Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

– «Головокружение от успехов»? – на всякий случай уточнил я. И, спохватившись, добавил энтузиазма: – Очень, очень дельно написано!

– Вот и не надо паниковать! Великие дела, знаешь ли, завсегда через грязь и кровь идут, однако партия во всем разберется, да что там – уже разобралась. Нет ничего страшного, наоборот, даже в плохом можно хорошее сыскать, вот, к примеру, третьего дня нарком земледелия товарищ Чернов писал в газете, что впервые за всю свою тяжкую историю русский крестьянин поел мяса досыта.

– Ну если сам нарком… – Я постарался, чтобы сарказм не просочился в мои слова, но получилось плохо.

К счастью, Бабель был совсем не в том состоянии, чтобы обращать внимание на интонацию. По крайней мере, прощался со мной он очень тепло, с объятиями и многословными приглашениями на ипподром, где он обещал рассказать о лошадях все-все и даже познакомить с жокеями, если, разумеется, я надумаю поставить червонец-другой.

Я возвращался в купе не торопясь, чуть пошатываясь от выпитого. И в железнодорожной полифонии многочисленных стрелочных переходов удаляющегося Киева вместо успокаивающего «чучу-чу-чух, чучу-чу-чух» тяжелых двухосных тележек СВПС мне вновь послышалось звонкое барабанное «та-та-та, та-та-та» старого трехосного вагона. Совсем как два года назад…

Глава 6
Сильные умирают первыми

Кемперпункт, зима 1928 года

(28 месяцев до рождения нового мира)

Выгружали наш этап весело и без затей.

Просто выгоняли вагон за вагоном на заснеженную вырубку железнодорожного тупика где-то за Кемью и выстраивали в колонну по пять человек в ряд. Мешкающих подгоняли разухабистым матом и пинками, с особым шиком напирая на присказку «Здесь вам власть не советская – здесь власть соловецкая».

Первый раз проявление местного юмора меня рассмешило, я даже пробормотал вполголоса:

– Хрен редьки не слаще.

Однако после многократного повторения охраной фраза заиграла всей полусотней оттенков черного.

Именно с ней на губах конвоир мог легко влепить тяжелым, обутым в калошу валенком в лицо упавшему, отобрать чемодан, раскидать его содержимое по снегу или содрать приглянувшуюся шапку. Скорее всего, мог и убить любого, но до этого не дошло: все ж красноармейцы – не чекисты.

Напротив, они позволили тем каторжанам, кто послабее, сложить тяжелые баулы в приданные сани – к заболевшим и умершим в дороге, не мешкая всех пересчитали пятерками и повели, то и дело беззлобно покрикивая извечное: «Подтянись, шире шаг!»

Много времени дорога не заняла.

Уже километров через пять я увидел высокий забор и вышки часовых, а еще чуть погодя утоптанная дорога уперлась в громадные ворота, над которыми чернели казенные буквы: УСЛОН. Чуть ниже аббревиатура раскрывалась точнее – «Кемский распределительный пункт».

Притихла даже вечно задиристая и бодрящаяся шпана.

«Неужели они боятся?» – мелькнула у меня мысль.

– Abandon all hope, ye who enter here, – продекламировал идущий рядом Михаил Федорович и добавил с напускной бравадой: – Не дрейфь, парень! Мы еще проверим, жаркие ли угольки в этом аду!

Внутри лагеря нас выстроили на «Невском проспекте» – начинавшемся прямо от ворот широком, зачищенном от снега до досок проходе между бараками.

На смотрины к уставшему, голодному и растрепанному этапу со всех щелей потянулись надсмотрщики-капо, скоро их набралось десятка три. С палками-дрынами в руках, в самой разнообразной одежде, они имели только один отличительный признак правящего класса – клочок ленты малинового цвета на шапке или в петлицах. Буквально каждый из них изощрялся перед коллегами в лужености глотки и грязи мата.

