Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Да и про финнов в СССР поговаривали всякое: и что пять тысяч русских расстреляли в Выборге в восемнадцатом*["1834]

[Закрыть], и что в двадцать первом проклятые шюцкоровцы*["1835]

[Закрыть] как раз в этих краях войной пошли против «молодой Советской республики»*["1836]

[Закрыть], а успокоились, только вдосталь умывшись кровью.

Поэтому вылезал я из леса не торопясь, избегая делать резкие движения и, как часто показывали в американских боевиках, с широкой улыбкой и заранее поднятыми руками.

Увы, ни немецкого, ни русского, ни английского или французского языков бравые финские вояки не понимали. Но после отдельных международных слов, жестов и энергичной пантомимы о долгом пути с Соловков – данный топоним им оказался хорошо знаком – ребята реально прониклись. Даже не обыскали, лишь угостили сказочно вкусным сэндвичем с черничным вареньем и показали жестами, куда двигаться.

Пара часов ходьбы до небольшой деревушки при пограничной заставе – и вот в моем распоряжении настоящая баня!

С наслаждением – впервые за два последних года! – я отмылся горячей водой с белым мылом. С немалыми мучениями и порезами, но все же уничтожил бороду и усы одолженным ретростанком Gillette со сменными пластинками-лезвиями – оказывается, тут это совсем не редкость в отличие от Советского Союза. Выстирал белье и в виде отдаленно похожем на человеческий стал ждать развития событий.

Скоро в предбанник вошел какой-то благодушный финн в ярко-желтых кожаных сапогах, потрепал меня по плечу, весело улыбнулся и пригласил жестом за собой.

«Небось отведут в местную КПЗ… – мелькнуло у меня в голове. – Только почему без вещей?»

Между тем на заставе дело явно шло к ужину.

Невдалеке, на веранде уютного домика начальника охраны, стоял укрытый полотняной скатертью стол, в центре которого исходил паром огромный открытый пирог из мелкой рыбы. Рядом под расшитым вручную полотенцем томилась кастрюля с каким-то варевом, на деревянной тарелке высилась стопка блинов или больших лепешек. С краю притулилась пара кувшинов с молоком и какие-то мелочи.

Простенько по меркам двадцать первого века, но, черт возьми, после трех последних дней, которые пришлось провести в буквальном смысле на подножном корме, я был бы рад любому сухарю. Увы, пока мне оставалось лишь отвернуться, чтобы не травить лишний раз душу.

К моему несказанному удивлению, меня провели именно к этому столу и любезно пригласили сесть. Наверное, хозяева догадывались, как опасно оставлять человека из леса рядом с едой, поэтому буквально через несколько минут за трапезой собралась вся застава, то есть полтора десятка мужчин, женщин и детей.

Все улыбались мне, пожимали руку, говорили по большей части непонятные, но явно доброжелательные слова, и никто не намекнул ни интонацией, ни движением, что я – зэка, неизвестный подозрительный беглец, может быть – преступник*["1837]

[Закрыть].

Признаться, ровно до сей поры у меня в голове гнездился страх, что продержат денек-другой, дождутся злой директивы от начальства да погонят под прицелом обратно к границе – сбагрить мою ни разу не ценную персону советским коллегам на расправу. Если не проще – бездонных болот в Карелии хватает и по эту сторону границы. Даже прикидывал чрезвычайный план объяснения или сопротивления.

Но тут за столом я окончательно и бесповоротно понял – не выдадут!

Наверное, мне следовало преисполниться радостью, толкнуть полную пафоса речь, вытереть скупую мужскую слезу с уголка глаза или сделать еще что-нибудь киношное…

Вместо этого в сознании отложилась некая пустота. Как у художника, который успешно и в срок завершил тяжелую и даже опасную роспись купола огромного храма. Позади этап длинной работы. Вот только стены… Они все еще стыдливо белеют обнаженной штукатуркой. И каждую предстоит превратить в такое же сложное и законченное творение души и разума.

Получится ли? По силам ли задача? Смогу ли я отдать свой долг?!

Тем временем хозяйка успела налить каждому в тарелку густого рыбного супа со сливками.

«Обо всем этом я подумаю завтра! – Вооружаясь ложкой и укрепив силу воли для поддержания человеческой скорости потребления пищи, я отбросил прочь все сомнения ради страшно простого и в то же время куда более актуального вопроса: – Интересно, как тут насчет добавки?»

Глава 9
Хождение по мукам

Хельсинки, лето 1928 года

(24 месяца до рождения нового мира)

– Could I have the final straw?*["1838]

[Закрыть] – с гипертрофированной вежливостью на английском поинтересовался я.

– Биереги твоего виерблюда, – засмеялся коренастый грузчик-швед*["1839]

[Закрыть], подталкивая мне на спину последний мешок.

Нашелся же юморист на мою голову…

Но грех жаловаться всерьез, лингвистическое разнообразие среди рабочих в порту Хельсинки очень удобно, а уж в «Артели русских грузчиков»*["1840]

[Закрыть] – тем более. Пусть от славы тружеников-интеллигентов через шесть лет после основания осталось лишь название, но тут порой плохонько, но говорят на трех-четырех языках.

Пользуясь такой возможностью, кроме естественного русского я старался придерживаться одного лишь английского, уверяя всех встречных-поперечных о великой мечте – перебраться в Штаты. Знание же немецкого и французского на всякий случай скрывал.

Хорошо и другое: контейнеры пока не изобрели, поэтому заказов нам хватает с лихвой. И платят в общем-то неплохо: три финские марки в час, что составляет при пересчете через золото пятнадцать французских франков или американский доллар с центами*["1841]

[Закрыть].

Таскать мешки, ящики и бочки позволено сколько угодно долго, поэтому привычные лагерные двенадцать-тринадцать часов работы в удачный день дают более тридцатки на руки. Невеликое состояние, однако такой уровень, хотя и без излишеств, позволяет жить не только одинокому парню, но и молодой семье.

Сытный обед с большой кружкой разрешенного законом двухградусного пива стоит три марки. Неновый рабочий комбинезон для грузчиков, со специальным плотным капюшоном, обошелся в пять монет, ношеные, но добротные высокие ботинки темно-рыжей кожи с антитравматическими стальными оковками носков – десять.

Отдельной строкой у меня идут затраты на роскошь, то есть миниатюрную меблированную комнату с уборкой, завтраками и сменой постельного белья – все за пять марок в сутки. Безусловное мотовство, но после полутора лет жизни на нарах из необработанного горбыля я физически не смог отказать себе в подобном удовольствии.

Да и сказать по чести, торопиться особо некуда…

За полгода я смогу отложить три сотни баксов на лоера-кровопийцу в любом случае. Ничего более мне от чопорной, богатой, но совершенно чужой Суоми-красавицы не надо. И наши чувства взаимны – получить в скандинавских странах нормальный вид на жительство и, соответственно, квалифицированную работу специалиста не проще, чем в Швейцарии двадцать первого века…*["1842]

[Закрыть]

– Hurry, lad!*["1843]

[Закрыть]

Долгий путь из трюма заштатного мотопарусного корыта до развозного грузовичка успешно завершен.

– My mission is accomplished!*["1844]

[Закрыть] – браво отчитался я принимающей стороне, сваливая ношу с плеч в кузов.

И с чувством выполненного долга направился за получкой в соседний пакгауз.

Разбитная молодка с хитрой должностью, трактуемой в переводе примерно как «представитель заказчика», приметила меня, как обычно, издалека и не поленилась сменить родной шведский на не менее родной английский.

– Look! Our high achiever, – громко разнеслось по переулку ее контральто под смех успевших освободиться раньше бойцов бригады. – Come take your wage that I promised you*["1845]

[Закрыть].

– It’s more so than ever I wanted!*["1846]

[Закрыть] – принял я несколько смятых зеленых купюр «с елочкой» и жменю медных монеток, часть из которых попала в оборот еще до революции*["1847]

[Закрыть].

