Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

– Не то слово! Швеция первая, уже в тридцать четвертом, выйдет из экономического кризиса. Дальше больше и шире. Теорию подхватит и разовьет британский социалист Джон Кейнс, да так успешно, что следующая половина века пройдет под знаком кейнсианской революции.[1888]

[Закрыть] Экономический «золотой век», без всяких преувеличений. Раз за разом, волна за волной, все больше и больше расходов на социалку, взамен – ни классовых войн, ни угрожающих системе кризисов.

– А потом?

– Специалисты адаптировали теорию под разросшийся до шестидесяти процентов сектор услуг, усложнили модель управления макроэкономикой за счет всяких деривативов, но суть, по большому счету, изменилась мало. Впрочем, как и результат.

– Но как же марксизм? – голос Кольцова дрожал как у малыша, которого чужой злой дядя лишил любимой погремушки.

– Никак! – неожиданно поставил злую точку Исаак Эммануилович.

– Не то, чтобы никак, – вмешался я в начавшуюся перепалку. – СССР блестяще сыграл роль жупела, который заставил развитые страны быстрее бежать из постимперской колониальной модели в кейнсианский глобализм.

– Прокатились в рай на чужом хр… – ругнулся Бабель. Скосил глаза в сторону допивающей чай Александры. – А девушки-то в двадцать первом веке симпатичные?

– Да! – искренне согласился я. – То есть нет! Саша все равно красивее!

Дружный смех кинул меня в краску. Сперва хотел надуться, да вовремя почувствовал – веселье наиграно, оно не более чем безнадежная попытка выгадать время на сбор осколков мира в привычную картину. Ведь правда, стоит посмотреть на литераторов со стороны – и останется только их пожалеть. Вчера они узнали про скорое уничтожение друзей, забвение творчества, собственную гибель, страшную войну. Сегодня доскребают с тарелок овсянку за одним столом с убийцей генсека. Понтовитый же идиот-потомок не придумал ничего лучшего, как взапой умничать на тему «измов» грядущих десятилетий, вместо того, чтобы поделиться планом немедленного спасения социалистического отечества от капиталистов, коммунистов, нацистов, троцкистов… да как такое можно забыть!?

– Тоцкистов? – спохватился я вслух. – Правда что Троцкого прикончили?!

– Лев Давыдович мертв, ночью турки подтвердили официально, – как-то нехорошо подобрался хозяин дачи.

– Плакали мои денежки, – фальшиво всхлипнул я. Видя непонимание, торопливо пояснил: – Зимой по глупости дал Троцкому взаймы два килобакса.

– На этом дело не закончилось… – Кольцов явно не бы расположен к шуткам.

– Кого еще убили? – нетерпеливо перебил я Михаила.

– Держи, – он перекинул мне внушительную пачку свежих газет. В ответ на недоуменный взгляд добавил с неожиданным злорадством: – Ты почитай, внимательно почитай, что нынче в мире творится. Не все нам мозги пачкать будущими чудесами.

– Мы хоть покурить наконец сходим! – тут же поддержал друга Бабель.

Поговорить без наших с Сашей ушей – перевел я его желание. Собрался на эту тему съязвить, но тут заголовок «Правды» вышиб все сторонние мысли вон: «Троцкисты ранили товарища Сырцова!»

– Надеюсь, смертельно. – Саша заглянула в развернутые листы из-за моего плеча.

– Бросай к черту посуду, пойдем читать, – тяжело вздохнул я.

Для начала мы разобрались с Львом Давидовичем. Мои советы явно не пошли впрок – «неизвестные» преступники достали Троцкого на вилле в Принкипо совсем как телка в стойле. Приплыли ночью на лодке, причалили, высадились на удобный пирс, перелезли через декоративный заборчик, разнесли пинками двери, и… напоролись на делегацию парижских адептов мировой революции. Увы, четверо парней отбиться от банды профессиональных убийц не сумели, однако отпор дали очень достойный. Не струсил и бывший наркомвоенмор – он отстреливался на лестнице до последнего патрона.

Полицейские прибыли как обычно – к шапочному разбору. Вернее сказать пожару; убедившись в смерти Троцкого, но не имея сил и времени для эвакуации токсичных архивов, налетчики подожгли дом. В результате следователи Ататюрка получили качественно обгоревшие стены, дюжину трупов, тяжело раненную Наталью Седову и одного чудом выжившего француза. Иных улик обнаружить не удалось.

Формально СССР остался в стороне. Да только как бы советские журналисты не старались доказать «их там нет», как бы не упирали на версию «мести белогвардейских бандитов», следование международным законам, ленинским заветам, невыгодность и несвоевременность устранения лидера оппозиции – все без толку. Готов ставить смартфон против коробка спичек – никто в мире не поверит в непричастность большевиков.

Собственно говоря, первыми отказались верить в «неизвестных злодеев» московские соратники товарища Троцкого. Быстренько собрались, подпоясались пулеметными лентами, и дерзко, прямо у Боровицких ворот, расстреляли автомобиль Сырцова. Водитель убит, охранник борется за жизнь в больнице, сам же председатель СНК отделался простреленной фуражкой и содранной на макушке кожей. Либо верный сталинец неимоверно везуч, либо… не побоялся устроить саморекламу через самопокушение. Последнее не лишено смысла – ётеррористы, имея в запасе кучу времени, даже не попытались сделать «контроль».

Не зная, какой вариант принять за наиболее вероятный для данной исторической эпохи, я повернулся с вопросом к Саше:

– Как думаешь, он сам или…

На что получил от своей девушки, кроме одобрительного взгляда, еще и важное уточнение с упором на последнюю букву «и»:

– Сами!

С трудом подавил желание стукнуть себя с размаху по лбу за недогадливость – авторитет главы семьи превыше всего. Вместо этого, глубокомысленно нахмурившись, лишь потер затылок и с многозначительным намеком небрежно заметил:

– Все вместе договориться никак не могли! Либо молодые против стариков, либо левые против правых.

– Змеиное гнездо, – охотно согласилась Александра. – Лучше сюда посмотри, – она ткнула пальцем в следующий материал. – Удивительный гимн ненависти!

Открытое письмо ЦК ко всем партийным ячейкам… пугало. Мало кочующих из статьи в статью трескучих фраз типа «примирение закончилось», «не дадим спуску террористам», «Центральный Комитет обязан быть беспощадным к врагам», «разобраться с каждым членом партии». В конце совершенно прямо и недвусмысленно задавалась норма отстрела – как минимум четверть членов ВКП(б) объявлялось открытыми или затаившимися троцкистами. Все они без исключения подлежали разоблачению, безусловном изгнанию из рядов партии, при малейшем намеке на сопротивление или заговор – немедленной нейтрализации… силами партактива.

На последних двух словах я споткнулся, пытаясь понять, что же это значит в реальности. Саша не ушла от меня далеко, как эхо прошептала:

– Силами партактива… совсем как в нашем селе.

– Вот и пришел он, великий террор, – попытался пошутить я.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его… – быстро зачастила в ответ девушка.

Откуда такая набожность? Ей что, так троцкистов жалко? Или я чего-то не понимаю?

В попытке успокоить Сашу, я с оптимизмом в голосе предположил:

– Да ладно тебе! Ну пощиплют левые большевики правых, а правые левых, нам-то с того какая печаль?!

– Все валят на партактив, значит контроль органами потерян, – оторвалась от молитвы девушка. – Миром власть не поделят… Леша, как тебе повезло, ты не знаешь что такое гражданская война!

Я кинулся было возражать, но в ответ услышал только повторение набивших оскомину слов:

– Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми…

Только возвращение литераторов прервало назойливый речитатив.

– Вижу, прочитали, – ядовито бросил Кольцов прямо от порога.

– И осознали, – завершил мысль друга Бабель. – Какие умные ребята!

– Мы все равно идем через ад, – огрызнулся я в ответ. – Так какой резон останавливаться?

Демонстративно перекинул газету на последнюю страницу, принялся вслух зачитывать заголовки:

– Первый мировой кубок ФИФА провели уругвайцы. Они же и победили, какие молодцы. Не думаю что вам интересно, но в 2018 году моего старого мира кубок будут разыгрывать в Екатеринбурге. Что еще пишут? Махатма Ганди прошлепал с фолловерами двести миль по соленой пустыне… не, этот путь развития не для белых людей. О! Оказывается в панской Польше случились страшные репрессии! Целых семьдесят членов оппозиции арестовали и приговорили к тюремному заключению! Товарищ Кольцов, этот материал в газету ваши уважаемые коллеги засунули? Постарались специально, для комфортного сопоставления размаха репрессий?

Лицо хозяин дачи сбледнуло.

– Плюнь, – поддержал друга Бабель. – Мелочь. Кто читает первую страницу – не доходит до последней. Верно и наоборот.

– Ого-го! – следующий заголовок поразил даже меня. – В Латвии враги всего прогрессивного человечества начали собирать средства на монумент в честь убийцы товарища Сталина. Это что, Ларионов с Кутеповым постарались? Жаль, чертовки жаль, что нельзя посмотреть проект! Вот так всегда, выстроят без контроля виновника торжества какое-нибудь непотребство…

– Хватит! – взорвался возмущением Исаак Эммануилович.

– Что хватит-то? – также не на шутку разозлился я. – Поздно пить боржоми, товарищ Бабель. Мы все в одной лодке, моя ответственность за будущее России – теперь ваша, хотите вы этого или нет. А коли сдадите в чека – жизнь может себе вы и купите, но чистую совесть – уже никогда. Да и не факт что в чека есть кому нас сдавать… Там по домику, что стоит на Лубянке, вояки еще из пушек не палят? Комсомольцы Шацкина[1889]

[Закрыть] винтовки не получили? Боевики Рютина[1890]

[Закрыть] со свистками и дубинками улицы не патрулируют?

– С-сволочь! – порывисто сунул руку в карман Кольцов.

– Убьешь меня? Сашу? – я заглянул в глаза газетчика. – Может сперва хоть скажешь за что?

Подобрался для рывка, но по опавшим плечам журналиста понял: драки не будет. Секунду спустя Кольцов подтвердил мои мысли:

– Не место мне в дипломатах. Старик Чичерин зря уговаривал на дипкарьеру!

– Вот не понимаю! С какой стати вы все так нервничаете-то? – перешел в наступление я. – Саша молится, Миша за наганом тянется! Ну сгинул один генсек, других в ЦК мало? «Навсегда в памяти народной»… надо же! Сами напридумывали газетных клише, сами в них поверили. Да если разобраться, мертвый Сталин куда удобнее живого. С его портретом на флаге тот же Сырцов живо выпилит из рядов партии отмороженных любителей мировой революции. Если кого сошлет, жалеть не буду; в концлагерях политические живут как в санатории, не чета каэрам. Обычных же людей в свои разборки большевикам уже не заманить, все жутко устали от агрессивной истерии. И ничего пугать обвалом экономики! Ничего он не изменит, вообще ни-че-го! Сами ведь уже читали, даже чудовищный Голодомор тридцать третьего года власть не пошатнул, а это, вообще-то, от трех до пяти миллионов одних лишь погибших от голода. Страшнее – не бывает!

По ходу моего спича Кольцов что-то пытался возражать, но последний аргумент все же заставил его пристыженно замолчать. Не торопился возражать и Бабель. Только заметив, что молчание неприлично затягивается, недовольно буркнул:

– Ох, заварил ты кашу! А теперь отсидеться в стороне рассчитываешь?

– Если ветер перемен сносит с ног, строй не стену, а ветряную мельницу,[1837]

[Закрыть] – ответил я вспомнившейся цитатой. – У нас, – я попробовал новое слово на вкус, и оно мне очень понравилось. – У нас, уважаемые товарищи, впереди бездна работы! Карандаш в руке настоящего мастера, – тут я манерно кивнул в сторону Бабеля, – оружие посерьезнее, чем танк или даже броненосный крейсер!

– Тайное общество! – удивленно вскрикнула Александра.

«Роман о войне и мире прочитан, сочинение по образу Безухова написано», – отметил я про себя. – «Осталось нежно разбить девичьи иллюзии».

К моем удивлению, Исаак Эммануилович не стал подтрунивать, а всего лишь снисходительно хмыкнул для порядка. Зато Кольцов… всерьез задумался о реинкарнации «Союза меча и орала». Скоро и мне поневоле пришлось присоединиться к прениям, принявшим столь серьезный оборот, что под запись особо конструктивных идей на стол легла пачка бумаги и твердый как железный гвоздь химический карандаш.

А что делать? Если не убивать друг друга, то придется так или иначе договариваться о тесном сотрудничестве. Не сказать, что писателям в радость, напротив, им обидно, досадно, а главное – страшно. С убийцей генсека не то что дружить, на одном гектаре сидеть опасно для здоровья. Не доволен ситуацией и я. Пусть Бабель входит в топ-10 советских авторов, а Кольцов – на короткой ноге с Бухариным. Все равно, влиять на политику страны через писателя и журналиста – ничуть не более разумно, чем удалять гланды через задницу. Да только куда бежать, если так сошлись звезды?

За неимением гербовой… хорошо хоть цель у нас общая: сделать Россию самой лучшей в мире страной. Свободной, богатой, красивой, безопасной, причем не для вождей и партии, – но для всех людей. Так достойно и так – правильно! Пусть с червоточинкой – вдобавок к «большому» Михаил упорно старался не забыть про себя, любимого. Но тут не мне морализировать – сам грешен.

Времени на согласование позиций ушло немного, часа четыре. Причем основная часть ругани и криков пришлась именно на использование плюшек послезнания. С меня же хватило малого – торжественно обещания коллег-заговорщиков толкать политический курс по возможности вправо, насколько получится без конфликтов с партийным руководством; людей советских стараться всеми силами беречь, голодом не морить и тем более, на Соловки не посылать. В остальном – пусть все идет как идет. Будущее нового мира и без того слишком сложно для прогноза.

Зато Бабель с Кольцовым отрывались по-полной: делили будущую славу до полуночи. Бестолково, мелочно, зато теперь я абсолютно спокоен – посторонние в тайну не проникнут. Хватило бы самим литераторам…

Завершенный протокол первого заседания тайного общества сгорел в печке. Но сделанные тайком фотографии – остались в смартфоне. Засыпая, я со счастливой улыбкой представлял распечатки в витрине музея. Специального зала главного музея столицы новой великой России.

Эпилог. Черные корабли

Москва, февраль 1931, (восьмой месяц с р.н.м.)

Мы поднимаемся по черной лестнице, парадное не про нас. Перила марают рукавицу застарелой ржой, в потемках я этого не вижу, но знаю точно – буржуйки освобожденного пролетариата сожрали деревянные поручни еще в девятнадцатом. Пятый… осталось два.

– Осторожнее! – заранее предупреждаю я Сашу.

– Помню, – задорно смеется в ответ она.

Окна на шестом этаже нет, неделю назад пьяный в хлам идиот с разбега вынес раму вон. Теперь в щербатом проеме среди серебряного тумана звезд плавает Луна. Ее ленивый свет неторопливо гаснет во тьме колодца мрачных стен. Воздух мертв – голуби и вороны улетели из Москвы. Ругнувшись, я сплюнул вниз, в далекую смердящую кучу вываренных лошадиных ребер, селедочных хвостов и картофельной шелухи. Негодяи, проживающие поблизости от звезд, теперь выворачивают мусор прямо сюда.

– Пойдем скорее, – торопит меня девушка. – Дверь верно опять примерзла, мне одной не открыть.

– А в Берхтесгадене сейчас скийорингом[1892]

[Закрыть] балуются, – невпопад отзываюсь я. – Самый сезон.

Дверь в квартиру и правда не поддается, влажный теплый воздух человеческого жилья нарастил на ней тяжелую шубу из белых ледяных иголок. Но я сильнее.

– Посвети…

Саша уже зажгла трепетный огонек стеаринового огарка. В его неровном свет мы продираемся к своей двери через заваленный соседским барахлом коридорчик. Обидно – электричество в доме есть, но вкручивать исправную лампочку бесполезно – всенепременно сопрут и пропьют. И ладно бы только это! Недоглядишь – инспектор с электростанции увидит пустой, не оклеенный бумажкой с печатью патрон да впаяет немалый штраф. Логика советская – обязанность платить по счетчику сама по себе, категорический запрет подключать мощные устройства, типа утюгов и плиток – сам по себе. Меня, как электрика, потуги контролеров смешат, но покуда население боится темных сил электричества – они все же действуют.

Комната за двумя замками. Noblesse oblige – по местным меркам мы богачи. Ключи, три поворота на одном, два на другом. Еще один поворот – но уже бакелитовой крутилки выключателя, и в глаза бьет ослепительный свет двадцати пяти ваттной лампочки. Ура! Мы наконец-то дома!

Конец второй части. Окончание следует!

^{Екатеринбург-Рига, 2016–2017}

Павел Дмитриев
Секреты нового мира

Скрепы нового мира

– Что это? – без особого интереса спросила Анка.

– Автомобильный знак, – сказал Пашка. – "Въезд запрещен".

– "Кирпич", – пояснил Антон.

– А зачем он? – спросила Анка.

– Значит, вон туда ехать нельзя, – сказал Пашка.

– А зачем тогда дорога?

(с) братья Стругацкие, 1963 год

1. Черные корабли
Москва – Ленинград, февраль 1931, (восьмой месяц с р.н.м.)

Мы поднимаемся по черной лестнице, парадное не про нас. Перила марают рукавицу застарелой ржой, в потемках я этого не вижу, но знаю точно – буржуйки освобожденного пролетариата сожрали деревянные поручни еще в девятнадцатом. Пятый… осталось два.

– Осторожнее! – заранее предупреждаю я Сашу.

– Помню, – задорно смеется в ответ она.

Окна на шестом этаже нет, неделю назад пьяный в хлам идиот с разбега вынес раму вон. Теперь в щербатом проеме среди серебряного тумана звезд плавает Луна. Ее ленивый свет неторопливо гаснет во тьме колодца мрачных стен. Воздух мертв – голуби и вороны покинули голодную Москву. Ругнувшись, я сплюнул вниз, в далекую смердящую кучу вываренных лошадиных ребер, селедочных хвостов и картофельной шелухи. Негодяи, проживающие поблизости от звезд, теперь выворачивают мусор прямо сюда.

– Пойдем скорее, – торопит меня девушка. – Дверь верно опять примерзла, мне одной не отворить.

– А в Берхтесгадене сейчас скийорингом[1893]

[Закрыть] балуются, – невпопад отзываюсь я. – Самый сезон.

Дверь в квартиру и правда не поддается, влажный теплый воздух человеческого жилья нарастил на ней тяжелую шубу из белых ледяных иголок. Но я сильнее.

– Посвети…

Мог бы не торопить – Саша уже зажгла трепетный огонек стеаринового огарка. В его неровном свет мы продираемся к своей двери через заваленный соседским хламом коридорчик. Обидно – электричество в доме есть, но вкручивать исправную лампочку бесполезно – всенепременно сопрут и пропьют. И ладно бы только это! Недоглядишь – инспектор с электростанции увидит пустой, не оклеенный бумажкой с печатью патрон, впаяет немалый штраф. Логика советская – обязанность платить по счетчику сама по себе, категорический запрет подключать мощные устройства, типа утюгов и плиток – сам по себе. Меня, как электрика, потуги контролеров смешат, но покуда население боится темных сил электричества – они с грехом пополам действуют.

Комната за двумя замками. Noblesse oblige – по местным меркам мы богачи. Ключи, три поворота на одном, два на другом. Еще один поворот, но уже бакелитовой крутилки выключателя, и в глаза бьет ослепительный свет двадцатипятиваттной лампочки. Мы наконец-то дома! Осталось только скинуть и засунуть в специальную коробку смердящие конским навозом калоши.

Дом. Странное название для десятиметровой клетушки без всяких удобств, пусть даже она расположена в самом центре столицы СССР. Странное время – февраль 1931 года. Неформального лидера ВКП(б) называют странной фамилией – Сырцов. Странные зарплаты – за первую неделю текущего месяца я получил на "Электрозаводе" чуть более десяти тысяч рублей ассигнациями. Странные цены – залитые сургучом поллитровки "рыковки" изредка выкидывают в госмагах по тысяче. Газеты трубят про странную опасность энтризма,[1894]

[Закрыть] поливают площадной бранью странный французский «Народный фронт»;[1895]

[Закрыть] как будто более опасных врагов у социализма не нашлось.

Хотя о чем я? Для двух миллиардов жителей планеты Земля история течет своими неспешным чередом. Странным все перечисленное кажется одному лишь мне. Алексею Коршунову, обычному студенту, родившемуся двадцать пять лет назад в Екатеринбурге. Один важный нюанс – не том городе, что остался в счастливом имперском прошлом, а наоборот – том, что когда-нибудь случится в будущем. Кто виноват? Выбор широк: дурацкая шутка провидения, игра непостижимых сил природы, демоническая магия или вмешательство высшей технологии. Обычный вечер энергичного XXI века, обычная прогулка, обычный подъезд обычного дома… секундная потеря сознания. И вот вместо сияющего огнями Петербурга 2014-го года вокруг меня неласковый Ленинград 1926-го.

Четыре года я кутенком барахтался в старом мире. Не скучал, напротив, приключения вышли на зависть режиссерам Болливуда. Отсидка в камере Шпалерки, побег с Соловков в Финляндию через карельские болота, добыча сокровищ Коминтерна из недр банковской ячейки франкфуртского банка, шальные дни и ночи с Мартой, авантюрная турпоездка из Берлина в Ленинград за оставленным в тайнике смартфоном, безнадежные уговоры изгнанного из СССР Троцкого на правый поворот, медвежья игра на бирже. Говоря проще, есть про что диктовать мемуар.

Четыре долгих года под чудовищным грузом ответственности за десятки миллионов до срока оборванных жизней. Голодомор, Великий террор, Отечественная война – не простые слова. Именно за ними история старого мира прячет непостижимые, абсолютно запредельные гекатомбы. У них нет права на существование – у меня нет права выбора. Нельзя спрятаться, нельзя отойти в сторону, нельзя наблюдать. Только действовать.

Четыре бесконечных года ушло на понимание старой как пятый элемент истины: хочешь сделать хорошо – сделай сам. Своим умом. Своими руками. Своей жизнью.

Два фунта лучшего в мире британского тротила, добрая пригоршня пиленых гвоздей, детонатор – и результат неоспорим. Товарищ Сталин лежит в Мавзолее, Киров закопан под газоном у кремлевской стены, Молотов безуспешно пытается вернуть здоровье на баден-баденских водах. А люди… они по-прежнему работают, пьют горькую, радуются, любят и ненавидят друг друга. Никто из них не подозревает, что старый мир стерт из реальности. Я верю, новый будет лучше.

Пока я думал о великом, Саша успела скинуть цигейку. Поежилась:

– Бр-р-р! Опять холодрыга!

– Так я ж с утра тебя предупреждал! – коротко дохнул в сторону: – Видишь? Пара еще нет! Так что не жмись!

– А мне все равно холодно! – упрямо топнула ножкой девушка.

Скользнула ко мне под расстегнутое пальто, зарылась лицом в колючую шерсть свитера, но тут же передумала, потянулась на цыпочках своими губами к моим. Напрасная игра, я знаю прием получше. Подхватить любимую на руки, плотно прижать к груди, так чтобы каждой клеточкой тела слышать стук ее сердца, закружить, захватить жаркое дыхание, и только потом слиться в беспамятстве поцелуя.

Чудесное мгновение тянулось, тянулось, тянулось… пока разум не взял верх над страстью. Встреченная мной в окрестностях города Глухова дочь профессора-археолога Бенешевича и внучка профессора-филолога Зелинского питает нездоровую слабость ко всему чистому. Чистым чувствам, конечно, в первую очередь. Но еще простыням, белью, рубашкам, волосам и шеям. Ей бы жить в благословенном двадцать первом веке, где после трех проведенных на катке часов так легко закинуть шмотки в стиралку и залезть под душ. Увы, здесь вам не там.

Простым поворотом крана горячую воду не добыть. Хорошо хоть холодная есть, и то – лишь потому, что за стенкой – бывшая кухня, теперь разделенная на три условно жилых комнатушечки. Проживающие там граждане и слышать ничего не хотят про собственные рукомойники, мне пришлось тайно выпилить кусок паркета, чтобы без их ведома врезаться в стояки воды и канализации. Жаль с туалетом такая афера не прошла, он, к сожалению, тут один и с противоположной стороны общего коридора.

Весело у нас и с отоплением. В теории дом имеет собственную котельную.[1896]

[Закрыть] На практике она едва удерживает батареи от замерзания. Спасибо за это надо сказать родному жилкому. Осенью, в разгар первого кризиса снабжения, они вместо дров, или всем знакомого подмосковного бурого угля, купили ворованный кокс. Идея в высшей степени здравая, уж лучше иметь нестандартное топливо, чем никакого. Однако проинструктировать истопников никто из ответственных домоуправителей не удосужился. Результат не заставил себя долго ждать – от чрезмерной температуры котел, или что там заместо него, буквально стек вниз, заузив топку до смешного размера. Теперь окна топорщатся трубами персональных буржуек.

Радости данный факт не вызывает – цена дров, истраченных по первому морозу, повергла меня в ступор. В воздух, и надо заметить совершенно буквально, враз вылетела недельная получка квалифицированного специалиста. Хотя надо признать, с деньгами тут вообще все сложно.

Безрассудно энергичную, но абсолютно беспомощную по части экономической науки Яковлеву, невесть каким ветром занесенную прошлой зимой в наркомфины РСФСР, сырцовско-рыковское Политбюро оперативно задвинуло обратно, в вечные замы-по-административной-работе. В свое собственное, насиженное аж с двадцать четвертого года кресло вернулся товарищ Милютин. Профессиональный дореволюционный большевик, участник штурма Зимнего, верный соратник предсовмина Рыкова. По официальной биографии – сын крестьянина-рыбака и кулацкой дочки. По факту новый-старый нарком финансов прекрасно говорит по-французски, по-немецки, и не сильно скрывает своего родства с древним графским родом.

При всемерной поддержке союзного коллеги Брюханова, сей двуличный господин не замедлил провернуть фарш назад, благо, официально НЭП в СССР отменить не успели.[1897]

[Закрыть] Логику финансистов понять нетрудно. Совсем недавно, еще буквально вчера, пролетариат не голодал, нивы колосились, гиганты индустрии послушно вздымали к небу стены и трубы. Всего-то претензий да желаний было – назло буржуям ускорить процесс. Не вышло – что ж, не повод унывать. Под старым лозунгом «эмиссия – опиум для народного хозяйства» большевики вернули коммерческий кредит и вексельное обращение. В рамках борьбы с головокружением от успехов обнулили дополнительный «антикулацкий» налог, срезали план обязательных госпоставок и разрешили торговлю продуктами на рынках.[1898]

[Закрыть] В попытке удержать курс закупили за границей серебро и нашлепали новеньких монет.[1899]

[Закрыть] Довели до разумных величин процент подоходного грабежа частников. И уж совсем невесть зачем, разукрупнили главки обратно в хозрасчетные тресты.[1900]

[Закрыть]

Ложечки нашлись, но осадочек остался; в смысле, доведенные до полного разорения нэпачи и крестьяне возвращаться на рынки, в лавки и мастерские не спешили. Тем более что о компенсации понесенных убытков и возврате разворованного гэпэушниками имущества никто из партийных сановников не побеспокоился. В результате даже самое простое и жизненно необходимое, то есть продовольственное снабжение городов,[1901]

[Закрыть] налаживаться само по себе не пожелало.

Впрочем, до продотрядов, как в девятнадцатом, дело не дошло. Рекордный урожай зерна[1902]

[Закрыть] позволил увеличить рабочие пайки, до нового года поговаривали даже об отмене карточек; и отменили бы, верно, да побоялись, что дешевый хлеб сразу пойдет на прокорм скота. Так что нэпачам-спекулянтам приходится отрываться на «роскоши»: дровах, мясе, яйцах, самогоне.

Цены беспощадны, но горожане не ропщут.

Благодаря газетам и радио каждый знает наверняка: просочившиеся на ключевые руководящие посты троцкисты решили бросить молодую Советскую республику в глад и хлад новой войны. Не просто так – а для захвата власти через дискредитацию настоящих большевиков. Сложная задача, однако злодеи измыслили хитроумную комбинацию: под прикрытием левацких лозунгов растратить все ресурсы народного хозяйства на вредительский план сверхфорсированной коллективизации и индустриализации. Осталось совсем чуть-чуть… но тут товарищ Сталин, великий вождь пролетариата, распознал суть нависшей над страной угрозы. За что и был убит, прямо перед обличительным выступлением с трибуны съезда. Страшная утрата должна была сломить волю партии, но коварные враги просчитались. Чекисты недрогнувшей рукой вскрыли заговор предателей коммунизма, напряглись, и с помощью трудящихся масс таки вырвали наполненное ядом жало из гидры мирового троцкизма. То есть вычистили из рядов ВКП(б) двести тысяч пособников и соглашателей.[1903]

[Закрыть] Теперь же, и в этом нет ни малейших сомнений, коммунисты под мудрым руководством ЦК уверенно ведут народ к победе. Надо только чуть-чуть потерпеть. Хотя бы до весны.

Хорошо что никто не догадывается спросить: до какой именно?

Чуда не случилось, инфляцию в новой версии мира большевикам удержать не удалось. Годом бы раньше… тогда, осенью двадцать девятого, имелись все шансы восстановить доверие к ассигнациям: залить рынок серебром по твердому курсу, пустить по миру спекулянтов цветметом. Вовремя не успели, а запоздавшие полумеры больше походили на тушение пожара керосином. К рождеству осознавший всю глубину падения наркомфин призвал зайти с козырей, то есть провести интервенцию золотом, но был резко осажен с высот Политбюро. Подорванная безудержным импортом станков кубышка госрезервов показала дно.

Сегодня за один серебряный целковый дают порядка пяти сотен бумажных, к лету, судя по взятому темпу, дойдет тысяч до десяти. Граждане принимают происходящее со стоическим спокойствием: "пережили романовки, керенки, пятаковки, совзнаки трех мастей,[1904]

[Закрыть] переживем и червонцы". Главное что снова, совсем как пять лет назад, работают биржи, публикуется официальный курс к золоту и серебру. «Все, как было, только хуже» – написал в двадцать пятом году Василий Шульгин. Сегодня, из тридцать первого, впору рекурсировать его слова на зарождающийся НЭП версии 2.0.

…За размышлением о природе денег я не забывал про растопку нашей чудо-печки.[1905]

[Закрыть] В двадцать первом веке такие агрегаты называют буржуйками длительного горения и втихую, сторожась рейдов пожарнадзора, продают на оптовках. В Москве 30-х годов ничего похожего мне найти не удалось, хотя сама по себе конструкция необычайно примитивна. Последнее легко понять по цене: заводской слесарь справился с халтурой за три бутылки казенки, материалы с доставкой обошлись в червонец серебром.

Основа – толстобрюхий ацетиленовый баллон со срезанной верхушкой, чуть меньше метра в высоту, в диаметре сантиметров сорок. Внутри – главный и единственный секрет, подвижный поршень. Он делит топку на две части; внизу под ним горят дрова, над ним – догорают пиролизные газы. Воздух поступает сверху через трубу, которая заодно служит штоком для поршня. По мере выгорания топлива, очаг горения неторопливо ползет вниз. Одной загрузки с запасом хватает на целый день. КПД – заметно выше среднебуржуечного. Золы практически нет, вытряхивать остатки приходится не чаще, чем раз в две недели. Но самое важное достоинство в условиях пораженного кризисом индустриального города – вместо дров можно использовать любой горючий мусор. Как правило – условно бесплатный, то есть честно скоммунизженный с родного завода.