Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Соавторы: Эльхан Аскеров,Сергей Кириллов,Евгений Фарнак
сообщить о нарушении

Текущая страница: 277 (всего у книги 342 страниц)

– Ты! – Стек вдруг уперся в грудь одной из каэрок, старательно прикрывающей лицо платком. – Выйти из строя! Как зовут? Громче!

– Татьяна. – Я с трудом смог расслышать тихий голос, принадлежащий совсем молодой девушке.

– Ба! Какая встреча! – обрадовался Курилко. – Мадемуазель Кавелина! Как же, помню, помню… И папашу твоего полковника тоже не забыл.

Кажущийся непропорционально огромным на фоне женщин, затянутый в кожу и ремни чекист шагнул вплотную к арестантке, поднял лицо пальцами за подбородок, вгляделся, хищным движением стянул назад платок.

По холодному ветру рассыпались рыжие волосы…

Девушка попробовала вырваться, и я на мгновение увидел ее юное лицо с веснушками и глаза – огромные глаза, прямо как в аниме.

– А ты ничего… Похорошела с тех пор, – сделал вывод начальник лагеря. – Эй, кто тут командует? Она со мной пойдет, запиши!

– Нет! – Девушка отчаянно забилась в руках Курилко. – Нет! Нет! Никогда в жизни!

– Да куда ты денешься, дуреха?! – Он удивился, похоже, совершенно искренне.

Не веря в категоричность отказа, пригнулся ближе, не иначе для поцелуя…

Ответом стала звонкая пощечина.

– Ха-ха-ха! – заливисто, но искусственно рассмеялся главвертухай, отшатываясь от арестантки. – Норовистая кобылка попалась!

Он полез в карман и вытащил сверкнувшую камнями и желтым металлом цепочку, растянул ее в руках, примеряя.

– А как насчет такой уздечки? – спросил вроде как ласково.

– Лучше смерть, чем лапы палача! – отрезала девушка и с мрачной решительностью потянула платок обратно на голову.

– Сдохнуть тут запросто… – зло процедил Курилко, пряча украшение. – В карцер? Нет, там ты действительно сдохнешь к утру без толку. О! – Он черкнул стеком вниз по животу жертвы. – Да ты, милая, никак к побегу готовишься? Произвести личный досмотр!

– Ох, бабоньки, какая дура… – раздался из женского строя одинокий вскрик, в котором зависти слышалось куда больше, чем сочувствия.

Из-за спины чекиста подскочили сразу несколько помощников, и буквально через несколько секунд девушка стояла на снегу совершенно голая. До этого момента мало кто сочувствовал дерзкой мамзельке, но теперь…

Завистливый свист, тупой гогот, скабрезные комментарии вдруг застыли в воздухе и упали на землю злым матом – колдовство красоты сберегло чистоту даже в такой куче грязи, как Кемперпункт.

– Прелесть-то какая, – без изысков перекрестился один из моих соседей. – Жалко!

– Як на картине, тильки краше, – вторил ему другой.

– Настоящая Дафна! – шумно выдохнул Михаил Федорович, видно припомнив один из библейских сюжетов. – Где же тот бог, что обратит ее в ледяной лавр?!

– Ага, – подтвердил я невпопад, куда мне с российской средней школой супротив его гимназии. Добавил машинально: – Pornotube отдыхает.

Девушка просто стояла, широко раскинув в стороны руки. Не кричала, не пыталась прикрыться или поднять свою одежду. Стояла и с легкой улыбкой смотрела своими огромными глазами чуть поверх наших голов, куда-то в сторону Белого моря, и студеный ветер играл с ее волосами.

Я впервые осознал даже не разумом, а всеми чувствами – от обоняния до вожделения – силу и смертельную опасность соловецкой власти. Накатил ужас от сопричастного бессилия: ведь даже если Курилко начнет отстреливать по одной оставшихся каэрок, сотня озверевших каторжан не бросится разрывать на куски сявок, охрану и самого начальника. Они и я, все как один, до последнего будем держаться трусливого ожидания, надежды, что именно вот этот удар смоленской палки или пули будет последним. Будем покорно думать, что бунт зимой может кончиться лишь гибелью всех участников, да и вообще, Татьяна сама виновата – могла бы обойтись без глупой провокации. В конце концов, ее ждала не самая страшная участь, наоборот, сохранила бы и жизнь, и здоровье… От бабы не убудет!

