

[Закрыть] Типа "А" – для тех, кто находится за границей, типа "Б" – для тех, кто находится в СССР. Когда владелец пересекает границу – счет меняет статус. В остальном – все как в любом заграничном банке, абсолютно никаких отличий. Те же конторки, те же окошки, те же тихие, обходительные клерки старой имперской школы. Одни лишь комиссии – поистине советские. Конвертация – пять процентов. Открытие счета – сто золотых рублей, они же двести баксов. Проверка чека в обычном порядке, за месяц, – всего десятка. А вот по нужному нам срочному тарифу – уже полтинник. Еще и ждать десять дней, пока письмо с чеком дойдет до Union Bank of Switzerland, пока там убедятся в совпадении почерка и подписи, да отобьют телеграмму-акцепт в СССР.

Сколько нервов сгорело и лопнуло за время ожидания – сложно передать словами. Я спал с тщательно вычищенным и смазанным браунингом под подушкой, на улицам передвигался не выпуская руки из правого "боевого" кармана пиджака, постоянно отирался возле витрин, проверяясь на слежку. Саша не отходила от меня ни на шаг, успокаивала, подшучивала, но я видел – она тоже оглядывается по сторонам, а под ее глазами – все заметнее и заметнее сизые круги бессонницы. За советскими паспортами, собрав все нужные справки, мы собирались как на последний решительный бой. И напрасно – получение заветных бумаг прошло до обидного буднично, как будто забрали в магазине три кило картошки по карточке. Единственным крошечным пятнышком грязи стало едкое напутствие расстроенной в лучших чувствах паспортистки:

– Поторопитесь с визами… господа!

Ну, это она от бессилия и злобы ругается. Въездную визу дочери профессора Бенешевича и внучке профессора Зелинского глава польского консульского отдела Адам Зелезинский проставил буквально через час, то есть собственноручно и без малейшей заминки. Да и меня, то есть ее мужа, не забыл, с видимым удовольствием поздравил, а едва узнав, что я инженер-электрик – не стал слушать возражений, написал рекомендательное письмо своему знакомому, в Варшавский политех.

Как вышли, Саша не выдержала, в слезах бросилась ко мне на шею прямо на крыльце посольства:

– Поверить не могу!

– Ну все, все! – я шутливо раздул ее выбившиеся из-под шляпки локоны. – Только не плачь! Еще два денька в поезде, и доберемся до Варшавы. А потом сразу рванем в Берлин, покажу тебе Wertheim![1908]

[Закрыть] Ей-ей, тебе там понравится, я точно знаю!

Лучше бы я тогда промолчал!

6. Не прощаясь
Москва – Баку. Лето 1931 года (год и один месяц с р.н.м.)

У ограды ревет корова. Она требует трех вещей: свежей травы, солнца и секса. Ревет она упрямо, забирая все выше, вытягивает от привязи морду и глупо таращит глаза. С таким откровенным характером ей легко живется на свете. А вот нам с Сашей – тяжело. Позади городок Тихорецк и пять верст пыльной дороги, вьющейся по выжженной солнцем степи. Впереди, за заваленными наземь жердями ограды, несколько нелепых сараев. Не видно ни указателя, ни вывески, ни одного живого человека.

– Эге-гей! – заорал я во всю мочь. – Есть тут кто живой?

В ответ – рев коровы. Она тут за главную.

– Мы часом дорогой не ошиблись? – осторожно поинтересовалась Александра.

– Вроде не должны, – приподняв шляпу, я поскреб давно не мытый затылок. – Тут дорога-то всего одна. Вот же, глянь сама! Там, за поворотом, калиточка виднеется, как раз возле нее нас ночью часовой и пугал.

– И куда этот кретин провалился?

– Сейчас посмотрим…

– Только осторожно, ради Бога! Пальнет еще!

– Этот может!

Мы подошли ближе. Ночью на пятачок у калитки светил со столба карбидный фонарь, невдалеке перекликались полупьяные голоса, в ногах крутилась, пытаясь ухватить меня на икры, злобная собаченция. А отмороженный на всю голову красноармеец заведенно, как граммофон, талдычил прямо в лицо: "никого пущать не велено! Кто подойдет ближе, чем на сто шагов, того буду застреливать!" Теперь же, под светом раннего утра, тут не оказалось никого. Толкнув незапертую калитку, я добрался до дверей главного сарая. Постучался, сперва легко, костяшками пальцев по табличке "Укрповпрушлях", потом вдарил кулаком, по филенке, под конец – с ноги, в полный размах и куда попадет.

– Они что, вымерли все?

– Может на квартиру в Тихорецк вернемся? – предложила Саша. – Всего-то три версты.

– А смысл бегать туда-сюда? – расстроился я. – Проще на ступеньках в дверям привалиться, да подремать. Все равно рано или поздно кто-то, да придет.

– Хоть так, – легко согласилась супруга. – Страсть как спать хочется!

Я уселся на ступеньку крыльца, Саша рядом, пристроила голову на мое плечо, и тут же уснула. Попробовал было последовать ее примеру, но сон никак не шел. Скоро, отчаявшись, я принялся в очередной раз разбирать цепочку событий, которая занесла нас в глухой городишко посреди поистине бескрайних полей.

…На вокзал, за билетами, мы отправились прямиком из посольства Польши. Пусть поезд пойдет не сразу в Варшаву, а хотя бы в Питер, Минск или Одессу, задерживаться в Москве я не собирался и лишнего часа, причем при любом исходе паспортного вопроса. Все долги закрыты. Подробные инструкции на изобретения с утра обменяны у Лукашенко на рекомендацию парткома. Жалкие пожитки – розданы коммунарам из бригады. Единственный ценный агрегат, мощный радиоприемник, подарен бригадиру. Самое необходимое, то есть белье, платье и туфли – легко уместилось в легком фибровом чемоданчике. Туда же, ровно в размер, легла вытряхнутая из рамы картина, та самая, которую мы с Сашей прикидывали отдать в подарок Бабелю.

Беспризорники, специалисты по стоянию в очередях, прямо с парадных сдвоенных арок Октябрьского вокзала огорошили нас новостью – они перестали брать за свою работу хлеб, яйца и прочую снедь. Взамен – ультимативно потребовали серебро, на худой конец, бумажные червонцы, но по откровенно грабительскому курсу.

– Куда прикажете припасенную булку девать? – недовольно пробурчал я, озабоченно оглядываясь по сторонам в поисках более сговорчивой ватажки.

– Голубям скормите, товарищ! – ощерил гнилые пеньки зубов вожак.

– Упродкомов на вас нет! – аж поперхнулся я; голодной зимой за столь кощунственную идею дружки могли и прирезать.

Попробовал отыскать в лексиконе подходящие ситуации слова, и тут… среди снующих в толчее людей, совсем рядом, взгляд наткнулся на знакомое лицо. "Ведь я его сегодня видел, и уже не раз!" – мелькнула мысль, недреманное око паранойи тут же сорвалось на беззвучный визг: – "Пасут!!!" Логическая связь выстроилась без труда: достаточно вспомнить лоснящуюся, безмерно довольную морду Лукашенко. Сдал, паскуда! Ведь еще поинтересовался, вражина, про черновики, а я ляпнул, не подумав – "на кой черт они мне сдались"? А он получил все бумаги и сдал, сука, сдал как стеклотару! Эдак дело для ГПУ выйдет совсем чистым – проклятый белоподкладочник бежит за границу с секретами трудового народа. Моя позиция даже с черновиками слаба донельзя, не котируется в СССР слово контры против цехового партогра и профорга. Без подкрепления лабораторными журналами – вовсе безнадежно. Хотя в действительности разницы нет: что так, что эдак, в застенки Лубянки мне живыми попадать нельзя никак. Ладно сам сгину, так еще и Сашу с Бабелем и Кольцовым за собой к стенке уволоку.

Почему следят, а не не повязали нас прямо на выдаче паспортов, по телефонному звонку? Так то понятно, НКВД – для чекистов вражеский наркомат, про свой промах, выдачу разрешения заведомой контре, они нипочем коллегам не сообщит. А вот как у посольства не прихватили, просто чудо! Или, что куда более вероятно, the benefit of the bureaucracy. Для слежки надо как минимум принять заявление, передать по инстанции и открыть оперативное дело. При всей возможное спешке, обед и перекур в ГПУ ни за что не пропустят, вот только ближе к вечеру и управились.