– Пойдем по бабам! – немедленно сказал из-за плеча знакомый голос. – Я знаю верное место!

Это уже наш брат-эмигрант старается, бывший интеллигентный человек, да еще вроде как из офицеров. За десяток лет мог бы пристроиться куда лучше, если бы каждую неделю с тоски по родным березкам не напивался контрабандной*["1848]

[Закрыть] водкой до пушистых слоников и розовых белочек.

– It will most likely be tomorrow*["1849]

[Закрыть], – автоматически отшутился я и, повернувшись, продолжил не для всех: – Прости, приятель, но, честное слово, мне с тобой хватило и одного раза!

– But that will never, ever happen because tomorrow will in all probability be very much like today*["1850]

[Закрыть], – подтрунила над ними «представитель заказчика».

Ставлю свою получку против старой драной газеты, что она и русский неплохо понимает!

Жаль, что я не готов к тяжелому, переходящему в супружеские отношения флирту, легкие же формы девушка, к моему глубочайшему сожалению, не признает. Кроме того, даже женитьба на гражданке Суоми не даст аналогичного статуса ни мне, ни нашим гипотетическим детям.

– Всем спасибо, всем пока, – отсалютовал я обеими руками. – Take care, my comrades, bye!*["1851]

[Закрыть]

– Arbeit macht frei!*["1852]

[Закрыть] – разобрал уже в спину.

Ох, как бесят меня после Кемперпункта «умные» лозунги типа «труд освобождает»!

Однако развернуться и влепить по мозгам нельзя – камрады не поймут. Нынче в моде подобные незатейливые фразы для рабочих, нет в них ни злобы, ни особого подтекста, поэтому не в чем мне упрекнуть Ганса-счастливчика. Смешливого, умного, ну или, по крайней мере, неплохо образованного бухгалтера, неожиданно оказавшегося без работы. Левого социалиста по убеждениям, а также отца очаровательных близняшек. Да что там – в иной ситуации мы с ним могли бы стать добрыми друзьями!

Увы, здесь и сейчас – я чужой.

Жизнь коллег-грузчиков слишком простая и неинтересная. Героическое приключение – провести вечер в грязной полуподпольной пивнушке под портер или ерш, закадрить по-фински коротконогую любительницу с северной эспланады или снять профессионалку. Как интеллектуальный максимум – кино или бейсбол*["1853]

[Закрыть], покуда не иссякнет отложенная за неделю сотня марок. Затем опять в порт, подставлять спину под мешки. Быть правильным аборигеном еще скучнее: семья, рыбалка, турпоходы, здорово напоминающие пикники на природе, зимой – лыжи или коньки…

Скатываться в сытое болото я не хочу, как не пытаюсь и усиленно учить финский. Получается кое-как объясняться в Вавилоне Гельсингфорса – и ладно.

Хотя первые шаги давали почву для оптимизма, не особенно хорошо вышло с взаимопониманием на другом конце социальной лестницы.

Герман Федорович Цейдлер, председатель «Особого комитета» по делам той, что уж нет, России в Финляндии, охотно взял меня под свое покровительство. Чопорный и строгий на вид имперский чиновник на деле оказался замечательным человеком и знаменитым русским хирургом. Революцию он не принял, но, как настоящий врач, попытался лечить – то есть сделал главным делом своей жизни помощь впавшему во временное помешательство населению России. Причем не делая исключения даже для вчерашних врагов, скорее наоборот, самую большую помощь он оказал умирающим от холода и голода матросам и солдатам – беглецам из мятежного Кронштадта.

Мой случай оказался несоизмеримо проще.

Всего несколько дней энергичных хлопот господина Цейдлера – и я смог покинуть комфортабельную, но изрядно опостылевшую камеру местного СИЗО. Но этим мой новый ангел-хранитель отнюдь не ограничился.