Минута текла за минутой, все ярче белела на морозе кожа девушки, и с губ Курилко так же неторопливо и плавно сползала глумливая улыбка. Ее сменяла растерянность.

До распорядителя жизни и смерти Кемперпункта начало доходить: это не он унижает девушку – это Татьяна показывает ему настоящее место. Она оказалась сильнее, она доказала это ему и нам, да так, что ее убийство стало бы пусть крохотной, но все же легендой.

Надо признать, начальник лагеря показал себя не конченым идиотом – он все понял и… сдался. Махнул рукой, что-то пробормотал про безмозглых баб и побрел прочь от позора крупными шагами.

Но я как будто вживую читал его мысли!

Ох, как он проклинал себя за устроенный театр. Не учел, что на миру и смерть красна. Нет бы все сделать ночью, подло, под покровом темноты. Скрутить, изнасиловать, избить, изломать, стереть эту улыбку непереносимой болью – ведь в мире нет людей, которые способны терпеть боль бесконечно. Теперь уже не выйдет, только сделать вид, что забыл, и реально забыть свое унижение, да не вспоминать, чтобы не вспомнили другие. А эту сучку… Растереть в пыль! Обязательно, но потом, чужими руками. Случая не придется ждать долго…

Но здесь и сейчас – девушка победила. Ее, закутанную в обрывки одежды, товарки уже тащили в барак мимо ошеломленных надсмотрщиков.

Мир перевернулся в моей голове!

Как я был слеп в попытках осторожно использовать знание! Боялся сделать хуже, идиот! Весь мой поиск оптимального пути – не более чем интеллигентский идиотизм или, говоря проще, несусветная глупость.

– Не навредить… – всхлипнул я, возможно даже вслух.

Гнойную гангрену гэпэушного беззакония уже поздно лечить холодным компрессом. «Господь, жги!» – вот что должно отныне стать моим девизом. Хватит рефлектировать на размер эксклюзивной пайки, недостойно изобретать гнилое оправдание «не убудет». Нужно бить, как только что показала девушка. То есть по морде и чем придется, не думая о последствиях. Хуже не будет, потому что хуже уже невозможно!

И пусть это будет смыслом мести. Моей мести…

– За Таню! – крикнул я.

Но на самом деле что-то невнятно просипел, сползая на утоптанный снег плаца.

Привели в чувство меня быстро, пара плюх, твердая рука соседа – и я опять в строю. Но окончательно я пришел в себя только перед миской с обеденной баландой.

Тут меня догнал второй удар – купили Михаила Федоровича, моего единственного надежного товарища. За деньги, совсем как крепостного или каторжанина на Ямайке во времена капитана Блада. По запросу рыбного треста из Мурманска, которому вдруг понадобились ценные специалисты.

Оказывается, работорговля по меркам СССР – вполне респектабельный бизнес. Работника из столицы заманить на вакансию в тмутаракань сложно и дорого, куда проще обратиться в ГПУ. Там хоть в розницу, хоть оптом подберут нужных советских рабов, обязанных трудиться где скажут, сколько скажут, да еще отдавать три четверти своего невеликого заработка за собственную охрану. Более того, если кому требуется редкая специальность – не проблема. Спеца найдут на воле, арестуют, состряпают дело и в лучшем виде отправят заказчику. Сервис!

Одно лишь радует: для Михаила Федоровича «отдача в хорошие руки» – настоящее спасение. Работать на воле – значит жить в комнате более-менее нормальной общаги, а то и снять в избе угол, по-человечески ходить на работу в контору и даже получать хвостик зарплаты, которого с лихвой хватит на питание получше лагерного.

Никогда бы не подумал, что буду искренне поздравлять товарища с его собственной продажей, но вот пришлось.

Туум! Туум! Туум! – глухо бил мой лом в мерзлый монолит.

