Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Спокойное равновесие взорвал рекламный ролик о сборке мерседесов на роботизированной конвейерной линии. Все пять минут превращения кусков железа в сложнейший автомобиль Троцкий молча смотрел на экранчик LG, затем, без объявления войны, провалился в глубочайший транс – откинулся на кресле и перестал реагировать на окружающее пространство иначе как короткими междометиями и покачиванием головы.

За исчезновение горячо любимого пролетариата переживает, или впечатления наконец-то достигли критической массы? Разбираться в причинах я не стал. По-тихому попрощался с Натальей Ивановной и умотал восвояси.

Следующий день мы открыли просмотром «Черного зеркала». Часов с трех пополудни, по одной серии в день, с остановками и повторами – в попытках найти логику или смысл. Удавалось сие далеко не всегда даже мне, при этом Троцкие, надо отдать должное их интеллекту и вкусу, прекрасно понимали, что смотрят художественный вымысел, а то и фантастический гротеск. Однако использованные в сюжетах возможности технологий они, очевидно, принимали за чистую монету.

Сериального компьютерного буйства хватило на неделю. За ними пошел подробный разбор скучного, но куда более актуального моменту учебника новейшей истории Европы и Америки Кредера. После него – ролики с youtube, один из них, с роботом-трактором на поле вызвал неподдельный сердечный приступ Льва революции. Крестьянство, получается, в будущем тоже все повывелось.

По вечерам, за скромным, если не сказать скудным ужином, в блюдах которого четко прослеживалась зависимость от утреннего улова, меня изрядно донимали расспросами. Вполне ожидаемо – как, где, с кем, когда. Не раз и не два пытались поймать на деталях, да получалось из рук вон плохо. Екатеринбург 20-х годов не мой конек, но все же десяток названий улиц я помнил. Общая география, уверен, тоже изменилась не фатально: река и плотины на месте. Центральные кварталы тем более – кучки старых домов дотянули до двадцать первого века. Что до окраин – однорядки деревянных избушек с огородиками несчитаны и одинаковы по всей стране. Против любого местного никудышная легенда… да только Троцкие не знали и такой малости.

С образованием сложнее, сразу после попадания меня выдавало абсолютное незнание старой орфографии.[1781]

[Закрыть] Но в камере Шпалерки и бараках Соловков подобные мелочи никого не беспокоили. В Хельсинки же пришлось быстро подучиться – эмигрантам «лес без буквы ять не так шумит», только попробуй, используй в их среде советскую упрощенку. Поэтому спустя три года, уйму прочитанных книг и написанных писем, мои навыки прекрасно соответствовали переходному периоду. То есть оба варианта письма я использовал свободно, но с грубыми перемежающимися ошибками.

После попадания в застенки ЧК совсем просто: реальность соответствовала словам практически полностью. Любая информация от оставшихся в Ленинграде левых оппозиционеров или финских товарищей могла лишь подтвердить детали моей транскарельской авантюры.

Сложно сказать, делали ли Троцкие запросы в те края на самом деле,[1782]

[Закрыть] или сказалась полное отсутствие присутствия иных соратников, однако к моменту знакомства с Angry birds доверие ко мне достигло уровня семейного круга. Именно там, зачастую в язвительной и острой полемике с женой, Лев Давидович обкатывал идеи своих будущих статей и книг. Мое участие не смогло поколебать традицию – но только по форме. Что касается сути, то определенно, дело коммунизма стоило бы начать с нуля.

Каноническая цель революции состояла в ликвидации силами пролетариата двух главных паразитов – буржуазного государства и капиталистов. Последних планировалось уничтожить буквально, по принципу «нет класса – нет проблемы». С бюрократическим же аппаратом так просто не получалось даже в теории. Бородатые отцы данный в ощущениях момент отметили и на время переходного периода разработали три обуздательные меры: выборность и сменяемость лидеров в любое время; плату не выше чем у рабочих; постепенный переход контроля в руки широких народных масс.