Во-первых, он где-то отыскал приличную одежду взамен разодранных в карельских лесах и болотах штанов и куртки. Во-вторых, несколько раз покормил меня в ресторане, сверх того из личных денег выдал целых сто марок подъемных. В-третьих, сильно помог с бесплатным видом на жительство… Сроком на один год и без права на работу. Тут никакой иронии – бравые финские чиновники на полном серьезе пытались содрать за эту глупую бумажку полсотни марок гербового сбора. В-четвертых, и это главное, он более-менее посвятил меня в «современное» мироустройство.

Оказывается, слова «русский» и «беженец» в текущем историческом периоде воспринимаются как синонимы. То есть буквально все европейское законодательство о беженцах начиналось с подданных Российской империи, в одночасье лишившихся собственной страны.

Не то чтобы подобного ранее не происходило совсем – вопрос в масштабе.

К началу двадцатых годов на территории десятков стран Европы и мира оказались миллионы россиян*["1854]

[Закрыть], причем многие – в бедственном положении, без денег, документов, работы и главное – не испытывающие ни малейшего желания возвращаться на родину.

Раздавать направо и налево свое гражданство не захотел никто, но и оставить бедовать столько людей, из которых чуть не половина прошла через горнило двух тяжелейших войн, просвещенным европейцам показалось страшновато.

Поэтому Лига Наций напряглась и к тысяча девятьсот двадцать второму году в тяжелых муках, но все же родила устраивающую всех форму, получившую тут же вполне официальное название «нансеновский паспорт», в честь активно лоббирующего данную идею знаменитого полярника, нобелевского лауреата, а также комиссара по делам беженцев.

Еще года через три документ начали признавать и выдавать в большинстве стран мира*["1855]

[Закрыть]. С небольшим, но важным нюансом: каждое правительство изобретало правила и пошлины хоть и по формальным рекомендациям Лиги Наций, но в «меру своей испорченности»*["1856]

[Закрыть].

В Суоми чиновники подошли к процессу необыкновенно творчески. Беженцы, прибывшие в Финляндию нелегальным путем, в течение пяти лет считаются гражданами СССР и, лишь выдержав такой безумный ценз – еще и без права работы! – могут получить нансеновский паспорт.

Хорошо, что хоть господин Цейдлер заранее подсказал лазейку в законе: при желании навсегда уехать из страны я вполне могу назваться не советским, а «русским по происхождению, не принявшим другой национальности», после чего получить пресловутый нансеновский паспорт практически сразу.

То есть финны совершенно недвусмысленно намекают – вали транзитом к огням Монмартра.

Понять ситуацию в общем-то несложно. Тяжело крохотной нации растворить в себе остатки шведской аристократии, российских имперских клерков и купцов, петербургских дачников, волей случая оказавшихся в чужой стране вместе со своими домами в Териоки*["1857]

[Закрыть], а потом – еще несколько волн советских беженцев. Последняя, к примеру, состояла из доброго десятка тысяч участников разгромленного Кронштадтского мятежа*["1858]

[Закрыть]. Подобной армии впору не убежище искать в трехмиллионной стране, а устанавливать собственную власть.

Впрочем, их право.

Для меня дело встало за малым – правильно оформить бумаги о своем прошлом да найти государство, готовое принять блудного сына России.

Легко обойтись вовсе без денег – вербовщики в распрекрасный парагвайский Асунсьон или алжирский Бешар охотно берут все расходы на себя. Охотно и недорого принимают людей в обезлюдевшую после войны Францию и Чехословакию.

Вот только мне по странной прихоти хочется хоть на пару дней попасть в германский Франкфурт-на-Майне.

Что ж, желание клиента для юристов – закон, но… Пожалуйте всего-то триста баксов бандитам в дорогих костюмах!

Это за самый дешевый вариант, предусматривающий «запертую» трехмесячную визу с упоминанием определенного курорта.

Свобода, не поспоришь, но почему-то в лесах Карелии она ощущалась куда более полно.

Не могу сказать, что я испытывал огромное желание знакомиться с русским комьюнити накоротке, – строго наоборот: множество неизбежных и неприятных вопросов меня откровенно пугали.