– Господь с тобой, охолони, покуда мелочь отгребу, – наконец остановил меня Авдеич.

Он засовывал в разломанное крошево едва прикрытые самодельными рукавицами руки, потому что полноценно орудовать лопатой у него давно не было сил.

– Валяй, – охотно согласился я, плюхнувшись чуть поодаль на заботливо подвязанный к седалищу кусок фанеры с войлочной подкладкой.

Местные уголовники обходятся отдыхом на корточках, но мои суставы явно устроены по-другому: минут пять в позе гопника – и наваливается дикая боль, хоть криком кричи. Так что инновация не от хорошей жизни: в царстве мороза, камней и снега проще таскать с собой лишнюю тяжесть, чем мучиться в поисках места, куда можно примоститься без риска для здоровья или добавки срока.

А тут, надо сказать, не мелочатся – за простое сидение на санях накидывают целый год! Лишний груз в виде зэка лошадке тянуть никак нельзя, а надзиратель – далеко, недосуг ему разбираться, работает коняга или просто стоит в оглоблях. Животину положено беречь, а до людей никому нет дела.

Между тем сороковой день от моего прибытия в Кемперпункт тянулся к обеду. По местным поверьям – немалый этап в жизни новичка, благополучно перевалив который можно строить хоть какие-то планы на будущее.

Впору подводить итоги и мне.

Работа, на которую я умудрился подписаться, на первый взгляд выглядела просто: мусор в лагере принято выкидывать в сколоченные из досок и густо беленные известью пирамидки без верхушки и дна примерно два на два метра в основании. Такие несложно поднять, отставить в сторону, содержимое же собрать в сани или телегу да вывезти в лесной овраг. В меру тяжелая задача для двоих зимой – смерзшуюся массу твердых бытовых отходов нужно разбивать на подъемные куски. Легкая, но крайне пахучая халтурка – летом. Впрочем, меня, как сосланного на Соловки транзитника, последнее ни капли не волновало.

Однако жестокая подстава все же имела место: Авдеич медленно умирал, в попытках же его спасти внешне жестокий, а на поверку неожиданно жалостливый рукраб не придумал ничего лучше, как раз в месяц или два подбирать ему в помощники свежего дурака типа меня, достаточно сильного и непременно сентиментального каэра.

Надо признать, его расчет оправдался: узнав историю напарника, я не смог отказаться, поэтому тянул лямку за нас обоих. Так что на мой хребет легли все тяжелые задачи, а именно: ломовая долбежка и затаскивание крупных кусков в установленный на полозья короб.

Но по-другому поступить с тридцативосьмилетним преподавателем математики из Минска я не мог…

Жизнь Авдеича сломалась внезапно и жестоко даже по местным, далеким от гуманизма временам. Его брату-микробиологу, месяцами не вылезавшему из лаборатории, родственники из Польши по доброте душевной прислали в подарок на день рождения микроскоп. Увы, страшно опасный для существования СССР прибор не прошел мимо бдительных чекистов. Брата споро расстреляли за шпионаж, Авдеича с восемнадцатилетней дочкой отправили на три года перевоспитываться в Кемь, жену – в Вишеру.

Поначалу бывший математик устроился сносно – счетоводом на лесной командировке, километрах в двадцати от Попова острова. Хоть приходилось не вылезать сутками из-за стола, зато в тепле.

Дочка же попала в прачки, но долго просуществовать в аду Кемперпункта не смогла – слегла от дизентерии. Ее коллеги – скорее всего, воровки или проститутки – совершили маленький подвиг: рискнули передать весточку Авдеичу.

Он, разумеется, кинулся к начальнику, молил отпустить хоть на день помочь или хоть попрощаться, но получил чудовищный ответ: «Не позволю из-за всякой… социалистическую отчетность срывать!»

Что оставалось делать?

Несчастный отец ушел просто так, во мглу и холодный весенний дождь. Провидение хранило, не дало заплутать, отвело патрули, но оказалось бессильно перед потерявшими человеческий облик скотами…

Арестовали Авдеича прямо у дверей покойницкой, даже не позволили в последний раз посмотреть на дочь. Лупили свирепо: оборвали ухо, выбили глаз, сломали несколько ребер и размозжили ступню. Потом, как в насмешку, подлечили, добавили к оставшемуся году еще пять, заодно «порадовали» гибелью жены.