Все бы ничего, да только практика СССР оказалась заметно сложнее пыльных инкунабул. Товарищ Троцкий, как автор Манифеста Коммунистического интернационала, осознал сей печальный момент одним из первых – не зря еще в двадцатом встал за откат к НЭПу.[1783]

[Закрыть] Однако конечную, стратегическую цель он при этом не поменял ни на йоту, возврат к рыночным отношениям, особенно в деревне, для него всего лишь тактическое отступление, необходимое, но обидное как пощечина. От этой позиции и до самого моего появления бывший наркомвоенмор чихвостил термидорианского ренегата Сталина – «мы обязаны безотлагательно бороться с кулаками через союзы бедноты, только они в состоянии мобилизовать широкие деревенские массы».[1784]

[Закрыть] Будущий кровавый коллективизатор… яро защищал НЭП, поэтому громил леваков-троцкистов с высокой трибуны без всякого вежества: «только последние идиоты полагают, что индивидуальное хозяйство исчерпало себя, наоборот, мы обязаны его поддерживать».[1785]

[Закрыть]

И тут я, весь в белом.

Выясняется, что не пройдет и полугода, как ВКП (без буквы «б» – согласно принятому с подачи Троцкого глоссарию) повернет курс внутренней политики градусов эдак на сто пятьдесят, при этом так ловко и жестоко расправится с частниками, что левая оппозиция обнаружит себя справа![1786]

[Закрыть] Из всего богатства левой фразеологии изгнанный из СССР большевик-ленинец сохранит за собой право только на жалкий огрызок – бренд перманентной мировой революции. Эксплуатируя эту сомнительную лошадку, он сумеет добыть перманентную славу среди будущих поколений отморозков, однако никакой реальной поддержки от современников не обретет.

Но этого мало. Будущие коммунисты и капиталисты примутся играть поперек правил.

Активисты Интернационала благополучно допинают международное братство и рабочую солидарность до чудовищной мировой войны. Китай, объединенный и накачанный ресурсами под «мудрым» руководством Сталина, пойдет по жизни своим собственным путем, на прощание больно хлопнув СССР по носу Даманским. Вьетнам, едва оправившись от войны с США, тут же затеет аж две новые – с Китаем и Кампучией. Югославия на национальной почве забредет в дебри безнадежной гражданской резни. Что сделают друг с другом социал-племенные вожди в Африке – учебники будущего разъясняют смутно, как будто на черный континент вернулись времена доктора Левингстона.

В свою очередь «поджигатели империалистической войны», опираясь на зеленую[1787]

[Закрыть] и научно-техническую революции, сумеют подкупить пролетариат с крестьянством невероятно высоким по меркам 20-х годов уровнем жизни. А чуть позже вовсе их уничтожат – в полном соответствии с нативным коммунистическим замыслом: «нет класса – нет проблемы». Они же сделают реальностью Соединенные Штаты Европы. Попутно каким-то чудом удастся закатать в песок истории всемогущую государственную бюрократию – большая часть лидеров 21-го века выбирается, сменяется и получает зарплату вполне на уровне квалифицированных специалистов. Чиновников же рангом поменьше расшалившийся электорат примется последовательно ставить под контроль порталов госуслуг, при малейшей возможности – заменять бездушным программным скриптом.

После такого набора нежданчиков – трудно переоценить масштаб ураганов, прокатившихся через сознание Троцкого. Несоединимое не соединялось. В панических фантазиях он шарахался по политическим дебрям из края в край, долгими часами выстраивая теории, одну безумнее другой, и тут же, за минуты, разравнивал их в прах. В себя вождь преданной революции вернулся только недели через три: глаза под поседевшими бровями загорелись юношеским задором, оттаяла едкая и тонкая ирония, холодное презрение к врагам скривило губы. Для полноты образа не хватало лишь слов, сбитых несгибаемой волей в разящий меч новой идеологии.

Новый манифест рождался на моих глазах.

Разумеется, я попробовал аккуратно помочь… и с немалый удивлением обнаружил – коварный план дал сбой, любая, даже самая осторожная попытка направить мысли «вправо» с негодованием отпихивалась в сторону! Как временное отступление – пожалуйста, сколько угодно. Но дальше – ни шагу назад, совсем как в окопе под Москвой. Только мировая революция, только хардкор! Из-под образа изворотливого политика, коим я Троцкого представлял исходя из читанных и слышанных обрывков дореволюционной биографии, отчетливо проступила сущность наивного фанатика.

В представлении «кочегара революции» Советская Республика как была, так и осталась детищем выдающейся победы пролетариата, а национализация – символом прогресса. Просто народу в очередной раз не повезло с лидером. Страна свалилась под власть бюрократии, засим стала отталкивающей иллюстрацией «деформированного рабочего государства».[1788]

[Закрыть] И ладно бы дело касалось только СССР, когда ставка – весь мир, потерю одной второстепенной страны можно пережить. Беда в никуда не годном примере! Ведь действительно, какой безумец пойдет по пути жалких неудачников после такого наглядного экономического и социального банкротства?

То есть по его мнению, достаточно малого: свергнуть советскую паразитическую олигархию, продвинуть завоевания Октября в Европу, после чего никакие империалисты не сравняться по скорости прогресса с всемирным братством трудящихся. Короче говоря, не будь Сталина – к 21-му веку на Марсе не роботы бы грунт ковыряли, а яблони цвели.

Огорчение? Обида? Разочарование? Нет. Удивление, вот что я почувствовал в момент истины. Вождю выпал уникальный шанс, к его услугам история 20-го века, препарированная и разложенная по баночкам с формалином. Для него обнажены нервы движущих сил, выявлены ключевые личности и факты. Наглядно разжевана роль науки и технологий. Просто, как дважды два. Какой тут можно ждать ответ? Ну никак же не пять!

На следующий после скандала день я пришел к Троцким поздно, сразу к ужину.

– Уезжаешь? – прямо с порога проявила проницательность Наталья Ивановна.

– Завтра в Прагу, – не стал отпираться я. Протянул тяжелый пакет с копченым окороком. – Мотался в Константинополь за билетами, вот, заодно прикупил.

– Спасибо! – голос хозяйки заметно потеплел.

Не иначе, соскучились по свининке, которую нельзя найти на рынке маленького мусульманского островка. Да и стоит такой продукт по местным меркам негуманно.

– Лева все равно расстроится, – добавила она шепотом.

Вместо ответа я вяло пожал плечами: можно найти занятие поумнее, чем бороться с идеализмом пятидесятилетнего старика.

… Беседа за столом не клеилась. Ярчайшего полемиста мира как подменили, даже безобидные фразы стоили Льву Давидовичу немалого труда. Ни малейшей радости по этому поводу я не испытывал: успел проникнуться если не симпатией, то немалым уважением к упрямому большевику-ленинцу. Он пережил предательство соратников, крах привычной картины мира, но не сломался, а напротив, сохранил отношение к Советскому Союзу как государству рабочих, за которое он, изгнанник, ощущал такую же ответственность, какую чувствовал будучи членом Политбюро в правительстве Ленина.[1789]

[Закрыть]

– Прошу меня простить, – я попробовал навести мост отношений заново. – Очень хотел бы вам помочь, да только нет у меня больше ничего.

– On les aura! – привычными словами отозвался вождь.

И замолчал, бросив на жену взгляд побитой собаки. Дело досель небывалое, но удивиться я не успел. Приборы Натальи Ивановны легли на стол с тихим, но отчетливым стуком.

– Алексей, – она на секунду смутилась, недовольно куснула губу, но все же продолжила твердо, не отводя глаз: – Нельзя ли занять у тебя немного денег?

Что?!

Спору нет, я уже давно заметил отсутствие достатка в доме Троцких. Газоны вокруг виллы заросли бурьяном, мебели нет, по углам тенеты и пыль, охрана похожа на пародию. При дичайшей местной дешевизне – на обед и ужин неизменно рыба, которую хозяйка не стесняется ловить в море вместе с мужем. Но чтобы вождь мирового пролетариата просил взаймы у классово чуждого дворянчика?! Такой хитрый выверт судьбы мне в голову попросту не приходил!

Между тем бывший наркомвоенмор поспешно развил просьбу супруги:

– Признаюсь, история пренеприятнейшая. Сталин выставил нас с Натальей из СССР без копейки. Жить как-то надо, вот и пришлось мне в мае взять в долг у Мориса Паза двадцать тысяч франков на первое время. Помнишь, я на прошлой неделе рассказывал про его газетенку, ту что «Contre le Courant»? Мы с ним собирались устроить большой еженедельник, да только этот поганый салонный коммунист, едва вернулся в Париж, так первым же делом принялся плести ничтожные интрижки вместо совместной работы![1790]

[Закрыть] Зато деньги требует в каждом письме! Рассчитаться не проблема, черновик «Моей жизни»[1791]

[Закрыть] давно готов, договор с издателем подписан. Но тут твои… учебники, прямо как снег на голову. Все, решительно все пошло наперекосяк!

– Молочнице за месяц задолжали, – припечатала оправдания мужа Наталья Ивановна.

Отказать? Может хоть трудности быта прочистят пораженный мировой революцией мозг? Пусть вместо изобретения собственных теорий поддержит чужие, из тех, что имеют за собой поддержку капитала. Наверняка эти стервятники уже кружат вокруг, хотя бы в переписке, дожидаясь удобного момента. Вреда от них нет, ведь бороться против Сталина, будущих репрессий и нацизма Лев Давидович не перестанет в любом случае. А у меня перед черным четвергом, понедельником и вторником каждый доллар на счету!

– Понимаете, – начал было я приличествующую моменту сагу на тему «денег нет и не будет». – Такое дело…

Лицо вождя революции успело скривиться в понимающей, но все равно презрительной гримасе. И тут до меня докатилось ощущение непоправимой ошибки. Практически рефлекторно, не думая, я успел развернуть смысл:

– … давно хотел предложить! Да все боялся, не примете!

Осознание причины пришло следом за сказанными словами. Принкипо, к большому сожалению, совсем не Карелия. Ласковое Мраморное море – не студеное Белое. Труд писателя – не соловецкий лесоповал. То есть загибаться от голода и холода семья Троцких будет долго, очень долго, а вернее всего – никогда. Между тем пошел уже третий месяц, как никто не пишет воззвания и письма в СССР, не ищет союзников в Москве, Париже и Берлине, не мешает Сталину готовить чудовищную коллективизацию, а Гитлеру пожинать голоса озверевших от безработицы избирателей. Наконец, не издается самое простое и очевидное – Бюллетень оппозиции! Денег нет даже на почтовые марки! А значит, советское окно Овертона продолжает скользить в ад великого террора и чудовищной войны.

Скоро будет поздно!

Моя рука сама собой полезла в карман пиджака:

– На первое время… чек на две тысячи долларов вас устроит?

Как там вождь писал в Бюллетене?

Против бюрократизма! Против оппортунизма! Против авантюризма!

За возрождение ВКП и Коминтерна на основах ленинизма!

За международную пролетарскую революцию!

Все равно из этой глупости ничего стоящего не выйдет. Однако лучше делать вид, чем ничего.

* * *

Низкое небо Гамбурга плакало промозглым мелким дождем. Дым из обоих труб океанского лайнера мягко стелился в сторону выглядывающей из-за бурой громады складов стальной дуги моста. Там как-то совсем незаметно расплывался в облака, да так быстро, что верхняя часть фермы терялась в серо-сизой хмари.

– Albert Ballin,[1792]

[Закрыть] – прочитал я название вслух.

Белые буквы, выведенный на борту причудливой готикой, казалось, нависали прямо над низким зданием морского вокзала.