Если бы не прошлые две недели моральной муштры, я бы непременно сорвался на фатальную глупость. Однако готовность обнаружить хвост в любую секунду помогла подавить панику, я досчитал про себя до десяти, а затем громко и вальяжно дооформил заказ билетов:

– Занимайте очередь на скорый ночной до Ленинграда! – небрежно, совсем по-барски швырнул вожаку ватажки запрошенный двухгривенный аванса, добавил: – Смотрите мне, чтоб к открытию твои орлы в числе первых стояли у окошка, без халтуры. А то весь первый класс расхватают, во втором нам невместно!

Повернулся к Саше:

– Пойдем, дорогая! Ты, помнится, хотела перед отъездом зайти на Красную площадь.

Лицо жены залила смертельная бледность – упоминание Красной площади, по нашему с ней уговору, означало наблюдение или слежку.

– Неужели?! – тихо ответила она, заваливаясь на мою руку.

– Ты как хочешь, сперва поужинать, а потом погулять, или наоборот? – краем глаза я видел, как, снимая последние надежды на случайность, прислушивается к нашей беседе соглядатай. – Хотя, о чем тут думать, ведь мы с утра толком не ели. Завернем в первый же попавшийся ресторанчик!

Двинулись в сторону центра, топтун, не особо прячась, потянулся следом. Хоть мы и выглядим безобидно, арестовывать сразу двоих, вдобавок на улице, он не станет. Будь на дворе XXI век, нас бы, верно, уже крутила прибывшая по телефонному звонку группа быстрого реагирования. Слава Эрстеду, нет в тридцатых никакой оперативной связи, а помощника филеру ради таких как мы фраеров начальники пожадовали. Понять легко – лучшие кадры в дефиците, они всегда заняты борьбой с троцкистами, фашистами и прочими террористами. Да и рассудить здраво, много ли у нас с Сашей вариантов попасть в Варшаву? Достаточно узнать, каким поездом мы едем, и можно, взяв с собой дежурный милицейский наряд, паковать прямо в купе, без шума, пыли и шанса на побег или сопротивление.

"Случайно" сорвать одиночный хвост труда не составит. Вопрос в другом – что делать дальше? Потеряв нас в Москве, чекисты логично решат, что мы передумали, закутили, проспали, а потом – удачно просочились мимо ленивого топтуна либо в сторону Минска, либо на Одессу, либо все в тот же Ленинград, но каким-то другим поездом. По крайней мере, ничего невероятного в этом нет. Устраивать великий всесоюзный шмон из-за контрика, самого обыкновенного, то есть одного из многих тысяч, никто не станет. Максимум – прошерстят по вокзальным кассам фамилию, а скорее, не станут делать и этого. Разбирать рукописные документы удовольствие ниже среднего, да и нет тут жесткого контроля через паспорт с фотографией, назовись хоть Иваном Ивановым, в доказательство – покажи справку со смазанным штампом, и поезжай спокойно хоть на край ойкумены.

Поэтому гэпэушники поступят умнее. Они спокойно подождут, когда "белоподкладочник с бабой" сам явится на границу. Погранпереходов в Европу не наберется и десятка, разослать по ним ориентировки – дело простое и привычное. То есть легальный выезд для нас закрыт наглухо. Нервы, хлопоты, огромные деньги, все, абсолютно все пошло прахом из-за одного жадного негодяя.

– Надо бы его пристрелить!

– Кого? – удивилась Саша. – Топтуна? Он за нами все еще идет?

– Профорга, суку!

– А слежка?

– Филера сейчас скинем, а вот дальше ума не приложу, что делать. Наверно опять к Бабелю на дачу, он хоть и сволочь, но сдать нас побоится. Подарок, опять же, для него имеется, – вспомнил я про картину. – Переждем пару дней, выправим левые справки, с ними доберемся до Минска. А уж там – прорвемся через границу лесами. Вот смеху у жолнежей будет, когда увидят наши паспорта с визой!

– По-другому никак? – мой притворный оптимизм совершенно не впечатлил Сашу.