Кульминация не заставила себя долго ждать. Вдруг сразу несколько бешеных церберов, явно пародируя белогвардейские порядки, приложили руки к шапкам, вытянулись и заорали исступленными голосами:

– Смирно! Товарищ командир!

Во всей красе чекисткой черной кожи, но со стеком в руке к нам шествовал вожак, не к ночи помянутый товарищ Курилко, один из всего лишь трех, как я потом узнал, «вольных» управляющих Соловками.

– На хрена вы этот сброд сюда притащили?! – заорал он на конвоиров, гримасничая, будто от острой зубной боли. – Промуштровать на хрен, да чтоб дым валил у них из ушей!

Ответа от подчиненных, впрочем, он дожидаться не стал, а тут же перешел к прямому руководству процессом.

– Воры, шаг вперед! Проститутки, два шага вперед! Спекулянты – три, попы – четыре! Контрики – пять! Кто второй раз на Соловках – шаг в сторону!

Свитские немедленно развили инициативу начальства: резким голосом, кипятясь непонятной злобой, они принялся обучать нашу пеструю толпу военному строю, пересыпая команды потоками грязной брани.

Дико было видеть, как священники в рясах, престарелые монахи или почтенные ученые мужи наравне с крестьянами вертятся в строю сотни раз направо-налево и кричат идиотское «здра!» под команды и зуботычины горланов-изуверов.

Об ослабевших или осмеливавшихся роптать товарищ Курилко, так и не доверивший сложнейший процесс воспитания подчиненным, заботился лично и с удовольствием.

– Этого в карцер. Чтоб с поддувалом ну встать, сука! Живо на Луну без шмоток полетишь!.. Тащите на валун сволочь! Будет стоять до отбоя!..

Только часа через четыре куда-то увели урок и проституток, остатки же этапа запихнули в ближайший барак.

Но вместо дезинфекции, карантина и хоть какого-то отдыха мы попали под натуральный обстрел вшами.

Полуголая шпана куражилась с огоньком, со всех сторон летели злые шутки, подначки, толчки и удары. Растерявшихся мгновенно лишали вещей, а то и частей одежды. Конвой, уже не солдаты, а местные надсмотрщики, ржал снаружи.

Выждав четверть часа, нас вывели обратно на мороз и погнали заполнять глупые анкеты.

Канцелярист-делопут, хоть и сам из каторжников, со старательной издевкой тянул время с помощью кустарных чернил – он понемногу выковыривал из химического карандаша кусочки грифеля, растирал их между голышами и засыпал в чернильницу с отбитыми гранями, попутно добавляя по несколько капель кипятка.

Сразу после забавы с бумажками выяснилось, что торопиться с оформлением на самом-то деле категорически не стоило, а нелестные эпитеты в адрес садиста-делопута – глупое лагерное невежество. Весь этап погнали бегом к заводу-лесопилке перетаскивать бревна из штабеля на производство поближе к пилораме под ругань десятника: «Кубики! Кубики давай, контра!» Здоровые и больные, старые и молодые – тут различий нет, работай до изнеможения.

Самое трудное – носить…

Кряжи под два метра длиной и толщиной в двадцать – тридцать сантиметров принято таскать в одиночку. Свежая древесина точно налита свинцом, с земли на плечо просто не поднять, помогают другие каторжане, кто послабее.

С непривычки кажется: еще одна пробежка – и все, упасть-умереть-уснуть. Но постепенно взращенные на спортивных тренажерах двадцать первого века мышцы очнулись от тюремной спячки, и стало заметно легче. Сменить антураж, одежду, добавить хорошей белковой еды – и все будет как на лыжне, когда бегущий рядом тренер бодрит перед уходом на следующий круг: «А ну, лодырь, работай давай, всего пять секунд везешь! Терпи, Лешка, держи темп!»

Тем не менее спустившуюся на лагерь темноту даже я принял как избавление, последние часы молодым и сильным пришлось вытягивать работу «за себя и за того парня», то есть за старого попа, не отпускающего руку от сердца полковника или жирного бухгалтера. Попробуй откажись – спрос идет со всего десятка, и надсмотрщик прекрасно понимает, с кого еще можно чего-то стребовать, а кого дешевле оставить в покое. Откровенно живодерская логика в перспективе нескольких месяцев, потому как обед из варева на заплесневелых тресковых головах и горсти просяной каши со следами подсолнечного масла наглядно показал: никто не даст мне ни одной лишней ложки за большую работу.

Увы крепким и сильным! Лагерь живет одним днем, результат нужен исключительно здесь и сейчас. «Завтра» может не случиться вообще.

Собственно, пайка хоть и отвратительна, но не так и скудна, протянуть на ней до весны и открытия навигации на Соловки можно без катастрофического ущерба здоровью. Однако карьера работяги-коня из оруэлловского «Скотного двора» почему-то меня не вдохновила. И главное, на проклятых островах – тоже не санаторий с усиленным питанием. Скорее уж наоборот. Прав, ей-ей, как же был прав Князь Гвидон, когда настойчиво предостерегал меня от общих работ.

Жилой барак, в который распределили меня для поселения, не поражал воображения. Можно сказать – то же самое, что и вагон, только вход не с торца, а через коридорчик-тамбур посередине, да еще раз в пять длиннее, вдвое шире, а сплошные, полные людей нары тянутся не в три, а в два ряда. Несмотря на мороз, дверь распахнута настежь, однако дышать совершенно нечем. Тошнотворное амбре застарелого пота, гниющих ран и мозолей, кислых, волглых тряпок, вонь от полупереваренной трески, мерзкий махорочный дым… Все смешалось в липкий туман, сквозь который с трудом пробивался свет пары слабеньких электрических лампочек. Последнее достижение цивилизации пользуется популярностью, вокруг толпятся голые зэка с бельем в руках – не иначе выискивают вшей, чтобы кинуть их в горящий зев железной бочки-печки.

Удивительное дело, но местные начальники вплоть до командира барака, или как тут принято говорить – роты, далеко от коллектива не отрываются. Спят себе в торце, щелеватая перегородка из горбыля да без двери – вот вся их защита от мести арестантов, которых они всего лишь час назад подгоняли более чем реальными угрозами.

– Издевались еще, сволочи проклятые, к вшивым засунули! – чуть слышно пробормотал я сквозь стиснутые зубы.

На секунду представил себе возмездие в виде банки отборных паразитов, незаметно закинутой в командирское отделение, и с недоумением понял, что данный жестокий теракт ничуть не умнее или серьезнее подкладывания кнопки на стул учительницы. Иначе говоря, то, что недавно казалось мне смертельной обидой, невыносимым надругательством над скудными арестантскими правами, по местным понятиям тянет лишь на безобидную шутку с новичками.

А свирепые надсмотрщики суть заложники заведенной сверху системы. Сумевшие встроиться в чекистскую вертикаль изворотливые добряки-циники или до бесчеловечности злые твари, реально готовые убивать за любую мелочь… Но при этом все равно свои, родные!

Почему? Как произошла метаморфоза?

В Шпалерке ситуация выглядела предельно просто. Есть мы – есть они. С одной стороны решетки – надзиратели и чекисты, с другой – их жертвы, попавшие в жернова следствия за какую-нибудь чепуху, а то и совсем случайно…

Сбивая с мысли, над лагерем забился нервный дребезг рынды – подвешенного на цепи куска рельса. Тут же усталое бормотание барака нарушилось диким исступленным ревом выскочившего на середину командира роты:

– На поверку становись!

Бедные мои барабанные перепонки!

С нар нехотя полезли арестанты. Никто не торопился, не иначе старожилы привыкли к накачке децибелами до полной нечувствительности.

– Кого [нецензурно] специально просить надо? Выгоню к [нецензурно] снег жрать, вши тифозные! – Начальник не скупился на посулы для поднадзорного стада. – Пасть [нецензурно] захлопнули! Улыбочку на морды [нецензурно] и стоять смирно, раз попали в лагерь особого [нецензурно] назначения! – И особо выделил высоким, едва не сорвавшимся на сипение голосом: – Невиновных тут [нецензурно] нет!

Где-то я это уже слышал…

Ведь это Высоцкий те же слова рявкнул в «Месте встречи» от имени Глеба Жеглова! Великий артист сделал все так мощно и убедительно, что я не раз вспоминал фильм в тюрьме, надеялся, дурак, что «там» во всем разберутся и обязательно выпустят меня на волю, как выпустили ложно обвиненного в убийстве старого микробиолога.

Весь сюжет фильма вдруг перетряхнулся в моей голове. Блестящий ум, бескорыстие и отчаянная смелость – все это, безусловно, важно, но… Но совершенно недостаточно для настоящего человека.

– Глебушка, а ведь ты бы тут к месту пришелся! – пробормотал я.

Ведь не кто иной, а именно Жеглов, по существу, является тем самым сталинским палачом. Для него не существует ценности человеческой жизни, свободы, переживаний.

Да что там…

Совсем скоро на СССР накатит волна чудовищных репрессий, где именно Жегловы отличатся неслыханными злоупотреблениями! Всякое отсутствие моральных сомнений делает таких страшным орудием в руках обезумевших вождей.

Нет невиновных…

Какая сволочь вознесла эту глупость в ранг безусловной аксиомы?!

Да тут едва ли не все – от последних беспризорников до высших иерархов церкви – сосланы во внесудебном порядке! То есть постановлением коллегии или совещания при ОГПУ, местной тройки по борьбе с контрреволюцией или прочим особым порядком.

Хорошо смотреть в кино, как благородный мент хватает в трамвае или на малине щипачей, катал, дешевых хипесниц, затем на основании подозрений как «социально опасным» выписывает им сорок девятую статью старого УК. Попробуй поспорь с правилом «вор должен сидеть в тюрьме», ведь добропорядочным гражданам нужно лишь радоваться быстрому и недорогому способу избавить общество от грязи…

Вот только откуда в Шпалерке и на Соловках столько священников, ученых, студентов, офицеров?

Почему это стало нормой в Советской республике?

Хотя зачем задавать самому себе глупые вопросы: там, где нет справедливых судов, нет и государства. Вместо них мафия или, что еще хуже, правоохранители в законе, для которых на самом деле нет невиновных!

Ругал под водочку секретаря партячейки? Занимаешь шикарную квартиру? Десять лет назад воевал в белой армии, получив амнистию? Не справился с повышенными обязательствами к Первомаю? Жена красавица? Загубил по безграмотности импортный станок в попытке вытянуть безумный план? Обещал по пьяни вырыть тоннель из Ленинграда в Москву и заложить бомбу под Мавзолей?

Да какая разница!

Для таких, как Жеглов, все годится – даже оруэлловское мыслепреступление, лишь бы шло в строку с личным чувством справедливости.

Меня, как новенького, старожилы-каторжане уже десяток раз успели спросить: «Что слышно в Петрограде об изменении Уголовного кодекса?» С ума можно сойти…

Это не основная, а реально единственная тема, которая интересует людей, осужденных без суда, одним желанием гэпэушного клерка в чине младшего офицера!

Смешно, аж плакать хочется…

Как, ну как может изменить положение зэка новая комбинация букв на бумаге?

Однако прямо тут, сейчас грязная, обросшая бородами и паразитами без вины виноватая толпа искренне принимает шулерскую игру!

Почему люди не осознают, что тем самым они соглашаются считать себя реальными преступниками, но уже перед законами государства, а не прихотью мелких винтиков в машине ГПУ?

Что это? Некая психическая болезнь – лагерная форма стокгольмского синдрома? Дьявольская самозащита сознания, отказывающегося терпеть дикие лишения «совсем ни за что»? Или все же вбитая глубоко в подкорку идея самопожертвования ради великой цели?

Как там в непонятно рифмованном, но запавшем в память стихотворении еще живого и успешного Багрицкого?

 
Мы – ржавые листья на ржавых дубах…
Чуть ветер, чуть север – и мы облетаем.
Чей путь мы собою теперь устилаем?
Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?
По странной прихоти воображения в моей голове закружились совершенно не подходящие к ситуации образы полуголых папуасов, выплетающих из веток модели самолетов и гарнитуры раций – в попытках привлечь с неба крылатые машины «белых людей» с вкусной едой и бусами.
 

Казалось, я вплотную подошел к решению главной головоломки советской истории, но…

Поверка ворвалась неожиданно и удивительно нелепо в виде нескольких человек в заношенных кожанках, разнокалиберных фуражках, с дубинками вместо шашек и шпорами, звенящими на каждом шаге.

Дежурный по роте подскочил с рапортом, вместе они пересчитали ряды.

После очередной порции мата – долгожданный отбой на узенькой полоске дощатых нар.

Через несколько минут барак спал. Переплетясь сто лет немытыми телами, на боку – иначе нет места, задыхаясь от духоты и вони, со стонами и вскриками, каторжане получали свой законный отдых…

Проснулся я от хлесткого удара по ребрам. Не разобравшись толком, вылез в проход в готовности защищать авторитет и шмотки, но наткнулся только на безобидного с виду парня в клоунских ботинках – футбольных бутсах? – из отсутствующих носков которых торчали подобия гигантских груш, набитых бумагой. Пока я продирал глаза, он неторопливо прохромал мимо с безразличным видом.

«Если не он, то кто? – спросил я себя, потирая бок. Заглянул под нары и тут же ответил: – Чертовы доски!»

Набросанный кое-как на каркас горбыль играл под шевелящейся людской массой самым непредсказуемым образом. Но это полбеды, куда страшнее оказались вереницы клопов, ползающие тут и там, как муравьи по стволу полюбившегося дерева.

Сон как рукой сняло.

От вчерашней ударной работы мышцы ломило, как на первое утро спортивных сборов, однако именно от усталости организм успел восстановиться. Сейчас бы хороший завтрак, эдак тысячи на полторы калорий, и можно опять на лыжню, пробежать километров тридцать до обеда.

От накативших воспоминаний я вскинул руки вверх и с наслаждением потянулся.

Сколько сейчас времени, черт возьми?

Вопрос далеко не праздный – часы в лагере относятся к строго запрещенным предметам. Говорят, по ним можно определить стороны света при побеге. Идея бредовая, с такой же точностью можно ориентироваться по солнцу или даже мху на пнях. Скорее администрация таким образом борется с малейшей возможностью проявить собственную организованность в противовес заданному рындой и охраной ритму жизни.

Впрочем, сколько бы ни было, но топтаться без дела в проходе глупо – соседи не замедлят подумать нехорошее. Поэтому я не стал мешкать, а поплелся вслед за разбудившим меня парнем.

Против ожиданий входная дверь в барак оказалась заперта снаружи, зато в тамбуре стояла бадья для нечистот, в которую одновременно справляли малую нужду двое каторжан. Один из них, судя по всему из соседней секции, ухмыльнулся в пародии на приветствие и, не отрываясь от процесса, подвинулся чуть в сторону – освобождая место еще и для меня.

Ох, где же ты – комфортабельная, щадящая интеллигентское самолюбие Шпалерка!

– Долго еще дрыхнуть можно? – спросил я, пытаясь отвлечься от миазмов булькающей жижи.

– Мало, – лениво отозвался обладатель клоунских ботинок.

Оправившись, он перешел к короткому ряду умывальников с жестяными сосками – плескать в лицо водой, я же заторопился следом в попытке вызнать побольше особенностей местной жизни.

– Посвятишь в местные расклады? – И посулил, не заметив особой заинтересованности: – Махры отсыплю.

– