Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Особого восторга от общения с нейтив-спикерами я, мягко говоря, не испытывал. Поэтому держался на расстоянии. А именно – штудировал инструкцию на монстроидальный Kodak нумер 4.[1685]

[Закрыть] Не от горячего желания таскать полуторакилограммовый кирпич на шее, но из старого как мир noblesse oblige: какой же турист-капиталист без навороченного фотоаппарата? То есть пришлось специально купить чудо инженерной мысли аж за триста с лишним марок – самый дорогой из продававшихся в магазине. Выдвигающийся на гармошке объектив, встроенный дальномер, особая неприлично широкая пленка, тисненый золотом чехол, как говорится, «кожа, рожа, все дела»… и документация на сотне страниц.

Тем временем Марта, в соответствии с ролью, а заодно искренней пылкостью натуры, заигрывала с пролетариями. Одним словом, семейная идиллия.

Первая таможня встретилась ранним утром, где-то в районе городка с диковатым названием Эйдткунен. Точнее не сказать, так как все происходило буквально на ходу[1686]

[Закрыть] – откуда ни возьмись в спящем вагоне материализовались немецкие пограничники в запорошенных снегом шинелях, проверили паспорта и без лишнего шума исчезли. Кажется, поезд даже не остановился, лишь притормозил у скудно освещенного полустанка. Минут через двадцать им на смену явились литовские стражи границы. Этим лентяям из страны без столицы – ведь сейчас Вильно принадлежит полякам – вообще не было дела до способных оплатить первый класс пассажиров – посапывающую у меня на плече Марту не стали будить. Похожим образом прошел досмотр между Латвией и Литвой.

В Ригу прибыли без всякой помпы – состав неторопливо простучал по железному мосту через Даугаву и остановился у открытой всем ветрам платформы, судя по грубым перилам – сбитой из дерева времянки. В легком недоумении мы вылезли в пеструю многоголосую толпу. Коммунисты, как опытные путешественники, потопали получать багаж, мы с Мартой поспешили следом. Предстояло где-то переждать почти восемь часов, и я не придумал ничего лучшего, как «упасть на хвост» нашим попутчикам.

Начиналось все вполне логично. Попытки с пятой камрады отыскали способного внятно изъясняться по-немецки аборигена, с его помощью – путь до куцего дебаркадера основного вокзала.[1687]

[Закрыть] Нимало не смущаясь отсутствию привычных для германии фарфоровых табличек-указателей, добились уточнения расписания, сдали фибровые чемоданы в камеру хранения и чуть ли не строем отправились наискосок через широченный проспект в сторону четырехэтажных «высоток» – на поиски дешевого ресторана.

Найдя же искомое – принялись развлекаться во всю ширину души и чуть не втрое более низких по сравнению с родиной цен. То есть тянуть из кружек светлое пиво, неторопливо закусывать неприлично жирными колбасками с жареной картошкой, сыто отваливаться на спинку лавки, топать сдавать отчет о проделанной работе в туалет. Возвращаться со змеящейся удушливым дымом папиросой «Батшари» в зубах, по-новой отрывать куски от свиной рульки, сопровождая каждый добрым глотком, сыто отрыгивать, уединяться в отхожем месте, и опять, и снова… чужой праздник стал невыносим часа через два. Остаток дня мы с Мартой перебегали по тихим, занесенным снегом кривулинам старого города из лавчонки в лавчонку – скорее отогреться, чем купить сувенир или что-нибудь съесть. Так незаметно добрались почти до самого порта, то есть так далеко, что на обратный путь пришлось брать удачно подвернувшегося извозчика.

Мы скользнули в его сани как за грань цивилизации. Затертая овчина полога приятно согревала натруженные ноги, задорно тинькал колокольчик, мягко скрипели полозья. В накатывающих сумерках густые, тяжелые снежинки возникали прямо перед лицом, как из ниоткуда, и тут же скользили в потоке ветра – в никуда. Густой ряд идущих прямо по набережной трамвайных столбов колебался за белой кисеей, пытаясь превратиться в сказочную крепостную стену. За ним, где-то далеко-далеко, по ту сторону рубикона, скорее угадывалась, чем виднелась серая полоска западного берега.