Рука Марты судорожно сжалась в моей ладони:

– Нам туда, – кивнула она в сторону, мимо осаждающей двери третьего класса толпы.

– Как никак первый класс, – скривился я. И тут же сорвался на вывернувшегося невесть откуда попрошайку: – Geh weg!

– Лови! – крупная серебрушка, не иначе в пять марок, полетела из руки Марты ловко перехватившему монетку костыльнику. – Прощай, Дойчланд! – добавила девушка, словно извиняясь.

– Хлеб купи, а не дозу! – кинул я в спину болезненно худому, едва одетому, но при этом быстрому и верткому ветерану Великой войны.

Может послушает, продержался же он как-то десять лет мира? Если сейчас наркоманов в Германии – как нищих на паперти православного храма, страшно подумать, что творилось сразу после демобилизации. Чуть не у каждого вернувшегося с фронта офицера, а то и унтера, в кармане подарочная аптечка, в которой набор игл, шприц и ампулы с героином. Рядовые отстали ненамного, у них в ходу вариант подешевле – «ускоренный марш», с пояснением на этикетке: «ослабляет чувство голода и усиливает выносливость». Он же кокаин в таблетках.[1793]

[Закрыть]

Какого труда мне стоило отвести Марту от заразы?![1794]

[Закрыть] Едва завелись деньги, какие-никакие столичные знакомства, подруги… ее потянуло на модную дорожку. А тут, как назло, даже среди вполне приличных дам принято таскать чертов порошок в пудренице, да нюхать его ничуть не скрываясь, в кафе, на службе или в трамвае, проще чем сигарету закурить в 21-ом веке. Хорошо хоть я успел вернуться вовремя, пока привычка не стала зависимостью.

Вообще надо признать, осень и большая часть зимы 1929 года пролетели незаметно. Неделю после Принкипо, никак не меньше, я прокувыркался в постели с Мартой. Две – с ней же, но в каморке офиса, за разбором накопившихся канцелярских мелочей. Месяц с лихвой ушел на продажу «Kinderluftballons», на фоне восторженного просперити «золотых двадцатых»[1795]

[Закрыть] дело оказалось намного проще, чем я опасался. Зато волокита с оформлением, напротив, так и шептала на ухо доплатить Троцкому за его антибюрократический лозунг отдельно, по двойной ставке.

После трансклерковского марафона биржевой крах прошел спокойно и размеренно, примерно как охота на слона в зоопарке. С утра занять побольше акций, сколько дадут под залог имеющийся наличности, тут же продать, ближе к вечеру откупиться бумагами, подешевевшими на десяток, а то и два процентов, вернуть их держателю. Что может быть проще? Главное не соваться в омут биржи, где в эти дни царит тяжелый коллективный психоз. «Акционеры» с вытаращенными глазами по-броуновски клубятся вокруг белесых от плохо стертого мела котировочных досок, кричат на миллион голосов, а еще машут руками как артистки женского бокса на ринге.

Есть телефон. Есть понимающие тему брокеры. Их стараниями к утру среды мой капитал составил без малого сто двадцать тысяч долларов. Пока не богатство, но уже – состояние. Плюс к этому, порядка тридцати пришлось на долю девушки, которую хоть и с немалым трудом, но все же удалось уговорить поставить на кон собственную долю.

Деньги, черт бы их попрал!

С точки зрения Марты, крупный счет в банке – квинтэссенция абсолютного счастья. Она еще не знает, что богатые тоже плачут. Мне же нужно неизмеримо больше – годный инструмент для игры в жизнь. Получить я его сумел, а вот с использованием – впору ставить статус «все сложно».

Совсем недавно, по дороге из Турции, я было окончательно решился – гори все синим пламенем! Люди готовы биться смертным боем ради ничтожного «барского лужка», умирать за идиотские, вбитые газетными передовицами идеи, стрелять в затылки классово чуждых женщин и детей, раболепно прославлять палачей, писать миллионы паскудных доносов на соседей, загонять во рвы и лагеря смерти неправильные нации. Или, что куда страшнее, – без затей и всякой выгоды радоваться сдохшей у соседа корове или рухнувшим башням WTC. Умудренные сединами отцы семейств, при авторитете и должностях, все, за редким исключением, наделись на крючок пропаганды – как последние кокаинисты. Именно они, а никакие не фанатики-коммунисты столкнули мир в кровавое безумие.

К чему спасать придурков, вздумавших устроить семейную вечеринку на территории десятикиловольтной подстанции?

У меня есть прямой путь в Валинор, он же – сияющий огнями Нью-Йорк. Купить квартирку на Манхэттене с видом на Центральный парк, почему нет? Там никто не помешает аккуратно играть на бирже, а полученные нетрудовые доходы вкладывать в персональное хобби – скромную лабораторию по исследованию полупроводников. Хвала институтским конспектам и не чуждым конспирологии преподам, кое-какие фамилии у меня есть. Так что смогу в помощь себе, любимому, выкупить у большевиков блестящего экспериментатора Олега Лосева, по части теории разорить нацистов на гениального Оскара Хайла, заодно прихватить из Ленинграда его женушку, товарища Агнессу Арсеньеву.[1796]

[Закрыть] Глядишь, появится году к тридцать пятому в этом мире первый транзистор, к пятидесятому – полноценная полупроводниковая ЭВМ. А там и до Интернета рукой подать. Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?

Уже куплены тяжелые, напоминающие безразмерные сундуки морские чемоданы, выбрано судно, каюта, оплачены билеты. Да только на душе, чем дальше, тем гаже. Как не крути, задача «трех нет» не решена. Следовательно, отъезд в Америку – суть трусливое бегство.

Я пытался призвать на помощь здравый смысл. Что для меня Вторая мировая или Великая Отечественная? Много ли я знаю про них? Всего лишь несколько глав в учебниках, зазубренные на уроках и на следующий же день благополучно забытые даты битв, десяток фамилий полководцев, ритуальные ленточки на антеннах машин и красные флаги на экране телевизора ко дню Победы. Спасение рядового Райана и Перл Харбор, Штрафбат и Утомлённые солнцем. Не более чем набор мифов, теперь я это понимаю лучше чем кто-либо в мире.

Все увертки пропаганды кроет один факт. Ближе к ночи, стоит лишь сомкнуть глаза, вокруг меня собирается безбрежное море голов. Двадцать, тридцать, пятьдесят миллионов призрачных мертвецов – считая русских, немцев, китайцев. На время их можно прогнать, полстакана водки или коньяка действуют безотказно. Но каждый новый день они подходят на шаг ближе!

Сколько раз я пробовал оправдаться? Изобретал аргументы: до войны еще целых десять лет, куча времени, чтобы остановить бесноватого австрияка; создавать новый мир нужно пером, десятками и сотнями писем, а не глупым метанием по Европе. Вынашивал план найма киллера для Гитлера. Воображал сонм потенциальных союзников на противоположной стороне океана. Или же, наоборот, кидался в крайность ортодоксального марксистского детерминизма, который нашептывал – что ни делай, страшное непременно произойдет. Нацизм неизбежен как приход зимы, противоречия Версальского мира заложили неизбежный реванш. Исчезнет один фюрер, на его месте волшебным образом появится другой, еще кровавее и коричневее.

Результатом стало нехитрое знание: самообман – занятие неблагодарное. Самокопание того хуже. Память услужливо вернула подзабытые ощущения бегства по карельской тайге: ежесекундный страх, нечеловеческую усталость, голод, стылую воду озер и рек, смертельную топь болот, лай собак и сочные шлепки чекистких пуль по стволам деревьев. Соседей по нарам, мертвых и, возможно, пока живых. Отправленного по гибельному зимнему этапу старика-учителя, профессора филологии Кривач-Неманца. Авдеича, напарника по лагерю и его несчастную дочь. Всем этим призракам прошлого не требовалось подходить близко. Я узнавал их лица в толпе. Они спрашивал: ты отомстил за нас?

Но самым жестоким из моих судей оказалась Татьяна – нагая дафна Кемперпункта. Та самая, что бросила вызов главвертухаю Курилко. Взгляд ее глаз преследовал меня неотступно – ведь там, в концлагере, я поклялся отомстить за нее! Она, быть может, все еще жива! А если нет? Тем более! Сколько их еще в Советской России, прекрасных, несломленных, нерастоптанных в соловецкую пыль тяжелыми большевистскими сапогами?

Два года назад, в тайне от самого себя, я думал об орденах и медалях. Мечтал стать знаменитым, хоть в отчаянном прыжке, но дотянуться до упоминания своей фамилии на страниц учебников. На подвиги меня толкало честолюбие… наивный глупец! Теперь мне известна страшная правда: жажда славы – ничто против груза ответственности.

Перелом случился в канун двенадцатой годовщины русской революции. Для начала я отрезал себе путь отступления, то есть сдал билет на Albert Ballin. Затем пережил недельный скандал – уладить отношения с Мартой без смертоубийства оказалось непросто. Мне очень хотелось отправить ее в в новую жизнь свободной, богатой и красивой невестой. Не вышло: в законах Веймарской республики «развод по взаимному согласию» как понятие начисто отсутствует. Самое близкое по смыслу, так называемое «злонамеренное оставление супруга», можно предъявлять не ранее чем через год. Пришлось ограничиться набором простых инструкций: не подходить к бирже ближе чем на пушечный выстрел, и вообще, ничего серьезного не покупать до 32-го года. После 33-го – собрать пакет акций крупных табачных компаний.[1797]

[Закрыть] С этого и жить.

Она же… решила ждать меня за океаном. Ждать и дождаться.

Я обещал! Она верила мне, верила со слезами на глазах, так умеют верить только женщины. Верила искренне, истово, но точно знала – мы расстаемся навсегда. Она никогда не читала Толкиена, поэтому не надеялась на орлов.

Я обещал! Поэтому обманывал, как мужчина, по давней традиции выбравший самое простое – поход и битву. Очень удобно – нет смысла беспокоиться о завтрашнем дне, он, может, и вовсе не наступит.

… Позади таможенные формальности, погружен багаж. Улетают последние мгновения. Столбики дыма из труб малявок-буксиров забугрились черными клубами. Около швартовых пушек суетится портовая команда. Мы в последний раз обнялись у трапа; такую привилегию имеют только пассажиры первого класса, остальные – машут руками с трибуны на крыше вокзала.

Мокрый снег скрыл слезы.

* * *

Дорога на войну, как и положено, началась с завещания. Нехитрое, можно сказать насквозь житейское дело… только не в моем случае. Прикинул и прослезился – для сохранения текстового и графического контента 21-го века, то есть без музыки и видео, требовалось никак не менее сотни тысяч кадров.

Примерился было к Kodak нумер четыре, купленному для поездки в СССР чуду фототехнической мысли, и тут же, не задумываясь, отправил его в комиссионку. Широкая пленка чудо как хороша для художественных снимков, но в подобных количествах способна разорить даже миллионера. Вдобавок для ее хранения потребуется арендовать не ячейку банка, а все хранилище целиком. Взамен я рассчитывал купить готовый станок для микрофильмирования, на худой конец – специально придуманную под данный процесс камеру.[1798]

[Закрыть]

Реальность неприятно удивила – ничего подобного в продаже не имелось. Самые опытные профессионалы в ответ на мои вопросы недоуменно разводили руками. Только один из них что-то слышал о программе перевода манускриптов на фотопленку, затеянной пару лет назад в библиотеке конгресса США. Но где Берлин, а где Вашингтон! При всем богатстве выбора лишь Leica I[1799]

[Закрыть] минимально соответствовала требованиям – работала на узкой тридцати пяти миллиметровой пленке, той же самой, что массово использовалась в кинематографе. Все остальные варианты требовали чего-нибудь пошире и ощутимо подороже.

Возиться с кассетами на тридцать шесть кадров категорически не хотелось, хорошо что не только мне. Создатели Лейки случайно или умышленно оставили место для настоящего чита: можно за копейки купить большую катушку кинопленки, и потихоньку, в темноте, отматывать с нее нужные куски. Так что идея, можно сказать, лежала на поверхности.

Доработанную напильником камеру я воткнул в большой «темный ящик», так что наружу торчал только объектив. Туда же пристроил профессиональные киношные катушки на две тысячи футов кинопленки, полную и, соответственно, пустую. Для управления получившейся сверхкамерой – вывел специальные светонепроницаемые нарукавники. Получилось удобно – правой рукой, изнутри и на ощупь, я перематывал пленку и нажимал спуск, левой, снаружи, – манипулировал экраном смартфона.

Долгими часами, день за днем, полтора месяца. Восемь полных бобин, два чемодана.

Зато проявка не составила труда: кинопроизводство в 20-х жило чудовищными по фотографическим меркам объемами, десятки мастерских были готовы удовлетворить любые прихоти как известных продюсеров, так и операторов-любителей. Хочешь присутствовать в процессе, лично контролировать, чтобы никто не лез с лупой к негативам? Порнуха, значит? Вот тут, уважаемый герр, у нас строчка в прейскуранте для вашего случая предусмотрена. Платите тройной тариф, и ни в чем себе не отказывайте.

За сохранением нажитого непосильным трудом я отправился в Швейцарию, сейф Union Bank of Switzerland показался мне лучшим вариантом из всех возможных. Изрядная перестраховка, надо признать, в известном мне будущем Германия оставалась относительно доступной года до тридцать пятого. Однако мало ли что случится с историей после моего вмешательства?

Условия просты. Доступ в архиву – исключительно личный, по кодовой фразе и росписи. В случае моей гибели, а точнее – отсутствия в течении трех лет, банкиры обязаны переслать сопроводительное письмо, флешку, двадцать тысяч долларов и весь архив в Англию, господину Капице, Петру Леонидовичу, действительному члену Лондонского Королевского общества. Мир должен получить второй шанс. Остаток денег с чекового счета, если таковой обнаружится, отойдет Марте. Ближе у меня тут все равно никого нет.

Все лишнее из памяти телефона безжалостно стер, теперь я не смогу выдать врагам секреты даже под пыткой. Оставил лишь самое нужное в области истории и электротехники, фильмы, музыку, немного беллетристики для борьбы со скукой, и кроме того, «презентации» – кадры заглавных страниц и содержания оставшегося в Цюрихе «богатства». На случай потери или поломки LG – продублировал последнее материально, то есть в виде небольшого конверта с отрезками пленки.

Следующим после завещания пунктом моей программы стоял поиск союзников. Я ведь маленький, слабый, а Враг – он такой могучий и ужасный! Но как ни крутил варианты – никого, кроме бывшего наркомвоенмора, на горизонте не обнаруживалось. В конце концов, если товарищ Троцкий намерен дальше получать от меня деньги, то пусть расстарается, во имя потерянного поколения демографического перехода столкнет советскую коллективизацию на хоть сколь-нибудь разумный путь!

* * *

Путь до Константинополя недалек, однако для начала я направился в Прагу. Именно там, еще перед первой поездкой к бывшему наркомвоенмору, мне удалось легализовать старый нансеновский паспорт. Удобнее места в Европе не найти, правительство поствеймарской Чехословакии поразительно благожелательно относится к эмигрантам из России. В результате вышла очень удобная схема – въехал успешный бизнесмен, гражданин Германии Хорст Кирхмайер, а выехал – вчерашний беглец из советского рая, а ныне слушатель Русского народного университета Алексей Обухов.

Быстро проскочить через «город сотни башен» не вышло. Рождественская суета, уютные пивные ресторанчики, чудесные девушки… до Прикнипо мне удалось добраться только в новом, 1930 году.