Так он потерял все дорогое, что у него только было на свете…

От пережитого мой напарник малость повредился рассудком, что совсем неудивительно, и теперь находился в странном состоянии полужизни. Общаясь про себя то с Богом, то с дьяволом, он медленно угасал – от самого нежелания существовать в данном пространственно-временном континууме. При этом старательно насыщал свой организм в иррациональном желании любой ценой не быть обузой в работе, хотя частенько срывался, пытался подсунуть мне свой хлеб или сахар.

И то и другое у него выходило одинаково плохо, но что-то изменить я был не в силах. Да и надеялся я – чего уж греха таить! – на свою хорошую физическую форму и легкую, но теплую одежду.

Повод пожалеть о содеянном представился быстро.

Полупудовый лом вытягивал калории из организма, как авианосец – деньги из госбюджета, уже через неделю моей единственной всепоглощающей проблемой стало вечнососущее чувство голода. Подмосковный батон являлся в воображении и захватывал все мысли днем, кошмары супермаркетных фудкортов преследовали ночью, котлового довольствия категорически не хватало для восполнения энергозатрат организма.

Авдеич пытался выправить продуктовый кризис за счет вытащенной из мусора дребедени. Окурки, огарки свечей, обноски, мятые кружки и впрямь имели ненулевую ценность, которой хватало на подачки раздатчикам. Дело хоть малое, но не лишнее – нам доставались куски хлеба посуше, черпак баланды с гущей, три положенные ложки каши выглядели как иные пять, а масло можно было различить без микроскопа.

Помогали ухищрения чудесно – примерно как мертвому припарки.

Ровно на десятый день я сорвался – сломленный недоеданием организм впал в сумрачное состояние и не вышел из оного, пока не сожрал тройную норму из полученного на очередную пятидневку пайка. Зато потом…

Трудно забыть охватившее меня липкое и тоскливое чувство сползания в бездну.

Вроде бы не сильно страшно, всего маленький шажочек, который можно отыграть назад толикой из заначенной махорки. Еще есть сила и резвость в несточенных дистрофией мышцах, лихорадочный блеск не затапливает глаза всякий раз при виде пищи. Кроме того, сейчас – после лихих расправ с контрой середины двадцатых – в Кемперпункте именно от голода не умирают…

Каторжане, не сумевшие найти свое место в жизни, скользят в смертельную воронку медленно. Сначала они выменивают на еду всю одежду и остаются в жалком рубище. Затем переходят в разряд пеллагриков. Далее возможны варианты…

Во-первых, относительно безболезненно околеть, присев ненадолго передохнуть за штабелем бревен. Во-вторых, заболеть чем-нибудь простым, но вполне надежно сводящим в могилу, например – бронхитом. И, в-третьих, растянуть мучение на месяцы, а то и годы, довольствуясь фунтовым пайком и поиском объедков в мусоре.

Последнее – самое страшное.

Хорошо хоть нам с Авдеичем почти не приходится сталкиваться с помоечниками – они караулят «свеженькое», мы же разбираем полностью заполненные ящики. Но от неприятного соседства опасность самого крошечного шага по анизотропному шоссе истощения казалась еще более нестерпимой.

Возможно, поэтому ночью мне вместо скворчащего, сочащегося маслом круга украинских колбасок и большой кружки полевского «Жигулевского» приснился темно-зеленый, почти бурый обрывок водоросли, проступивший на сколе куска льда. Привычное зрелище – занятые на общих работах арестанты таскают лед к баракам, как будущую воду для умывания. Вот только в отличие от реальности листок играл красками полиграфии на пирамиде консервных банок салата из морской капусты!

В сытом будущем я как-то польстился рекламой, превозносящей до небес богатство белков и микроэлементов в этом продукте. Купил, попробовал и тут же выкинул, с трудом сдержав тошноту.

Но здесь вам не там!