– Mag da draußen Schnee sich türmen, Mag es hageln, mag es stürmen…[1688]

[Закрыть] – Вдруг послышалось рядом.

Ого! Да это же настоящие стихи! Прямо таки «буря мглою небо кроет» в немецком варианте; неужели Марта сама их сочинила? Мне случилось раздуть скрытую серым пеплом жизни искру таланта? Или близость России будит романтические чувства, запрятанные где-то в самой глубине расчетливой натуры? Боясь оборвать наваждение, я украдкой заглянул в запрокинутое к черноте неба лицо – с искренней безмятежностью маленькой девочки она улыбалась тающим на щеках снежинкам!

А вдруг это слезы? Бедная Марта! Если едва заметная метелица в тихой Риге кажется тебе злым вихрем, каково будет в Ленинграде?! Или…

– Мне придется постараться. Очень постараться. Ты не должна видеть, что такое настоящий снег, – тихо-тихо прошептал я сам себе по-русски. – Хотя там, на берегу злого Белого моря, этого добра хватит на всех.

4. Чужой среди своих

Ленинград, январь-февраль 1929 года (полтора года до р.н.м.)

Все большие вокзалы похожи друг на друга. Под высоким сводом – пронзительные гудки и суровое пыхтение локомотивов, медленный скрип ползущих по рельсам колес, тяжелый звон металла сцепок, длинные ряды вагонов и неудобные проходы между ними. Кислый запах отходов и дешевого варева. Продуваемый через любые двери и переходы чад сгорающего в топках угля. Гулкий гомон и суета людской толпы.

Но если вглядеться в детали, где как не в Риге найти столько статистов Версальского мира в разнообразных по крою и знакам различия шинелях – пошитых из одного и того же английского хаки? Евреев в черных кафтанах, то и дело подергивающие руками свои курчавые бороды? Легендарных стриженных в кружок русских мужиков, нагло сушащих портянки на батареях отопления? Дам в старомодных мехах, словно совершивших темпоральный прыжок из благословенной весны четырнадцатого?

Или взять господина, гордо следующего по перрону в роскошной бобровой шубе до пят, да еще в сопровождении утопающей в меху молоденькой особы. Пудов эдак восемь самоуверенности и богатства, причем в каждом шаге. Тяжелая трость зажата в руке как офицерский стек – погонять нерасторопную прислугу. Первостатейный барин, только-только сошел с картины подмосковного быта первой половины девятнадцатого века.

Да он еще к нашему поезду направляется?! Неужели на самом деле русский? И почему носильщик за ним поспешает с горкой чемоданов на специальной тележке, вместо того что бы торопиться к багажному вагону, как это заведено в «культурной Европе»?[1689]

[Закрыть] Неужели?!

– Марта! – не удержался я от радостного восклицания. – Помнишь, вчера рассказывал?! Вот он, русский поезд, русские вагоны! Там сделаны нормальные спальные места-полки, на которых можно распрямиться, вытянуть ноги! Пойдем же скорее!

На старте 21-го века всего один разок успел я прокатиться на поезде из Екатеринбурга в Москву. Оказывается, мало потерял. Тут все точно как там. Разве что проход чуть короче, окна поуже, фурнитура повычурнее, да еще вместо пластиковой обшивки – панели из обклеенной рельефной тканью фанеры.[1690]

[Закрыть] Даже крики в проходе – на привычном, великом и могучем![1691]

[Закрыть]

– Да сколько там тебе положено-то по тарифу? – грозно, с упором на «ты» вопрошал у давно небритого носильщика примеченный еще на платформе барин.

– Два лата, ваша милость!

– А если по совести?

– Да не надо мне по совести, господин! Мне положено два лата!

– По совести, братец мой, по совести! Хватит с тебя пол-лата. Вот тебе! – монетки полетели на пол. – А теперь проваливай!

Я думал, носильщик как минимум плюнет в сытую рожу, но… он покорно опустился на колени – собирать медь, или никель – у меня не было повода узнать, из чего сделана местная разменная монета.