– По-другому, – я задумался, – угнать бы самолет, жаль, пилотировать не умею, хотя… Добролет![1909]

[Закрыть] Сашка, – лишь сверлящий затылок взгляд филера удержал меня от радостных объятий, – мы спасены! Помнишь, ты мне рекламу в газете показывала, про авиаперелеты Москва – Берлин?! Там еще писали, что на линию вышли новые восьмиместные самолеты Дорнье?

– Ты полагаешь…

– У чекистов посконно-плоскостное мышление! Они в жизни не додумаются аэропорт проверить, тем более после того, как прихватили нас на вокзале за заказом билетов.

– Так чего мы ждем?!

– Пролетку!

Как бы невзначай, лавируя между прохожих, мы сместились на край панели, ближе к мостовой. Свободный извозчик в Москве попадается нечасто, но минут через десять нам улыбнулась удача. Серебряный рубль лег в желтую от лошадиного пота и навоза ладонь:

– Уважаемый, правь к Праге, ну, которая нынче Моссельпром, – громко, в расчете на слух филера, распорядился я. – Да поживее!

– Там обеды вкусны, – поддержала меня Саша расхожей цитаткой Маяковского. – Пиво не мутно!

Через час, надежно избавившись от слежки и сменив двух лихачей, мы добрались до Ходынки.[1910]

[Закрыть] Внешний вид главного аэропорта СССР меня изрядно напугал – он представлял собой набор разномастных избушек, стоящих в рядок между дорогой и полем. Единственное, что хоть как-то выдавало принадлежность места к авиации – низкая, смахивающая на мавзолей с окнами «башня» диспетчерской. Идея улететь из подобной деревни прямо за границу попахивала Босхом. Только вбитое XXI веком доверие к авиатранспорту удержало меня от немедленного разворота – на электричку до Братовщины, в нежданные гости к Бабелю или Кольцову.

К счастью, первое впечатление оказалось обманчивым. Несмотря на вечер, грохочущие винтами самолеты один за другим останавливались перед избушкой-терминалом, высаживая и принимая пассажиров. Персонал таскал туда-сюда багаж и мешки с почтой прямо по дороге, между припаркованных на обочине пролеток и автомобилей. Избушка-столовая манила запахом подгорелого постного масла. Командировочные и транзитники в немалом числе курили у бочки с водой, вкопанной перед крыльцом избушки-зала ожидания. А далеко в стороне, под светом ярких электрических фонарей, за гигантской кумачовой перетяжкой "Даешь аэровокзал к годовщине Великой Революции", спешно достраивалось новое, огромное здание из стекла и бетона.[1911]

[Закрыть]

В избушку-кассу мы протолкались не без труда, желающих приобрести билеты в крохотный вестибюль набилось немало.

– Вот оно, – я торжествующе упер палец в прибитый прямо к бревнам стены перечень воздушных сообщений. – Компания "Дерилюфт", линия Москва – Смоленск – Каунас – Кенигсберг – Берлин, самолет Дорнье Меркур, ежедневно, вылет в семь утра! Транзитную визу, без сомнений, литовцы нам дадут на месте. Остановка в триэсэрии всего лишь одна, в Смоленске с девяти до десяти. Мы будем за границей раньше, чем спохватятся на Лубянке!

Счастье щерилось в тридцать два зуба недолго; через полчаса затянутая в строгий форменный костюм кассирша жестко приземлила наши надежды на землю:

– На ближайший Дерилюфт билетов нет!

Мое сердце пропустило удар, пересиливая отказывающий голос, я уточнил:

– Это который завтра с утра?!

– Да, все уже продано, – девушка даже не стала заглядывать в лежащие перед ней таблицы. – Могу предложить два места на среду, через неделю.

– Как жаль, кгх-кгх! – за притворным кашлем мне кое-как удалось скрыть поистине смертельное разочарование. – Неужели нет совсем никаких вариантов?

– Если хотите прокатиться непременно на самолете, летите до Ленинграда, а дальше на поезде, – несколько странно истолковала мое желания кассирша. – Хотя ночным скорым все равно выйдет удобнее. Или попробуйте через Минск, так даже быстрее, – она пробежалась остро очиненным карандашом по листам своих бумаг. – Вылет в тринадцать десять.

– Спасибо большое, подумаю, – отвалился я от окошечка.

Бледная, ошеломленная отказом, Саша молчала, в уголках ее глаз блестели слезы.