С самого раннего утра я занялся поиском «даров моря». Поначалу хотел заинтересовать кого-нибудь из начальников, но после пары бесед с соседями дело вышло до смешного простым. Оказалось, ламинария добывается в Кеми, Соловках и вообще по всему побережью Белого моря вполне в промышленных объемах, только не на еду, а для переработки в йод на заводике, специально устроенном в Архангельске в незапамятные времена.

Так как техпроцесс там построен на сжигании водорослей, то закупают их исключительно в сухом виде, вынуждая добытчиков строить простейшие навесы и развешивать под ними урожай, скошенный специальным тралом на глубине в пару-тройку метров.

Разумеется, администрация Кемперпункта не брезгует подобным заработком. Заготовленные осенью, но не просохшие, а посему не сданные в заготконтору зеленые полотнища болтаются мерзлыми космами за конюшней, что на задах лагеря! Приходи да отламывай сколько нравится, благо подобная убыль не заметна на фоне многих тонн малоценного полуфабриката.

Как легкая доступность мощнейшего антицинготного средства сочетается с огромным количеством больных этой самой цингой? Удивительная загадка…

Более того, мои кулинарные изыски никого из арестантов особо не заинтересовали. Лишь некоторые пробовали, кто-то плевался, иные – равнодушно пожимали плечами. Даже Авдеич не поддался на мои уговоры и не начал употреблять в еду «зеленую гадость».

Однако водоросли, добавленные в кашу в сыром, а лучше – вареном виде, оказались более-менее съедобными. По вкусу они отдаленно напоминали тушеную капусту или даже спаржу. Не уверен в их высокой калорийности, скорее наоборот, однако про постоянное чувство голода я с тех пор практически забыл/

Между тем Авдеич наконец-то закончил перекидывать в сани мелкие куски мусора. По-старчески кособочась и покряхтывая, он отряхнул, а потом снял рукавицы и уже относительно чистыми руками аккуратно подтянул бахилы. Разумеется, не те полиэтиленовые подследники, что выдают в больницах двадцать первого века, а что-то типа суконных чулок с подошвой в виде веревочного лаптя, предмет хоть и низкостатусный, но теплый и легкий в починке.

– Сходим поедим или сперва загружу до конца? – спросил я его, пытаясь по солнцу определить время.

Огромный, но не сразу очевидный плюс мусоровозной работы – относительная свобода. Можно хоть как-то распланировать день, подстраиваясь только под обед и ужин.

В лагере, где все и всегда происходит в строе и на общих нарах, в дикой скученности, когда и про себя обмолвиться страшно – донесут враз, возможность побыть в одиночестве по-настоящему неоценима.

А тут еще бонус – поездки в лес, да без конвоя!

Хоть и не положено, но зимой администрации тупо лень выделять красноармейца для пары арестантов. Каждому известно – бегут по снегу только доведенные до отчаяния самоубийцы.

– Диаволова рында! – невпопад пожаловался на судьбу Авдеич. – Простым смертным нельзя видеть, как над бараками пляшет красный диавол, как корчатся люди под его адской пляской…

– Да скоро уж вдарят на обед, – обнадежил я напарника, стараясь плавно отвести разговор подальше от философских материй. – Пойдем потихоньку, поди, сам знаешь: жир-то весь в вершках.

Но Авдеича было уже не остановить.

– Дивлюсь я тебе, парень! Ведь точно знаешь, что диавол не насытится частью твоей крови, пусть даже ведром. Он не уйдет, он тут, в самом воздухе, он потребует всю кровь и душу без остатка, до капли. Мне все равно пропадать. Бог забрал мою дочку и ушел прочь отсюда, ради чего мне жить…

– Прекрати! – Я сорвался на крик, благо вблизи никого не было. – Сам третьего дня рассказывал, как грешно желать себе смерти!

– О да, я знаю! Ты сбежишь, конечно! Удастся, Бог хранит тебя. Но куда ты спасешься от диавола? Пока у Кремля стоит зиккурат – он будет везде. Не будет на Руси жизни, как есть не будет! Камо бегу от лица твоего и от духа твоего камо уйду…

Ох, как мне захотелось заткнуть словесный фонтан кулаком! Причем не в первый раз. Но вместо этого я только приобнял безумного старика за плечи:

– Пойдем! Сегодня пшенка, как ты любишь.

– Бог проклял нас, грешных… Но ты сильный, я все вижу, ты играешь с ломом! Беги, уходи прочь, подальше, хоть к антиподам! Иначе диавол придет за твоей кровью!

– Заграница нам поможет, – покачал я головой, подталкивая Авдеича в сторону центрокухни. – Где-то я уже это слышал.

– Да-да, поможет! – горячо поддержал меня Авдеич. – Победить диавола можно только в его же логове, там должны знать! Скажи, непременно скажи им, зачем мешкают… Не верят в Бога. Напрасно, без него диавол затянет всех в свой ад, сперва меня, потом тебя, Россию, а там – и весь мир!

– Знают они все! – грубо обрубил я опасный разговор.

И демонстративно поднял до ушей воротник «маскировочного» пальто. Но сам задумался: а что на самом деле известно господам капиталистам о реалиях советской жизни?

Из будущего я смутно помнил только Солженицына, но вроде бы он писал сильно позже, уже в пятидесятых.

Смог ли кто-нибудь из нынешних каторжан бежать из СССР? Наверняка!

Печатались ли их рассказы в Париже или Берлине? Увы, и школьный, и университетский курс литературы с историей тщательно обошли данный вопрос стороной.

Обратили ли на них внимание современники? Сделали ли хоть какие-нибудь выводы? Смогу ли я что-то изменить в случае успешного побега?

Куча вопросов, и ни единого внятного ответа!

Здум! Зду-у-у-м! – поставил точку в моих размышлениях визгливый звон.

– К обеду звонят, – совсем по-детски обрадовался Авдеич. – Шевелись скорее!

Вот ведь забавная штука – организм, как только дело к еде, так не только усталость, но всякую ересь из мозгов будто метлой вычищает!

Питание хоть и скудное, но дело поставлено четко, явно по-армейски.

Выдача многопоточная, как в «Макдоналдсе» – свое окно для каждой роты. Назвал фамилию, и упитанный боров в белом колпаке и фартуке черкнул пометочку в журнале, тут же булькнул пол-литра баланды в подставленную миску, шмякнул каши в тарелку – следующий! Кипяток из ведерных чайников без ограничений. Места где присесть хватает: огромный зал – а центрокухня на самом деле больше похожа на зал по площади – хоть невысокий и темный, но при этом чистый и теплый… По крайней мере, еда не замерзает. Длинные узкие столы и скамьи из оструганных досок как зубья расчески тянутся к центральному проходу от стен, увешанных лозунгами вперемешку с наивными портретами Ленина, Маркса, Розы Люксембург и прочих персонажей коммунистического бестиария.

Постоянных мест ни у кого нет, но тем лучше: в условиях сенсорного голода наблюдать за процессом поглощения пищи в исполнении разных людей – примерно то же самое, что смотреть телевизор. «Программы» – в ассортименте. Понятно, не все одинаково интересны, но сориентироваться не так и сложно.

Для начала каторжане делятся на две большие и враждебные друг другу партии: «живоглоты» и «фаршмачники». Первых заметно больше, их философия примитивна и скучна: нечего себя травить видом чужой еды, поел – побежал. Для ускорения процесса они не чураются кощунства – с крестьянской точки зрения – крошат хлеб кусочками в баланду, превращая ее тем самым в сравнительно пристойный суп.

Зато их антагонисты организуют масштабные реалити-шоу. Они ни в коем случае не торопятся: один жидовку сперва выпьет через край, потом кусочком хлеба гущину выберет досуха, другой миску разбавит кипятком, чтоб побольше было, а третий и вовсе смотрит на баланду, но ложкой хлебает кипяток из котелка, а уж после принимается за «суп» – такой перфоманс называется «вприглядку».