– Бл… Bitte! – едва успел поправиться я, пытаясь протиснуться мимо. И еще раз, с вызовом – Bitte! – старательно вбивая окованный металлом уголок чемодан в ногу сволочи, измывающейся над попавшим в конкретную нужду соотечественником.

Провокация не прошла. Барин только чертыхнулся, отодвигаясь в сторону, потер ушибленное место, и тут же заговорил о постельном белье со старорежимным моржеусым проводником, с ходу назвав его «товарищем».

От Марты не укрылась моя реакция, да и особой толерантности по отношению к свинству за ней отродясь не водилось.

– Прошу простить, можно вас на несколько слов? – обратилась она к проводнику на немецком, бесцеремонно вклиниваясь в разговор, причем в самом буквальном смысле – спиной к барину.

– Чем могу помочь, фройлян? – охотно сменил язык и тему проводник.

– Уже неделю как фрау, – Марта использовала одну из своих лучших улыбок, аккуратно разворачивая «товарища» за локоть прочь от собеседника. – Мы с мужем недавно поженились, и я хотела спросить, нет найдется ли у вас специального места?

– Постараться… можно! – на лицо проводника прорвалась дурацкая ухмылка. – Прошу вас!

Он что, просто так возьмет, да и впихнет нас на чужие места, вне инструкций и правил? Если так – то мы уже в России!

– Одну секунду! Попросите его, – Марта кивнула в сторону успевшего подняться на ноги носильщика, – помочь нам разместить вещи.

Искра понимания блеснула в глазах моржеусого «товарища»:

– Мишка, не стой столбом, посодействуй господам, – произнес он с нескрываемой радостью в голосе, – давай, давай, – махнул рукой в сторону чемоданов, которые я все еще держал в руках.

– Хорст, отдай багаж, – фрау Кирхмайер распорядилась с апломбом настоящей жены.

– Конечно, моя дорогая, – промямлил я в ответ.

Ох, не завидую ее будущему мужу! Веревки будет из него вить, натягивать от стенки до забора да свои панталончики сушить. Всех успела выстроить. Расстроенный невниманием барин уперся в свое купе, судя по озадаченной физиономии, так толком ничего и не осознав. Носильщик тоже пребывал в недоумении, но когда я свалил к нему в руку сантимы, скопившиеся в кармане со сдачи, проявил удивительную принципиальность, отсчитав себе ровно полтора лата. Сияющий как начищенный пятак проводник притащил два стакана шикарного чая с сахаром, объявив их подарком от наркомата путей сообщения, на деле, без сомнения, – от себя лично.

Спали мы по королевски, на хрустящем от свежести белом белье, вдвоем в четырехместном купе. Жаль только недолго. Ранним утром, где-то за Даугавпилсом, латвийская таможня подняла всех паспортным и чемоданным контролем. После, в ожидании советских погранцов, какой уж сон?

Наскоро завершив утреннюю гигиену, я выперся в коридор, который успел превратиться в местечковую пикадилли. Попавшие в наш вагон коммунисты переминались с ноги на ногу возле чуть приоткрытого окна с папиросами в зубах. Вчерашний барин преобразился до неузнаваемости – он красовался в черной большевистской косоворотке и поношенных сапогах. Под мышкой зажата охапка советских газет, глаза пожирают передовицу свежей «Правды». Рядом с установленным в углу монстроидальным аппаратом для приготовления кипятка того больше – собралась целая компания немцев-бизнесменов. Один из них, тучный старикан, делал вид будто заваривал себе чай, на самом же деле – неуклюже скармливал в небольшую топку либеральный Berliner Tageblatt. Остальные, судя по прессе в руках, дожидались своей очереди.

Последний опознал во мне земляка, и приветственно махнул рукой:

– Доброе утро! Есть ли у вас с собой немецкие или латвийские издания?

– Доб-рое утр-ро! – старательно прозаикался я в ответ. – Надо по-искать!

– Определенно, это имеет смысл! Говорят на прошлой неделе из-за какой-то газетенки большевики сняли с поезда целого персидского министра вместе со свитой!

– Не мо-жет быть! – я аккуратно вылепил на лице выражение искреннего опофигения.

– Как видите, даже он старается, – мой собеседник понизил голос до шепота и с трагической миной показал взглядом в сторону дожигающего последний заголовок старикана, – герр Айерштенглер едет уже в третий раз, да еще по приглашению самого Рыкова! Рассчитывает возить свой товар из Гамбурга в Пекин по Трансбайкальской магистрали, после достижения уровня американских железных дорог это будет занимать всего четырнадцать дней! Подумайте только, впятеро быстрее, чем у британских конкурентов!

– На-ив-ный фант-аст, – осклабился я.

– Не скажите! – недовольно фыркнул в ответ энтузиаст Транссиба. – Вы просто не понимаете, какая это мощная идея!

– Воз-мож-но…

Переубеждать? Ну уж увольте! Тем более что проект в самом деле объективно вполне неплох. У него есть всего один недостаток – равные нулю шансы на реализацию, по крайней мере, в известной мне истории. Да и времени на дискуссии жалко, о газетах «определенно» стоило побеспокоиться. Смиренно жечь их я не собирался; к чему эдакое европейское крохоборство, когда можно просто взять и выбросить в окно скопившуюся за два дня пути пачку.

«Здесь вам не тут!» – забытый мной автор крылатой фразы явно не раз пересек советскую границу. Для начала до меня докопался молоденький краском ОГПУ с одинокими малиновыми кубиками на широких темно-зеленых петлицах теплой шинели. Старательно вглядываясь в фотографию, он, нимало не стесняясь немчуры, бормотал вслух порядок сверки частей организма, что-то типа «брови дуговые, длинные, сужающиеся к вискам, средней густоты; нос средней высоты и ширины, основание горизонтальное…». Очень сомневаюсь, что он умудрялся разглядеть подобные нюансы на вклеенном в паспорт черно-белом квадратике, скорее кто-то из начальства посчитал, что зазубренная в нескольких вариантах мантра обязана до явки с поличным испугать потенциального шпиона.

Вещи прощупали и простукали с величайшим старанием, попросили открыть фотоаппарат и продемонстрировать его работу, после чего выдали специальную бумагу – «памятку» с длинным перечнем запретных для съемки мест и ситуаций. Распотрошили рулон туалетной бумаги, недрогнувшей рукой сперли несколько рижских «лаймовских» шоколадок из початого бумажного кулька. Имеющиеся в наличии деньги не только пересчитали, но и переписали в декларацию номера всех без исключения купюр. Внимательнейшим образом изучили несколько книг, которые я захватил для развлечения, обмениваясь матерными междометиями недовольно покрутили головами, затем по неведомой причине изъяли «Die Götter des Mars», то есть вторую часть знаменитой барсумской серии[1692]

[Закрыть] господина Берроуза. Не иначе среди бойцов нашелся «эксперт-полиглот» из советского реального училища, сумевший вызубрить на немецком слово «боги», но неспособный отличить фантастику от религиозной пропаганды.

Посетившие СССР туристы, воспоминаний которых я перечитал немало,[1693]

[Закрыть] частенько отмечали строгость пограничников, но все ими описанное более-менее укладывалось в незамысловатую картину «все как у соседей, только хуже». Герои же себежской таможни, напротив, явно тренировались обыскивать людей на Соловках. Их стараниями состав тронулся в путь лишь часа через три! Самое печальное – в соответствии с расписанием, то есть свирепую дотошность нужно признать новым и крайне опасным для меня элементом советской системы, а не частной придурью местечкового царька.

В Полоцке, первой остановке после границы, «шел снег и рота красноармейцев» – совсем как в старой байке. Большевики лишь немного добавили колорита, прицепив к составу вагон-ресторан и переводчика-экскурсовода.

Возможность поесть на ходу не вызвала особого ажиотажа среди немногочисленных пассажиров. Немцы-коммунисты после прибалтийской обжираловки проголодаться явно не успели, поэтому сыто ворочались на мягких полках. Не торопилась и прочая публика – одни успели перехватить снеди у вездесущих торговок, другие предусмотрительно запасли продуктов не только на время пути, но и первую неделю жизни в Ленинграде.

При виде же переводчика вошедшая в роль матерой шпионши Марта плотоядно промурлыкала мне в ухо:

– Предоставь мальчика мне.

– Не заиграйся в Мату Хари, – недобро съязвил в ответ я.

Еще бы, парень оказался настоящим красавчиком! Белокурый богатырь, точь-точь как в каком-то из мультфильмов будущего. Пронзительно голубые глаза, чувственные губы, мило подрумяненные морозом щеки, вдобавок к лубочному лицу – впечатляющий разворот плечей под заячим тулупом.

– Может парик!?

Увы. Кудрявое чудо уже неслось навстречу с протянутой для рукопожатия рукой… и глазами, отчетливо косящими в сторону моей спутницы.

– Guten Tag! Ich heiße Николай…

Господа, постойте, почему переводчик не девушка? Это неправильно! Выпавший в реальности вариант мы с Мартой обговаривали исключительно в теории. Сам же я ничуть не сомневался – именно ей придется со всем тщанием ограждать замученную советскими дефицитами совслужащую от настойчивого внимания «альпийского дикаря». Теперь что, мне отыгрывать обидную роль «старого козла»? Категорически не согласен и требую замены!

Поздно. Фрау Кирхмайер ласково щебечет, в очередной раз повторяя свою одиссею, в нужных местах поигрывая интонациями и взглядами в мою сторону. Мое же дело – хмуро поддакивать, а лучше молча совать в широкие ладони путеводителя марки – для обмена на рубли. Как раз впору вспылить, вот только найти бы повод… желудок, как по заказу, отозвался недовольным урчанием.

«Совместим полезное с приятным» – улыбнулся я собственной идее.

– Дор-огая, пора обе-дать.

Сказал, и сам поразился количеству яда, сочившегося с каждого слова. Игра или ревность? Решать столь принципиальный вопрос я не стал – просто окатил белокурого гада презрительным взглядом собственника, затем без лишних выкрутасов загнал руку Марты под свою и потащил недовольную девушку прочь по коридору – мимо вышедшей покурить фрау Айерштенглер. Последняя, кстати заметить, по въезду на территорию СССР начисто утратила классовый снобизм, и теперь, не жалея приветливой улыбки и папирос, бойко болтала с берлинскими рабочими о солидарности «связанных общей судьбой долгого пути» путешественников. Грамотная тетка, такая и на Соловках не пропадет.

Вагон-ресторан встретил нас Маяковским. В смысле не живым поэтом, а декламацией высмеивающих буржуев стихов с пластинки, крутившейся в недрах ладного темно-синего чемоданчика. Как всегда, заграничная штучка на службе большевиков – поднятая крышка демонстрировала россыпь английских слов и броский логотип с видом собачки,[1694]

[Закрыть] уткнувшейся головой в рупор граммофона. Актуальная версия устройства, хвала техническому прогрессу, подобного архаизма на себе не несла – звук шел прямо из коробки.

Кормили весьма прилично, но без изысков – по единому меню, включающему в себя худосочный борщ, куриную ножку с картофельным пюре и высокую шоколадную булочку. Пить, кроме надоевшего чая, предлагали минералку «Ессентуки» или водку. То есть от состояния средней забегаловки 21-го века заведение отделяли только оставшиеся в наследство от империи массивные приборы, да основательные креманки с черной икрой. А еще цена – десять рублей, или двадцать марок на двоих – этих денег в Берхтесгадене с запасом хватало на сутки полного пансиона в люксе не самого дешевого отеля.