Но, черт возьми, где еще может найти высокооплачиваемую, но при этом нелегальную работу вчерашний беглец, чужак, не знающий ни шведского, ни финского языка? Не милостыню же на паперти просить, в самом деле!

Первейшая проблема – информационный вакуум. Не глобальный, слава богу, достать популярную лондонскую и берлинскую газету – не проблема, а посему в мировых событиях я ориентируюсь более чем уверенно. Но о Советах там пишут удручающе редко и кратко, примерно как о Португалии или Турции. Финляндию не упоминают вообще.

Тогда как из рассказов моего покровителя неожиданно выяснилось, что «бывшие» создали за границей необъятный материк российской взаимопомощи и культуры, обитатели которого выпускают уйму газет, журналов, книг*["1859]

[Закрыть], показывают русский балет и драматические спектакли, организовали фабрики, школы, гимназии и даже университеты*["1860]

[Закрыть].

Но хорошо там, где меня нет, то есть в Париже, Праге, Харбине, Сан-Франциско. Тогда как Хельсинки хоть и будущая родина Линуса Торвальдса и Nokia*["1861]

[Закрыть], но сейчас суть колониальная дыра с деревянными домами и лошадиным навозом на улицах. Население едва дотягивает до пары сотен тысяч человек, то есть раз в десять меньше, чем в Ленинграде. Лишь в каменном центре вокруг порта кое-как теплится настоящая городская жизнь – со звоном трамваев и гудками авто.

Русских газет в столице Финляндии не издается ни одной, не выживают по тривиальным экономическим причинам.

Зато кроме насквозь официального «Особого комитета» тут имеется целых два организованно враждующих друг с другом сообщества соотечественников: «Русское купеческое общество» и «Русский клуб». Последний считается более простым и демократичным, но с точки зрения материальных фондов имеет место схожесть уровня однояйцовых близнецов: библиотека, в которую жертвуют ненужную макулатуру, бильярд для мужских разговоров, карточная комната для женских сплетен, зал для представлений или лекций, а также ресторан, позволяющий сводить баланс заведения хотя бы к нулю.

Таким образом, господин Цейдлер не видел особых проблем в моей интеграции.

– Мой юный друг, приходите-ка назавтра к вечеру в клуб, часикам эдак к семи-восьми, и непременно застанете все гельсингфорсское общество, – предложил он. – Только, ради бога, не переживайте – там исключительно интеллигентные люди, и я уверен, что они с пониманием отнесутся к вашей ситуации. Вместе мы обязательно что-нибудь придумаем, вот увидите!

По понятным причинам я не разделял его оптимизма, но и отказываться от визита не видел резона. Достаточно повидал их благородий в Шпалерке, да и в Кемперпункте успел понять, что привычный по книгам и фильмам двадцать первого века «высокий» образ не соответствует реальности: слишком много среди обладателей дворянского статуса людей откровенно бедных, худо образованных и никуда не годно воспитанных. На высоте лишь один параметр – самомнение.

Таким образом, с поправкой на десять лет жизни при советской власти у меня не так и много шансов сойти за своего. С другой стороны, если припрут к стене, то тут ГПУ нет – сошлюсь на тяжелое детство, восьмибитные игрушки и сбои в ПЗУ, сиречь любимую режиссерами сериалов амнезию.

Лезть сразу вглубь тусовки посчитал делом рискованным, посему заявился по указанному на карточке адресу к обеду.

Первоначально, то есть со слов господина Цейдлера, я представлял «Русский клуб» как заведение, примерно соответствующее ночному клубу двадцать первого века, но суровая действительность быстро внесла свои правки в масштаб ожиданий.

Обескураживающе скромная вывеска нашлась только у дверей подъезда, рядом с номером квартиры, так что пришлось подняться на второй этаж и ткнуть в слово «press», выдавленное в белом фаянсе кнопки звонка.

Дверь открылась почти мгновенно, и я предстал перед древней бабулей, чьи длинные седые волосы украшал темно-синий обруч кокошника с желтой лентой узора. Изрядно огрузневшее от возраста тело обтягивал убийственно жесткий на вид сарафан.

