Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

– Простите, – физиология настойчиво звала меня прогуляться. – Можно мне встать?

– Вреда не будет, только будьте очень осторожны, – включил строгий врачебный голос Ричард. – Мы с Александрой поможем.

Первые шаги дались мне тяжело. Однако уже ближе к вечеру я сносно передвигался без посторонней помощи. Лучшим лекарством стал соленый запах моря и вид далеких рыжих скал… все как когда-то, в далеком XXI веке. Пляжный бар Шарм-Эль-Шейха, первый в жизни алкогольный коктейль под присмотром родителей, и огромный телевизор, на котором две вмазанные девчонки с криками "нас не догонят" несутся по снежной дороге верхом на безумном, горящем грузовике. Знать бы где оно сейчас, мое далекое беззаботное будущее…

Про настоящее куда важнее знать иное – Саша не оплошала, вовремя, к тому же до безобразия дешево, подкупила портового клерка. Печать в паспорте есть, а вот записи в канцелярской книге нет. Если мы не наделаем глупостей – никакие чекисты никогда нас не вычислят. Удача по-прежнему с нами. Даже излишне болтливых пассажиров, и тех на борту трампа не оказалось, если не считать Ричарда и его молодой жены, красавицы-персиянки. Поэтому самым страшным нашим врагом стала жара и скука. Целыми днями мы сидели у борта в раскладных брезентовых креслах, в тени растянутого поверх кают и палубы тента, потягивали кислое, безжалостно разбавленное водой вино, жевали лепешки, фрукты, жилистую курятину, и конечно, болтали обо всем на свете.

Свою историю наш доктор не скрывал: в двадцать пять лет он поссорился с родителями и не придумал ничего лучше, как совместить полезное с приятным – смыться из дома на повышение квалификации среди лучших в мире немецких врачей. В Европу он заявился как раз в четырнадцатом, к началу Великой войны. Водоворот событий закружил, завертел Ричарда по городам и континентам – от Мадрида и Кейптауна до Мельбурна и Сингапура. Вот только в отличие от описанных Булгаковым в "Беге" недовзрослых имперских интеллигентов и генералов, ему не приходило в голову долгими тропическими ночами вздыхать о "родных спрингфилдовских березках".

Хороший зубной врач нужен всем, всегда и везде; Ричард не бедствовал нигде. Миллионов не заработал, однако приличный капитал скопил. Сумму он не озвучил, но как-то обмолвился: "хватит и нам с женой на сытую старость, и детей в люди вывести".

В ответ мне пришлось выложить выдуманную, то есть официальную историю. А чтобы Ричард не сильно интересовался далеким прошлым, я нажимал на описание зубоврачебной бормашины, "придуманной" инженерами нашего Электрозавода специально для вождей мирового пролетариата. Благо, принцип работы обычного для XXI века турбинного наконечника мне, как всякому любознательному подростку, объяснили при лечении первого же кариеса.[1954]

[Закрыть] Приемы же работы и обстановка стоматологического кабинета врезались в память без дополнительной помощи.

Ричард выпытывал у меня подробности несколько дней, до самого Суэца. Я не отказывал, напротив, выдавал идеи и рисунки с энтузиазмом, точно так же, как недавно, в Москве, помогал Сергею Королеву. Ведь хорошие зубы нужны человечеству ничуть не меньше, чем ракеты.

Доброе дело не осталось безнаказанным. В порту греческих Салоник, перед финишным рывком в Константинополь, наш трамп на целый день встал к причалу по своим каботажным делам. Пока команда развлекалась такелажными работами, а кок закупал свежие продукты, Ричард успел добраться до остановившегося неподалеку советского парохода и закупить у капитана огромную кипу газет. У нас с Сашей случился праздник – прошлые три недели пролетели без единой новости из СССР. Это не учитывая того, что весь месяц перед отъездом, разрываясь между работой, доведением до ума изобретений и оформлением паспортов, я физически не успевал следить за прессой.