Ели без аппетита, не торопясь. Марта подсмеивалась над моей выходкой, я отвечал, часто невпопад, потому как попутно с прислушивался к подзабытой русской, вернее кавказской речи армянина из Салоник. Таковой за соседним столиком сперва слезливо восхищался – «нет, вы только посмотрите в окно! СССР! Настоящий Союз Советских Социалистических Республик! Как это прекрасно!», затем экспрессивно принялся втолковывать кому-то из попутчиков, что на самом-то деле он родом из Тифлиса и очень одобряет большевиков в общем, а в частности за ежегодный завоз на его родину десяти тысяч фордовских тракторов. При этом изображал Грузию в отчаянных перламутрово-розовых красках, куда супротив нее жалким и нищим немецким Альпам.

Ближе к десерту притопал сосед-барин. С ходу шмякнул рядом с нашими тарелками толстую пачку советской макулатуры, затем подсел сам, эдак по простецки, прямо как к давним приятелям.

– Давайте знакомиться, – начал он по-русски, обдав нас свежим коньячным амбре. – Меня зовут Борис Абрамович.

– Фрау Кирхмайер, – послушно отрекомендовалась Марта. Дернула меня за руку: – Хорст, он верно здоровается так?

– Ja-ja, – расплылся в фальшивой улыбке недавний барин, продолжая на сквернейшей немецком: – Я есть советский коммерсант.

– Кирх-майер, земле-владе-лец, – как можно более сухо и резко представился я.

Мало ли, вдруг под личиной напыщенного индюка скрывается агент чеки? Отправить бы его куда подальше, на всякий случай. Или чем поднимать скандал, быстрее доесть сладкое, да спокойно уйти?

Оказывается выбора у нас не было:

– Так они куковали и куковали, и докуковались, наконец, до ручки![1695]

[Закрыть] – без всякой вежливой прелюдии брякнул новоявленный Борис Абрамович.

Сперва на немецком, что-то отдаленно похожее, потом повторил по-русски, затем опять на языке Гете, но медленно и в других выражениях. Видя в ответ абсолютное непонимание, расстроенно махнул рукой и выкатил совсем простую фразу, заменив сложную игру слов нешуточным вызовом в голосе:

– Выслали, значит, Троцкого-то нашего![1696]

[Закрыть]

– И?!

– Примучал всех со своей революцией, термидорианский перерожденец!

– Кто это? – успела вставить осмысленный вопрос Марта.

– Бонапарт недоделанный![1697]

[Закрыть]

– Но почему?

Представляю, что воображала в этот момент моя спутница, страшно далекая от политики прошлого и настоящего. Но собеседника уже несло во все тяжкие:

– Теперь некому будет тосковать о гибели революции под пятой слепо идущей за ЦК голосующей баранты, – уверенно вскрыл наше интеллектуальное ничтожество Борис Абрамович. – С самим-то Троцким нынче просто, потерял партийный аристократ всякое чутье партийности, так долой его поганой метлой. Куда сложнее будет покончить с идеологией троцкизма!

Если бывший барин хотел отомстить Марте за обиду с носильщиком, то он оказался весьма близок к своей цели. Мне поневоле пришлось спасать положение:

– Прост-ите, этот ваш Троц-кий, он пра-вый или ле-вый? – произнес я с апломбом знатока парламентских баталий.

Увы, вопрос не вызвал ни малейшей заминки.

– Товарищ Ленин называл «левых коммунистов» левыми, но всякий поймёт, что левыми он их называл иронически, подчёркивая этим, что левые они только на словах, а на деле представляют мелкобуржуазные правые тенденции. Разве не факт, что мы вчера еще имели открытый блок левых и правых против партии при несомненной поддержке со стороны буржуазных элементов? Какая есть гарантия, что левые и правые не найдут вновь друг друга?[1698]

[Закрыть]

Понимал я Бориса Абрамовича лишь потому, что он густо перемешивал немецкие фразы с русскими, впрочем, скорее отдельные предложения, чем общий смысл. Марта не понимала ничего. Но это ничуть смущало бывшего барина, он легко и бессвязно громоздил друг на друга эвересты демагогических конструкций, сопровождая чуть не каждое свое слово довольным хлопком ладони по карикатуре на нэпмана, красовавшейся на обложке атеистического журнала «Безбожник».

Поразительно! Как взрослый человек способен нести подобную белочерную[1699]

[Закрыть] муть? Воистину, незнание – сила!