Торжественно приняв кепку в передней – привычное название «прихожая» тут никак не подходило, – она препроводила меня через коридор сразу в зал, середину которого занимал сервированный стол персон эдак на пятнадцать.

По левой стене располагались живописные ростовые портреты членов императорской семьи в простых деревянных рамах, а правую чуть не целиком занимала невероятно широкая и высокая четырехстворчатая дверь, вероятно, ее открывали для особо многолюдных мероприятий.

Впереди за занавеской виднелся проход в кухню, рядом – на балкон, по летнему времени открытый настежь в зелень внутреннего дворика. В ближнем углу простоту беленых стен нарушала антикварная печь, покрытая плиткой с орнаментом голубой глазури.

Люстра, полная вычурных хрустальных висюлек и позолоты, спускалась к столу с четырехметровой высоты, довершая тем самым картину смешения эпох и стилей.

Взгляды прервавших обед людей скрестились на мне, и я остро почувствовал, что подаренный костюм, казавшийся на улице очень приличным и даже франтоватым, на самом деле недавно перелицован. «А может… – Мне пришла в голову ужасающая мысль. – Они уже кого-то в нем видели?!»

Что делать? Развернуться и уйти, чтобы никогда не возвращаться? Остаться, выказав себя полным идиотом? Нагло сесть за стол?

– Добрый день, – промямлил я и замер в нерешительности.

– Кхм… мм… – услышал я из-за спины тихий голос бабули-метрдотеля. – Господа, позвольте вам представить…

Пауза затянулась, и бабуля легонько толкнула меня под руку.

– Ах да… – До меня наконец дошло, что требуется сделать. – Обухов, Алексей Обухов. Профессор Цейдлер советовал мне посетить «Русский клуб», и вот…

– Мы рады вас видеть, – учтиво, но немного высокомерно ответила фигуристая дама лет сорока, сидевшая во главе стола. – Я – Ольга Александровна Кузьмина-Караваева*["1862]

[Закрыть], сегодня мне выпала честь председательствовать в нашем клубе. Не желаете ли присесть, сударь?

– Спасибо! – искренне поблагодарил я, размещаясь на краешке стула с высокой резной спинкой.

Меж тем госпожа председатель плавным жестом указала на сидящего справа седого как лунь, но сохранившего роскошные пепельные усы старикана в строгом, больше похожем на мундир черном костюме, и его жену – худощавую и весьма милую на вид старушку.

– Генерал Карл Михайлович Адариди*["1863]

[Закрыть] с супругой Анной Леопольдовной… Прошу любить и жаловать.

Украшенный старостью и поражениями вояка едва заметно дернул в ответ усами, а может, они у него тряслись от болезни, точно не разобрать. Зато его спутница не пожалела улыбки и игривого наклона головы.

Далее мое внимание переключили на пару девушек лет двадцати… с изряднейшим хвостиком. При абсолютном внешнем различии их объединяло одно: прически, вернее сказать, чудовищное количество времени, затраченного парикмахерами на сооружение затейливых конструкций из ленточек, шпилек и закрученных в разные стороны локонов.

– Мадемуазель Нина Альбертовна Хорстмайер и Тамара Евгеньевна Белоусова, – представила их Ольга Александровна.

На этом фланге меня уже давно взвесили, препарировали и, вероятно, нашли бесперспективным вариантом. Поэтому отделались формальным «приятно познакомиться» в исполнении одной из барышень.

– Молодой человек, перед вами… – Госпожа председатель сделала паузу, наконец добравшись до последнего из присутствующих. – Виктор Александрович…

Сидевший напротив меня господин лет тридцати, чье лицо сразу привлекло мое внимание четкими породистыми линиями и отсутствием успевших надоесть до ненависти «офицерских» усов, резко закашлялся.

– Что с вами, мой дорогой? – В голосе госпожи председателя послышались отчетливые материнские нотки.

– Никак не могу привыкнуть к климату… Ваше сиятельство, убедительно прошу простить меня.

– Ах, ну разумеется… – всплеснула руками Ольга Александровна. Повернувшись ко мне, ее сиятельство наконец обозначила меркантильный интерес: – Вы у нас, сударь, столоваться изволите? Возможно, вам это покажется неучтивым, но я должна заметить, что в это нелегкое для всех нас время обстоятельства вынуждают брать за обеды по шесть марок за раз или сто в месяц.

– Согласен! – Я постарался тщательно скрыть недовольство прайсом, куда больше похожим на грабеж. – Но только сегодня, так как не уверен в своем достатке на более длинном отрезке времени.

Сразу после этих слов бабуля-метрдотель неслышно материализовалась за моей спиной.

– Милок, изволь заложить салфетку, чай, у тебя сейчас вещей не целый гардероб, – шепнула она едва слышно.

Есть, все же есть прок от кинематографа будущего.

Я вовремя вспомнил «Собачье сердце» и кое-как запихал за воротник рубашки уголок салфетки, вытащенной из изящного колечка зажима.

Тем временем многофункциональная бабуля потянулась половником к стоящей в центре стола фарфоровой супнице и налила мне в бульонную чашку янтарной ухи, без труда компенсирующей отсутствие каких-либо видимых ингредиентов умопомрачительным запахом. Пока я прикидывал, как половчее ухватить снабженную сложной монограммой серебряную ложку, бабуля при помощи щипцов положила на стоящую слева впереди тарелочку небольшой раскрытый пирожок, как бы невзначай сдвинув поровнее лежащие рядом нож с вилкой.

– Пожалуйста, отведайте под ушицу расстегаев с вязигой*["1864]

[Закрыть].

Несколько минут меня не беспокоили, вежливо и предупредительно предоставив возможность погрузиться в еду, и это оказалось весьма кстати: аккуратность и бесшумность процесса потребовали полного внимания.

Наконец я насытился и откинулся на стуле, чем немедленно воспользовался Виктор Александрович.

– Могу ли попросить вас рассказать, в каком полку служили? – напыщенно спросил он.

От неожиданности я едва не потерял дар речи. Первая рациональная мысль: «В советских журналах бестселлер Ильфа и Петрова давно публикуется*["1865]

[Закрыть], а эмигрантские издания подхватили почин, и крылатая фраза товарища Бендера пошла в народ как шутка…»

Однако догадка долго не продержалась – ни у одного из присутствующих не появилось на лице и тени улыбки! Лишь после ощутимой заминки я нашелся с ответом.

– Не успел. К сожалению, в революцию мне четырнадцать едва стукнуло, – с напускной стыдливостью ответил я.

При слове «революция» собеседник поморщился – видимо, больше привык называть «величайшее событие двадцатого века» бунтом или мятежом, поэтому в попытке сгладить неловкость я торопливо дополнил свое досье:

– Увы, перед вами – всего лишь недоучившийся студент-электрик из Питера.

– Так вы, стало быть, дворянин? – в лоб поинтересовалась одна из барышень.

– Разумеется, – легко соврал я. Как мне хотелось избежать этого вопроса!

Нет чтобы сразу развернуться от стола да свалить подальше от колючих осколков империи! Но зачем-то остался, хотя еще в борьбе с супом по услышанным обрывкам фраз понял: эти точно спросят. Им – важно! Более того, отказ от статуса в сложившейся ситуации грозит в лучшем случае безнадежным игнором. В худшем придется в куда менее приятной обстановке объяснять разницу между непонятным современной науке, а значит, очевидным шпионом Коршуновым и вполне состоявшимся в кругах скаутов – а также делах ГПУ и финской контрразведки – дворянином Обуховым.

Поэтому я лишь слегка запутал ситуацию заранее продуманной легендой.

– Уж этого-то никакие большевики не могли меня лишить! Ох, бедные мои родители, они исчезли в декабре семнадцатого. Просто ушли однажды вечером проводить знакомого, и больше никто и никогда их не видел. А через два года комиссары – или бандиты, кто уж их там разберет, – разграбили и сожгли наш дом… – Я отрепетированно шмыгнул носом.

– О, несчастное дитя! – вторила мне старушка, супруга генерала.

– Мои соболезнования, – чуть склонила голову ее сиятельство.

– Но позвольте, позвольте… – вдруг поспешно вмешался Виктор Александрович. – Стало быть, вы никак не могли поступить в университет раньше двадцать первого, скорее двадцать второго, по моему разумению! – Собеседник подобрался, как будто готовясь к удару. – Алексей, вас в Гельсингфорс каким ветром занесло?!

– Попутным, – неудачно пошутил я в ответ.

– Стало быть, попутным? – переспросил генерал, который, как оказалось, внимательно вслушивался в беседу. – А то нынче у нас ветры-то все разные будут!

– Два месяца как из большевистского концлагеря, – поспешно объяснился я в попытке погасить назревающий конфликт. – Арестовали меня чекисты еще в двадцать шестом за контрреволюцию, год промариновали в камере Шпалерки, а потом – бессудно сослали на Соловки. Но я сумел сбежать по пути с Кемской пересылки сюда, в Финляндию.

– Один, стало быть, бежали? Или со товарищи? – В голосе Виктора Александровича послышалась явная насмешка. – А коли кругом болота, как выбирались?

– В лесу – как дома! – Стараясь соответствовать, я манерно вскинул вверх подбородок. – С детства в скаутах, мы часто ходили в трудные походы, пока коммунисты не разогнали ячейку*["1866]

[Закрыть]. Да и потом… Хоть и реже, но продолжали тренировки в надежде на скорый возврат адмирала Колчака, а после его гибели… Мы просто ждали чуда.

– Ох, простите меня великодушно, – извинился собеседник, впрочем, по-прежнему без особой симпатии, скорее в странной задумчивости.

Наверное, он считал, что любой честный дворянин обязан подростком уйти вместе с белой армией и сгинуть «за веру, царя и отечество» где-нибудь между Вологдой и Иркутском.

Видя отсутствие в собеседниках веры, я резко добавил реализма:

– Представьте себе, от Белого моря без малого месяц шел в обход всех дорог и деревень. Пришлось питаться сырой рыбой и корой деревьев, тонуть в болоте, переплыть множество рек и несколько озер в ледяной воде, ночевать без костра, укрываясь мхом, прятаться, убегать от погони, от собак, от крестьян, от пуль чекистов и пограничников. Сколько раз думал о неизбежной гибели, но всякий раз удача была на моей стороне.

Наконец-то мои слова смогли если не поколебать предвзятость Виктора Александровича, то хотя бы вызвать любопытство.

– Бесценный опыт! Вам непременно нужно познакомиться с капитаном Гранбергом, новым начальником отряда русских скаутов в Финляндии.

Ну ничего себе подстава! Этот тип, чего доброго, и настоящего Обухова может знать!

– Позвольте поинтересоваться… – вмешалась госпожа председатель. – А какие знакомства вы водили в Санкт-Петербурге?

«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу…» – отметил я про себя, но вслух поспешил озвучить следующую заготовку, дающую возможность избежать проверки знаний родословной троюродных дедов в привязке к топонимике северной столицы:

– Мы же в Екатеринбурге жили. Там бы я и остался, да прознали в УПИ*["1867]

[Закрыть] о родителях и «вычистили» прочь, шибко строго с этим на Урале. Пришлось кое-как пристраиваться в Петрограде.

– Ах, ну конечно же… Поэтому – Колчак! – как-то очень по-своему отразил мои слова Виктор Александрович.

– О боже, ведь у вас в городе закончил дни наш несчастный государь, – вмешались чуть ли не хором барышни.

– Точно так, – протянул я, придав лицу подобающее ситуации выражение невыразимой скорби. – Мне не раз довелось приходить… к этому проклятому месту. Первое время много людей там собирались, плакали все.

Не скажешь же прямо, что в двадцать первом веке царские останки интересны разве что как выгодный экспонат, привлекающий со всего мира туристов-богомольцев? А еще – как сюжет для ходовых открыточек-иконок.