С хлебом еще веселее…

Любят арестанты разложить все по кусочкам или скатать из мякиша шарики, оставив корочку вытереть тарелку из-под каши. Некоторые идут еще дальше: они умудряются разломить невеликую пайку на две части, одну половину, тщательно завернув в тряпочку, убирают подальше, а оставшуюся смакуют с кипятком. Добьют до крошечки, посидят, подумают, потом лезут, выворачивают из лоскутков остаток, опять делят его на две равные части… И так раза три-четыре подряд.

Кто-то, впрочем, наверняка наблюдает и за мной. Но это не повод голодать!

Я разломал на небольшие кусочки и запарил мерзлую ламинарию. Не сказать, что настой имел приятный вкус, но тут главное – во что-нибудь верить, тем более что витамины и микроэлементы всяко полезнее молитвы о ниспослании благодати. Дополнительный бонус – больше пары глотков не выпьешь. Я твердо помнил советы диетологов будущего в стиле «пейте больше воды» для похудения, поэтому действовал строго наоборот.

Не торопясь, выбивая зубами из пищи всю прану, я съел баланду с покрошенным в нее хлебом. Так заметно вкуснее, чем царапать зубами черствые, а часто и подмороженные куски. Затем выловил деревянной, собственноручно выстроганной ложкой водоросли и аккуратно перемешал их с пшенкой. И лишь после этого обратил внимание на примолкший гул разговоров.

И было отчего…

В кои-то веки центрокухню посетил настоящий краском с воли!

Серая, ощутимо потасканная шинель с грязно-красными «разговорами», обмятая до белизны кожа ремней портупеи и кобуры, в петлицах короткая строчка из двух кубиков…

Из «тюремных университетов» я уже знал, что это примерно соответствует лейтенанту. Но при этом гость не молод, лет сорока, худощавая высокая фигура, обветренные скулы за белыми от мороза кругами очков…

Что же он забыл в гнилой дыре Кемперпункта?

Тут из-за спины новоприбывшего показался родной рукраб, и ситуация мне резко разонравилась: он явно кого-то выискивал. Всего через несколько тяжелых ударов сердца его взгляд остановился на мне.

Су-у-у-ки! Кто сдал, за что? Громкие разговоры с Авдеичем? Мыслепреступление по Джорджу нашему Оруэллу?

Буду держаться до последнего и все отрицать!

Но – стоп! Не надо лишней паники. Любому местному начальнику достаточно пошевелить пальцем, чтобы вытащить меня к себе на правеж, он вправе арестовать, а то и вовсе даже не расстрелять, а пристрелить, как собаку. Для этого нет смысла переться в столовую.

Так что же ему от меня надо?!

Командир добрался до меня в несколько широких шагов.

– Обухов? – уточнил он, одновременно пытаясь дыханием отогреть линзы.

Поспешно вскочив, я с бравой тупостью брякнул в ответ:

– Так точно!

– Сиди уж, – небрежно отмахнулся пришедший.

Он, не чинясь, опустился на лавку напротив, и я разглядел на петлицах шифровки – КГПУ. «Опять проклятая гэбня!» – промелькнула короткая мысль.

Пауза затянулась…

Нацепив на нос многострадальные очки, гражданин начальник близоруко и с какой-то странной радостью разглядывал приготовленное мной блюдо. Пальцы его широких рабочих рук отбивали на доске стола рваный ритм, медленно, но верно приближаясь к моей пище. Казалось, еще мгновение – и он схватит тарелку да убежит с ней прочь.

Когда пальцы с траурной каймой под ногтями приблизились на несколько сантиметров, я не выдержал:

– Простые водоросли, вот, смотрите. – Я достал из кармана несколько оставшихся мороженых листиков. – Обычная ламинария, ее тут в море мегатонны.

– Однако как вовремя я зашел, – наконец-то выбрался из глубины своих мыслей странный чекист.

Его рука метнулась в карман, и на стол легла синяя с красной каймой коробка папирос «Наша марка». Я было приготовился выклянчить одну, но вместо этого услышал:

– Махнемся?

– О-го-го! – не смог удержаться сидящий рядом Авдеич.

– Конечно, – согласился я быстрее, чем понял идею собеседника. – Но на что?

– Да вот же. – Гражданин начальник ткнул пальцем в мою густо удобренную зеленью пшенку.