От расстройства и скуки я было принялся наблюдать за официантом, который сосредоточенно пихал в держатель патефона маленькую стальную иголку, как видно, это приходилось делать всякий раз при смене пластинки.

Небрежения Борис Абрамович снести не смог. До неприличия повысив тон, он завершил свой право-левый спич яркой тирадой:

– Дорогие товарищи, почитайте вы, наконец, газеты! Как счастливы эти люди! Первого января, когда начнется второй пятилетний план, уровень их жизни увеличится втрое. Сталин четко сказал! Поэтому вы должны читать газеты. То, что вы видите своими глазами, создает у вас неправильное представление о нашей системе!

Сперва я принял его слова за шутку или, хотя бы, гиперболу. Однако абсолютно серьезный вид указывал на обратное.

– Хорошо, – на всякий случай я попробовал сменить тему. – Вот, – ткнул пальцем в крупное фото лидера на первой странице «Правды», – его избирают?

– А как же!

– Значит и другого смогут?

– Если не он, то кто? – возмущенно вскинулся мой собеседник.

– Но поз-вольте, вы же коммер-сант?

– Красный купец, нас не обижают! Да, стричь нэпмана – право государства,[1700]

[Закрыть] но взамен советская власть дает всем гражданам страны невиданный в мире рост. Только послушай, в три раза, целых три, за жалкие пять лет! Не то что у вас!

– Поз-вольте! У нас с воло-сами не отре-зают голов! – я кстати припомнил карикатуру из «Иллюстрированной России».

– Эх! Да ты же буржуй, все равно не поверишь, верно начитался эмигрантских страшилок в своей Германии!

– Вы правда не боитесь?! – искренне изумился я.

– Да у меня в самом Смольном свояк служит, партийный, к товарищу Кирову вхож!

– Это многое объяс-няет…

– Что ты вообще понимаешь! Да я за идею хоть сейчас всю свою торговлю брошу! Главное чтоб партия большевиков крепкой стала, без этих поганых вихляний вправо-влево. Тогда-то мы и покажем всем буржуям, что значит настоящая советская власть. Весь мир про нас узнает!

Ему что, на границе новый мозг имплантировали?! Флешку перезалили? Или Борис Абрамович скоропостижно съехал с глузда на почве верноподданнической истерии? Да не сам по себе, а вслед за фрау Айерштенглер и армянином из Салоник?!

К дьяволу такие диспуты!

– Пойдем! – заторопился я, заодно вытягивая из-за стола Марту. – Тут нам не рады.

Идиотское хихиканье бывшего барина провожало нас до самых дверей.

«Красоту» зимних белорусских пейзажей, впрочем, так же как богатую страшной историей станцию «Дно», мы с Мартой благополучно продрыхли; до Ленинграда добрались глубокой ночью.

Ни спать, ни читать я не мог – за окнами вагона мерцали огни города, в который провалился из сытого благополучия 2014 года. Наконец-то сделан самый первый шаг на долгом пути. Но именно он самый важный! Несколько часов свободы в декабре 1926 не дали мне ничего. Зато в тюремной камере и лагере за полтора года пришлось досыта нахлебаться кошмарного варева – судеб безвинных людей Петербурга, заброшенных чекистами в смрад Шпалерки. Большинство из них до сих пор на Соловках, на барачных нарах или уже под одеялом стылой земли. Тогда как я здесь вновь, пусть лишь в стремлении вернуть артефакт, способный изменить судьбу мира.

– Тёплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног, – разгоняя дыханием морозные разводы на окне, тихо прошептал я слова будущего мегахита. – Пожелай мне удачи, Марта! Пожелай мне не остаться в этой земле!