Развлечения хватило до самых Дарданелл. Нельзя сказать, что в страницах большевистских изданий появились какие-то свежие идеи, скорее наоборот – прошло серьезное углубление наметившегося ранее тренда. Редакторы и цензоры настойчиво и аккуратно гнали из медийного поля всякую политику. Центральные полосы посвящались исключительно достижениям народного хозяйства.

Не без лукавства, как водится. Крестьян, как класс, предпочитали просто не замечать. Вместо них о модных подсобных птичниках отчитывались московские гиганты индустрии. Питерские пролетарии строили коровники, а харьковские – свинарники. Донецкие шахтеры и металлурги напирали на выращивание кукурузы по новейшим заокеанским технологиям. Судя по бодрому тону и оптимизму, изголодавшиеся народные массы встречали новую политику партии с неподдельным восторгом.

В итоге, из всех газет я сумел выжать только одну новую стратегическую программу с кодовым названием "Жилье-1935". Лозунг к ней прилагался простейший: "Каждой семье – отдельную комнату". К вопросу конструкции человейников большевики подошли крайне просто, вернее сказать, индустриально. "Истинным хозяевам" огромной страны предлагался один-единственный тип дома, точнее – комплекс из трех фанерно-каркасно-керамзитных двухэтажных домов, соединенных посередине крытыми галереями. Крайние здания отводились под сто шестьдесят больших жилых комнат, центральное – под столовую, кухню, котельную, туалеты, душевые, прачечную, детский сад и прочие ясли.

Эдакая суперкоммуналка. Большой шаг назад и в сторону от нормального городского жилья, с другой стороны, по сравнению с деревенской избой, комфортабельный рай.

Представить, каково жить в подобной суперобщаге, я не успел.

– Посмотри! – вдруг подсунула мне разворот "Литературки" Александра.

Голос ее подозрительно дрожал, поэтому я сначала отставил на палубу стакан с вином, и лишь затем взял в руки газету.

– Ба! Да это фото нашего Электрозавода, – обрадовался я знакомому фасаду на фотографии. – Никак собрали рекордный урожай картошки?

– Ты читай!

– "Герои среди нас"… – начал я с заголовка. – Нет, не про картошку, больше смахивает на перевыполнение квартального плана.

– Ниже, – снова поторопила меня супруга.

– "Мне довелось хорошо знать Алексея"… – выхватил я фразу из первого абзаца. – "Он всегда вел своих товарищей вперед, к новым трудовым свершениям и победам. Он никогда не останавливался перед трудностями, как и положено настоящему коммунисту". – Что?! Откуда там моя фамилия?! Они там что, все дружно рыковкой ужрались?!

– Еще ниже!

– "Оказал неоценимую помощь в изобретении нового сорта трансформаторной стали, который назван "Алексий" в честь его имени, согласно единогласному решению трудового коллектива"… – выхватил я следующее предложение из текста. – "Был очень скромным, мы и подумать не могли, что по ночам он пишет роман о светлом коммунистическом будущем"… "очень удивились, когда узнали о решении Алексея уехать с женой за границу, но все стало ясно, когда мы узнали о его секретном правительственном задании"…

– Кокаин. Лучший в мире, колумбийский. От Пабло Эскобара.

Александра бесцеремонна перевернула газету и ткнула в фото на обороте:

– Тебе он никого не напоминает?

– Красный уголок, наш, цеховой… а вот бюста там не было. Погоди!

– Да-да. Твое лицо, не сомневайся.

– Бл.ть!

– Поздравляю, – ехидно хмыкнула Саша. – Тебя, кстати, наградили. Орденом Красной Звезды. Посмертно.

– Посмертно? За что?!

– За героизм, проявленный в ходе выполнении задания коммунистической партии. Иначе у нас не бывает.

– When I am dead, I hope it may be said: "His sins were scarlet, But his books were read", – продекламировал я заученную еще в камере Шпалерки благоглупость.[1955]

[Закрыть]

– Доктора не позвать? – вкрадчиво поинтересовалась в ответ Саша.

– Доктора не надо, а вот его дьявольская бормотуха нам явно не помешает.

– Ром у него в заначке, когда тебя резал, мне на два пальца налил. Хороший, барбадосский, сладкий такой.

– Попроси стаканчик? Побольше… пожалуйста!

В моих словах было больше шутки, чем реального желания нажраться, однако Саша приняла просьбу на полном серьезе. Отправилась в каюту к дрыхнувшему после обеда Ричарду, и скоро вернулась с початой бутылкой. А ближе к ночи, с помощью ричардовского giggle juice, буйной фантазии и разбросанных по тексту газетной статьи намеков, мы восстановили "полную картину" наказания невиновных и награждения непричастных.

Пока я высунувши язык бегал с оформлением загранпаспорта, Бабель таки издал отредактированного мной Хайнлайна. Свежеотпечатанная книга незамедлительно, через Кольцова, попала кому-то из кремлевских небожителей. Скорее всего к Бухарину, но нельзя исключать Рыкова или самого Сырцова. Главное, текст вождю… понравился! Так сильно понравился, что с олимпа Политбюро покатился категорический императив: автора во что бы то ни стало найти и наградить.

Из-за такой накладки остается только гадать, по какой причине за нами установили слежку на Октябрьском вокзале. Виноват ли в этом донос злодея-профорга, как я полагал ранее? Или у дуболомов из ГПУ не хватило интеллекта выделить из начальственного окрика "найти и наградить" последнее, а не первое слово? А может, боевики тегеранской резидентуры собирались всего лишь предложить мне вернуться в СССР – как уважаемому и популярному писателю? Хотя в последнее поверить совершенно невозможно: клетка нас ждала в любом случае. Стальная или золотая – не важно, тщательная проверка прошлого неизбежно закончилась бы расстрельным подвалом.

Успешный побег субъектов поиска из Тегерана поставил органы в совершенно идиотское положение. Автор так понравившейся вождю партии книги, как принято писать в советских газетах, "раскрыл свое гнилое нутро". Оказался контриком с поддельными документами, жестоким убийцей, и самое страшное: ренегатом, с потрохами продавшимся лживой западной демократии. Впору честно доложить "обнаруженные следствием факты"… да вот беда, настолько смелых чекистов попросту не нашлось. Зато товарищам достало фантазии на фабрикацию фейка. Меня задним числом зачислили в аппарат ГПУ, отправили на сказочное персидское спецзадание, и обрели великий подвиг, по результату – представили к правительственной награде. Для особой пикантности и достоверности выбили из актива Электрозавода признание трудовых заслуг. Причем выданная мне партийная рекомендация оказалась для фальсификаторов настоящим джек-потом.

Заграничной же агентуре спустили указание: любой ценой найти и уничтожить преступника с документами погибшего пролетарского писателя.

Мертвый герой удобнее живого.

Мы не станем разочаровывать комбинаторов. Умереть на бумаге – совсем не страшно.

8. Капитал не по Марксу, или торговля справа налево
Берлин, осень 1931 – весна 1932 (год и три месяца с р.н.м.)

Дородная тетка, за которой я стоял в очереди добрую четверть часа, наконец-то получила корреспонденцию и убрала свой затянутый в букле круп от древнего, затертого до блеска перила стойки.

– Bitte! – то ли поторопил, то ли поприветствовал меня усталый конторщик.

– Guten Tag, – я поспешно протянул ему аусвайс – серую, сложенную вдвое бумагу с фотографией и многочисленными идиотскими печатями.

Конторщик ткнул испачканным в чернилах ногтем в фамилию, подтянул уползшие к локтям нарукавники и направился к занимающей всю стену картотеке. Будет минут пять шариться по ящикам, а если письма до востребования для меня существуют – пойдет за ними куда-то за дверь, надо понимать, на склад.

Откроет шкаф со старым скелетом.

Два года, целых два года, а в памяти – как вчера. Прощальная ночь в Киле, сбитые в страсти простыни, жаркий шепот Марты: "я буду каждый день писать тебе". Мое лукавое, скрепленное объятиями и поцелуями согласие: "как доберусь до почты, тотчас отвечу".

Не сложилось. Подготовка к покушению на Сталина закрутила меня по Европе как канзасский ураган – домик баумовской Дороти; вырваться в почтовое отделение C14 на берлинскую Дрезденер-штрассе я не успел. Точнее, если не врать самому себе, не захотел. Не видел ни малейшего смысла строить сердечные планы, когда Троцкий дает всего лишь один шанс из трех за наше с Блюмкиным благополучное возвращение из СССР. Мрачный прогноз, однако поразительно верный: после успешного теракта застрелен как он сам, так и Блюмкин, то есть из троих подельников – остался я один.

Повезло, можно сказать. Дважды "погиб" в бою, от белогвардейцев получил монумент на могилу, от большевиков – посмертный орден. При этом жив, здоров, еще и отдохнул, совсем как на курорте.

Хотя слово "как" тут неуместно. Турция летом, пусть даже в 1931-м, и есть самый настоящий курорт. Конечно, не светские Канны, тем более, не сияющий огнями колоссальных отелей оллклюзив XXI века. Просто ленивая, сытая, спокойная страна – особенно если не забредать в трущобы. Днем мы валялись на пляжах Принкипо, брызгались в ласковом Мраморном море, пили вино и львиное молоко[1956]

[Закрыть] в местных ресторанчиках. По вечерам, когда спадала жара, Александра таскала меня по променаду, освоившись там с последними веяниями моды – учинила набег на бутики и лавчонки Константинополя. Шок и трепет; после тотального советского дефицита любящему мужу нелегко выжить в городе доступного изобилия.

Тогда же, легко и без проволочек, разрешился вопрос с документами. Свои, на имя Хорста Киркхмайера, я просто-напросто выкопал из тайника во дворе дома, в котором Лев Троцкий держал оборону против боевиков Сырцова; теперь там небольшой частный музей. Было смешно увидеть в числе экспонатов стол, за которым когда-то ужинал, стул, на котором сидел. Мороз продрал по коже при виде избитых пулями стен и ступеней лестницы на второй этаж. Витрина же с бумагами откровенно напугала – там, под стеклом, на самом видном месте, лежал накиданный когда-то мной эскиз мины и пояснения к нему. Шутки в сторону, образец почерка на такой улике – достаточный повод навсегда прекратить писать по-русски.

Александру удалось легализовать вполне официальным путем. Мы с ней заявились в германское консульство с жалостливым рассказом об украденных на рынке документах. Я размахивал своим рейхпаспортом с фейковой въездной визой, аусвайсом и магистратским брачным контрактом, Саша интеллигентно промокала платочком уголки глаз; обычное дело для любой эпохи. Моего свидетельства оказалось вполне достаточно, клерк без лишних вопросов содрал штраф за утерю и выписал временный проездной документ. При всей внешней неказистости – его вполне хватило для пересечения транзитных границ, таким образом, до Берлина мы доехали с полным комфортом.

…Скрип несмазанной петли оборвал воспоминания.

В руках вышедшего со склада конторщика – неотвратимая как смертный приговор охапка писем. Еще три шага, и будет поздно… прочь, прочь наваждение! Побывать на краю света и тьмы, пройти через тюрьму, лагерь, множество смертельных переделок, а тут… мои руки сами собой вцепились в перила, давя мальчишеское желание сбежать, спрятаться за незнанием от вороха непривычных полусемейных проблем. Нельзя терять лицо перед самим собой. Отыгрывать обязательства перед Мартой придется до конца.

Я стоически принял под счет письма, сдул пыль с американских штемпелей. Расплатился за хранение и позволил конторщику стянуть все конверты шпагатом в аккуратную пачку. Затем – пошел искать тихое место.

Свободная от мамашек с колясками скамья нашлась неподалеку, в Беклер-парке. Не меньше четверти часа я вдумчиво раскладывал конверты по датам. Первые три, самые пухлые, наверняка с борта трансатлантического "Альберта Баллина", там прощупывается множество листов и ворох чувств. Последнее, от июля прошлого года, совсем тонкое. Нью-йоркский почтмейстер погасил марку как раз в день уничтожения Сталина и рождения нового мира.

Читать переписку с начала или с конца? Странный вопрос! Я поднял июльский конверт и торопливо дернул край. Кружась как осенний лист, на колени скользнула фотография. Моя Марта. Она еще больше округлилась бюстом, то есть, согласно местным стереотипам, расцвела. Хотя осталась прежнему красива, этого не отнять.

На обороте скупые, ломающиеся строчки:

Верю, ты не сгинул в своей холодной России.

Я люблю тебя, но я вышла замуж. Прости.

Завтра мы уезжаем в Хьюстон.

P. S. Нашего сына я назвала Алексом

Сердце кольнула ревность и зависть. Кольнула резко, больно, но и только, чего-то подобного я всегда боялся и ждал. Уже не моя Марта – неимоверно практичная девочка, она все решила сама, за себя, за меня, за сына… щедрый прощальный подарок. Запутанный клубок житейских проблем развернулся в удобную для сматывания нить.

Разложенный на скамье пасьянс потерял всякий смыл. Было бы здорово устроиться у камина, в глубоком мягком кресле, со стаканчиком в руке, и неторопливо, по одному, кидать в жадное пламя письма. Пить сладкий ром и смотреть, как рассыпаются в пепле ставшие ненужными мечты, чувства, желания.

Жаль, нет в нашей арендованной квартирке камина, да и Александра, верно, не оценит мою ностальгию. Быстрыми движениями я с сгреб конверты в стопку, обвязал, надежно, крест-накрест. Подобрал булыжник, подсунул его под шпагат. До Ландвер-канала всего несколько шагов, миг, и тяжкий груз двух прошедших лет летит в в глубину. Вода смоет с бумаги чернила, растворит их в себе, вынесет в безбрежный мировой океан. И когда-нибудь их ничтожная частичка, верно, найдет Марту в далеком Хьюстоне.

Приподнял шляпу, культурно промокнул платком заливший лоб пот. Вроде сентябрь, жары уж нет в помине, и работа не тяжелая, однако в Хельсинки, на разгрузке баркасов с сахаром, я уставал куда как меньше! Ничего, – напомнил я себе, – от старого мира осталось немного. Вернулся к брошенной на скамье фотографии, вгляделся, стараясь запомнить облик той, кого, наверно, когда-то любил.

Кто красивее, Марта или Саша? Глупый детский вопрос, хотя… а ведь они чем-то похожи! Сменить прическу, подправить макияжем разрез глаз, сделать попухлее губы. Нет, вблизи не спутать, а вот издалека – вполне.

А если на маленькой фотографии?

– Б…ь! – выматерился я на весь парк.

Кто в замшелом мюнхенском паспортном столе будет сличать изображение с оригиналом?! Много ли деталей можно рассмотреть на подклеенном в личное дело выцветшем трехсантиметровом кусочке картона? Если заявиться к клерку под вечер, в пасмурный день, еще и улыбаться пошире, готов ставить сто против одного – Саша без труда получит чужой аусвайс, а чуть погодя – загранпаспорт.

Марта ушла – да здравствует Марта!

До снятой на Дублинер-штрассе квартиры я решил добираться без спешки, пешком. Не из желания оттянуть объяснения – своих приключений в Германии я от жены никогда не скрывал – скорее мне хотелось до конца разобраться в собственных чувствах. Благо, затянуть прогулку в Берлине несложно: пока нашел половинную бутылочку приглянувшегося Саше итальянского Recioto,[1957]

[Закрыть] пока выбрал годный треугольник сыра, пока дождался от кондитера свежей выпечки абрикосовых пирожных – день склонился к вечеру.

Нужный дом открылся в просветах рано пожелтевших листьев Английского парка. Уже неделю мы с Сашей в нем бытуем, а все равно, сколько вижу – столько удивляюсь, вспоминаю престижные новостройки России нулевых. Четыре высоких этажа под плоской крышей, добротный красный кирпич стен; глубокие угловые лоджии и смелые выступы балконов подчеркнуты широкими полосами белого и синего гипса. Самая маленькая квартира-полуторка, площадью сорок квадратных метров, если считать с кухней и ванной. В подвале – общая прачечная, в закрытом дворе оборудована недурная детская площадка с качелями, горками и лазалками. Сложно поверить, что проект застройки микрорайона разработан аж до Великой войны.

Место не дешевое, пусть не центр, зато недалеко от метро, всего несколько кварталов от станции Сииштрассе, конечной, следующей за Леопольдплац. При этом считается левым в политическом смысле – в основном тут живут профсоюзные функционеры и высококвалифицированные рабочие. Соседи подсмеиваются сами над собой, называют квартал "красным бонзенбургом", однако жилистая рука Великой депрессии дотянулась с противоположной стороны Атлантики – летом цены аренды обвалились чуть ли не вдвое. Мы сняли целую двушку за весьма умеренные шестьдесят марок в месяц.[1958]

[Закрыть]

– Почему так долго! – напустилась на меня с порога Саша.

– Вот, – я протянул ей извинительный пакет с продуктами. – Забежал в магазин по дороге.

– Ой, сладенькое, спасибо! – при виде знакомой этикетки жена мигом отбросила праведный гнев и потянулась к моим губам с коротким поцелуем.

– Там пирожные, не подави!

– Да они еще теплые!

– Абрикосовые, как ты люб…

– Вкусные, да?!

В интонации не вопрос, а целый вотум недоверия. Если муж, в кои-то веки, без подсказок и просьб позаботился о десерте – он наверняка виновен. Остается лишь установить, в чем именно, заодно – определить меру наказания. В случае сопротивления – применить ласковые пытки, в крайнем случае – оставить без ужина.

– Марта выскочила замуж в Штатах, – не стал запираться я. – Свалила из Нью-Йорка в Хьюстон.

– Давно?

– Больше года назад.

– Ну-у-у. Проходи, раз так!

Гримаса на лице супруги как у леди при виде попрошайки, но в глазах прыгают веселые всепрощающие бесенята. Воистину, легко отделался. Даже подозрительно легко.

– Черт побери! – спохватился я. – Забыл штопор купить, придется опять пробку внутрь пихать.

– Придется, но потом.

– В смысле?!

– Я их нашла!

– Кого?

– Ухажеров! – Саша выдержала полноформатную драматическую паузу, и лишь сполна насладившись видом моей вытянувшейся физиономии, рассмеялась: – Деньги, конечно! Тридцать процентов тебе хватит?

Сброшенные с ног ботинки полетели в один угол, шляпа – в другой.

– И ты до сих пор молчала?!

Успешный побег из СССР открыл мне глаза – жена отнюдь не мечтает о тихом буржуинском счастье. Скромная профессорская дочка, дитя старого мира, погибла полтора года назад в окрестностях города Глухова. Сегодняшней, заново родившейся в купе поезда Одесса – Москва Александрой движет мечта сделать наш новый мир лучше и, одновременно, желание отомстить большевикам. Чувства в своей первоначальной основе точь-в-точь похожие на мои собственные, но раз в десять более сильные, яркие и отчаянные. Она готова на полную ставку, а мне… остается только надеяться, что не придется "ждать в прихожей, когда упадет дверь".

Имеются и дополнительные издержки. К примеру, показать себя мельче или трусливее – значит потерять любимую навсегда. Однако ирония момента состоит в том, что для доказательства мужества здесь и сейчас не требуется нанизать на копье дракона или переплыть океан на крышке от рояля. Пафос упирается в презренный металл, героизм сводится к смешному – способности зарабатывать проклятые рейхсмарки, баксы, фунты, франки. Много и быстро, оставшаяся после всех авантюр двадцатка тысяч долларов выглядит откровенно смешно в сравнении с нашими бонапартовскими планами. Так что в спальню, превращенную в кабинет, я не бежал, а можно сказать летел.

Предвосхищая мои вопросы, Саша еще с порога махнула рукой в сторону светящегося под фотоувеличителем светового квадрата:

– Смотри сам!

– Steckdosenbefruchter![1959]

[Закрыть] – впопыхах, в полутьме от зашторенного окна, я едва не снес заваленный бобинами с пленками стол.

– Говорила тебе третьего дня, отодвинь к стене, – позлорадствовала мне в спину Саша.

– Завтра обязательно.

Как можно думать о подобных мелочах, когда перед глазами высветленная картинка чарта?! Ровная, как по линейке горизонтальная линия, провал на начале двадцатых, опять ровная, затем обрыв на начале тридцатых, и далее ломаными углами вниз, вниз и вниз до самого двухтысячного.

– Да это же… – начал я.

– Фунт стерлинга к золоту, – закончила за меня Саша.

– Когда?

– Через неделю, двадцать первого сентября объявят.

Я вскочил, облапил не успевшую увернуться жену, плотно прижал к груди и расцеловал.

– Ты мое чудо! Чуть-чуть не опоздали!

– Осторожнее! Не рви… пусти, сама расстегну…

Детали предстоящего обогащения мы сели разбирать на кухне часа через полтора – под вывезенным из Москвы образчиком луминизма, с вином и пирожными.

Всерьез, то есть по-настоящему, страдать от американской депрессии старый свет стал относительно недавно, массовые взаимные неплатежи начались не ранее лета 1931 года. Зато как! Весело, задорно, с огоньком – перефразируя классика, можно сказать: "призрак бродит по Европе – призрак дефолта". За какой-то месяц закрылись Данатбанк, Дармштадский и Дрезденский банки, Банк Бремена, и многие другие. Приостановились платежи, кредитование, выдача зарплаты. Повышение Рейхсбанком учетной ставки до семи процентов помогло слабо, до сих пор финансовая система Германии работает через пень-колоду, в полуручном режиме.

Страны поменьше и послабее, типа Румынии или Болгарии, в еще худшем положении, одна за другой приостанавливают обслуживание своих долгов, объявляют ограничения обмена валют на золото, взывают к патриотизму населения. Многие из тех, кто год назад потешался над банкротством СССР, сами сели в банкротскую лужу.

Можно без особого преувеличения сказать, что в старом свете осталось два материка стабильности, продолжающие менять бумажные деньги на драгоценный металл – государство-мировой банк Британия и государство-рантье Франция.[1960]

[Закрыть]  Меняют с ограничениями – только на целые слитки, с проволочками, отсекающими большую часть частных лиц, тем не менее, их положение считается незыблемым. И более чем обоснованно – обе страны всадили невероятные ресурсы в возврат золотого стандарта.[1961]

[Закрыть] Без послезнания невозможно вообразить, что они своими руками разрушат дело десятка лет.

Казалось бы, на таком фоне играть на бирже против фунта стерлинга легко и приятно. Есть всего один маленький нюанс: золотой фунт не торгуется против золота, золотого доллара или франка. Он – стандарт! Использовать же в качестве опоры иные валюты страшно – вдруг при крахе фунта они рухнут еще сильнее? То есть, занять и продать фунты на имеющиеся у меня доллары несложно, однако профит в тридцать процентов – обидно малый бонус для настолько убойного инсайда. Стыдно не удвоить, а то и не утроить стартовый капитал. А вот как именно это сделать… пришлось идти на крайние меры, то есть обратно к фотоувеличителю, штудировать учебники экономики XXI века. Не сразу, не быстро, но метод помог – ближе к полуночи у нас сложилась более-менее рабочая схема.

Утро следующего дня застало меня в отделении Рейхсбанка на Хаусвогтейплац. Снаружи – монументальное трехэтажное здание, украшенное колоннадой и античными барельефами, изнутри – никакой солидности. Длинный, уходящий куда-то за угол ряд окошечек с двухзначными номерами а-ля Сбербанк, серые уставшие клерки против мешкотных, подавленных депрессией обывателей. В прокуренном воздухе разлита боль, как будто тут не твердыня национальной экономики, а церковь в разгар чумного мора. Если не хуже – немцы перестали приносить в банки свои деньги, напротив, они приходят закрыть счет с последней сотней марок, справиться, осталось ли хоть что-то после выписанных бакалейщику или доктору чеков, вымолить ничтожный кредит.

Говорить о размещении депозита в центре Берлина не опасно, но неловко, совсем как о веселой пирушке у постели желудочно больного; с первых же слов я невольно перешел на полушепот:

– Мне бы… приобрести у вас надежные бумаги.

– Векселя? – клерк оторвал глаза от пересчета мелких банкнот. – Или облигации?

– Лишь бы в цене не падали…

Клерк понимающе закивал головой: тема обвала фондового рынка в 31-м году близка каждому, не потерял деньги лишь тот, кто их не имел вовсе.

– …и процент побольше, – поспешно добавил я второе желание, не столько нужное, сколько естественное для разыгрываемой роли.

– На какую сумму?

– Чуть более двадцати тысяч долларов.

– Ого-го!

Сумма далеко не фантастическая – примерно соответствует десяти миллионам рублей 2014 года. В доброе время с такими деньгами особого внимания в банке не сыскать, а тут – клерк ощупал внимательным взглядом мою шляпу с лентой модного цвета, новый пиджак, надолго задержался на портфеле из кожи крокодила. Так, верно, он добрался бы до ботинок, да помешала стойка. Колесики однорукого бандита в упертых в меня глазах крутанулись в комбинацию джек-пот, звякнули в лоток воображаемые монетки. Лицо растянула улыбка… всего на несколько секунд: жирные комиссионные не положены обычному операционисту.

– Вам следует обратиться к господину управляющему, – сухо проинформировал меня клерк. – Его кабинет в конце зала, направо.

– Спасибо, добрый человек, – поблагодарил я в ответ.

Мысли занимало другое – неужели можно вот так, запросто, попасть к управляющему Рейхсбанком Ялмару Шахту,[1962]

[Закрыть] автору преступной, но при этом гениальной комбинации с векселями МЕФО?[1963]

[Закрыть] Надежда продержалась недолго, ровно до скромной таблички на двери – в учебниках будущего века ни за что не напишут про обычного «управляющего залом». Секундой позже пришло понимание абсурдность самой идеи – увидеть легендарного немецкого главбанкира face-to-face, очевидно, ничуть не проще, чем встретить Германа Грефа в районном отделении Сбербанка.

– Мир справедлив, – наставительно отметил я сам для себя. – Клерк не получит комиссионных, я не увижу Шахта.

Постучался и не дожидаясь ответа толкнул дверь. Занимающий кабинет долговязый, похожий на перекормленного кузнечика молодой человек сосредоточенно крутил миниатюрную рукояточку Мерседеса. Не автомобиля, понятно, а арифмометра, но такого навороченного, что стоит десятка фордовских малолитражек. Пришлось обождать, зато после, переписав результат операции в журнал, молодой человек охотно отвлекся от своего важного дела и оказался необыкновенно любезен. Жаль только, заниматься моим вопросом по-существу не стал, ограничился ролью провожатого. Как я понял из его объяснений, солидным клиентам типа меня положена вип-переговорка и личный помощник, статус которого в рейхсбанковской иерархии повыше, чем у иного "управляющего".

От повышения класса сервиса я отказываться не стал. Уютно устроился в обитом сюжетной тканью кресле и собирался в полной мере насладиться – o tempora, o mores – видом раздавленной в пепельнице недокуренной сигары, когда в комнату просочился аромат дорого одеколона, за ним – улыбка, а следом и сам герр помощник. Оптимизм с его лица можно было соскребать ложкой и мазать на хлеб вместо маргарина.

Герр представился, доброжелательно потряс мою руку, и тут же метнулся к антикварным шкафам красного дерева, вытаскивать папки с проспектами. Не прошло и пары минут, как на месте пепельницы с сигарой раскинулся фулл-хауз из железных дорог востока и запада США, медных рудников Чили, шахт Рейна-Вестфалии, алмазов Южной Африки, судоверфей Круппа и прочих ценных бумаг. Двузначные купоны возбуждали алчность, качественная цветная полиграфия радовала глаз, ровные колонки цифр доказывали точность отчетов. Рейтинги от "Big Three" недвусмысленно намекали на полную безопасность инвестиций.