– С удовольствием! – Я едва не откинул от себя тарелку.

Еще бы!

Пачка – это двадцать пять штук папирос. Каждая – минимум осьмушка фунта хлеба, а то и четверть. Полновесный паек за два-три дня.

Ох, неужели хоть кому-то во всем СССР не лень читать сигналы с мест, в число которых наверняка попала стопочка доносов о блаженном зэке, на манер коровы жрущем траву «от цинги»?!

Неужели правда, что в мире нет такого преступления, на которое не пойдет чекист ради карьеры? В смысле, не в этой ли голове под шлемом темно-синего сукна крутнулась мысль, как половчее да втайне от дружков зацепиться за промфинплан борьбы с болезнями?

Между тем «покупатель» не просто потыкал в щедро сдобренную водорослями кашу пальцем, а вооружился собственной ложкой и принялся осторожно и старательно «принимать пищу».

С первым – понятно: привычка носить сей полезный инструмент всегда и везде с собой повальная, и не только у надзирателей – после трех дней в лагере так делают даже каторжане «из графьев». Но жрать арестантскую кашу рядом с зэками?!

Он что, умом тронулся? Вообразил себя мальчиком в крестьянской избе, где все по очереди черпают варево из одного котелка?

Я украдкой огляделся и не увидел особого удивления на лицах соседей: кажется, пачка папирос ранила их души куда серьезнее.

Не прошло и пяти минут, как чекист поднял глаза от почти полностью съеденной порции.

– С непривычки тяжеловато идет, – пожаловался он. – Хоть помогает?

– Конечно. – Я с трудом сдержал усмешку. – После ломовой работы еще и не то съешь. Но от ламинарии реальная польза: и чувство сытости, и никакая цинга не привяжется.

– Рецепты сможешь рассказать?

– С удовольствием, – не стал отказываться я. – Хотя тут ничего придумывать не требуется. Вареная водоросль съедобнее, в сырой – витаминов больше, то есть от цинги помогать будет. Если уксуса добавить, а лучше масла – станет повкуснее, а то кому ни предложу – пробуют, но всерьез жрать зеленую дрянь отказываются. Возможно, они правы, не может быть в морской капусте много калор… питательных веществ. Однако точно не знаю почему, но чувство голода она отбивает великолепно.

– И все?

– Если добавить яиц, майонеза и крабового мяса, то классный салат получится, – зло пошутил я в ответ.

– Хорошо! – Гражданин начальник довольно хлопнул ладонями по столу, явно собираясь уходить. И на прощанье, как вежливый человек, поинтересовался: – А больше ничего не придумал полезного?

– Песню… Про офицера, – ляпнул я первое, что вывернулось на ум.

И тут же взвыл про себя от досады… Язык мой – враг мой!

Однако чекист только весело рассмеялся:

– Да тут их полным-полно, пригодится!

– Вообще-то скорее про красного, – проворчал я тихо.

Но гражданин начальник услышал. Он как-то странно, по-новому оглядел меня, на мгновение задумался и вдруг жестом подозвал рукраба, который болтался неподалеку неприкаянной тенью.

– Твоего Обухова я забираю до утра, подбери ему замену и оформи все как полагается. – И, повернувшись ко мне, подвел черту: – Пойдем… Кстати, меня Семен зовут.

Шуршит пламя за похожим на гигантскую бочку боком печи, на столе коптит горбатая свеча – маленький костер для лишних слов. Странная прихоть при наличии электрической лампочки… Свеча превращает основательно промерзшую, безликую, но вполне приличную комнату гэпэушного блока в полную вечерней сырости пещеру. Только длинные потеки смолы, просочившейся сквозь дурную серую краску стен, взблескивают в смягченном изморозью окна закатном огне…

Без шинели чекист Семен – в черном, отделанном тонкими кроваво-красными росчерками кантов кителе – кажется настоящим франтом с воли. Моя обносившаяся курточка выглядит ничуть не менее колоритно.

Плевать – позади добрая бутылка самогона, выделанного на кемперпунктовской пекарне, и здоровенная миска порезанного на куски ситного с рыбьим жиром.