… Доставшийся большевикам в наследство от великой империи Детскосельский вокзал[1701]

[Закрыть] даже в темноте внушал уважение своим видом. Нет, не размерами, соревноваться в масштабах с Берлином дело пустое. Но там – царство скучного рационализма, а тут, в северной столице, даже клепанные фермы дебаркадера украшены литыми бутонами цветов. В залах и переходах тусклые лампы не скрывают, а скорее подчеркивают силу линий и роскошь отделки, выполненной еще в эпоху свечей. Кругом разводы орнаментов, крупная, стилизованная под бронзу лепнина женских голов и фигурок богов. Если лестница – то как в приличном замке, из мрамора и во всю ширь зала. Если механизм «багажной подъемной машины» – то за вычурной чугунной оправой. Если окна – огромные как ворота, да еще большей частью с уцелевшими в революции витражами.

Задержаться в подобии музея не вышло. Редкая, но целеустремленная толпа пассажиров живо вынесла нас наружу, мимо двухростовой статуи умершего, но, если верить транспаранту, вечно живущего в делах Ленина, к морозу, сугробам и торопливому найму профессионалов лошадиного и моторизованного извоза. Мы с немецкой делегацией остались ждать обещанного группового бонуса – бесплатного автобуса. Транспорт опаздывал, так что переводчику пришлось изрядно постараться: занимая время болтовней, он успел пересказать краткий боевой путь более чем десятка героев революции.

Соизволившее наконец-то прикатиться антикварное чудо оказалось размером с маршрутку 21-го века. Руль и, соответственно, водитель располагались справа, так что сперва я предположил английское происхождение повозки, с другой стороны, приляпанная к радиатору кругляшка с буквами АМО говорила как минимум об отечественной сборке.[1702]

[Закрыть] В любом случае, втиснуться в промерзлое нутро удалось с немалым трудом, зимняя одежда и багаж упорно входили в неразрешимые противоречия с доступным объемом салона. Двинулись только после долгой возни. Но стиснутый со всех сторон плечами и чемоданами, с Мартой на коленях, я мог только прислушиваться к натужному вою явно перегруженного мотора и скрежету примитивной трансмиссии.

Угловая махина «Астории» встретила несвежим швейцаром – мешковатое суконное пальто и фуражка с латунной кокардой никак не соответствовали статусу лучшей гостиницы Ленинграда. Пускай, не отель красит место, а место красит отель. Кому есть дело до нарядов прислуги, когда слева солидный кусок ночного небосклона заслоняет купол Исаакия, справа – на высоком постаменте гарцует вздыбленный конь Николая Павловича? А еще где-то совсем рядом, всего в полудюжине кварталов, меня ждет главный приз – смартфон!

Чистый восторг изрядно поколебал вид интерьеров. Они выглядели как продолжение вокзала. Тяжелая чугунная ковка перил, клетей лифтов, широкий мрамор ступенек, барельефы и роспись, промеж них – инородный кумач цитат Ленина, пока еще единственного и неповторимого советского вождя. Все время казалось, что из-за ближайшего угла с пригородного поезда вывалится бесконечная вереница сгорбленных скарбом домотканых крестьян. С последним как-то обошлось, а вот неповторимым ароматом хлеборобских онучей от иных комнат и правда подванивало.

Полулюкс, за который с меня содрали невообразимые двадцать пять марок в сутки,[1703]

[Закрыть] порадовал остатками былой роскоши. Строгая, но явно качественная мебель, аккуратные люстры, но… отбитые углы, выгоревшие до безобразных пятен портьеры, мятые рваные покрывала. Превосходный, совсем новый английский ковер уже испещрен подозрительными пятнами. На трюмо заваленная окурками пепельница и графин, с пролетарской изобретательностью накрытый мутным стаканом. Сохранивший на удивление приличное состояние буфет красного дерева вместо посуды заполнен книгами – весьма кстати, судя по томикам Достоевского, аккуратно подложенным под надломившуюся поперечину кровати. Роль глазури на торте[1704]

[Закрыть] исполняли вездесущие тараканы.

Фрау Киргхмайер крайне сложно назвать избалованной особой, но тут и ее покоробило:

– Такой приятный номер, но почему его не приведут в порядок?

– Дорогая, русская революция делалась не для комфорта интуристов, – попробовал пошутить я. – Боюсь, это лучшее, что можно найти в Ленинграде.

– Не успели прибраться после гостей?

Иллюзий относительно советского сервиса у меня не имелось ни малейших: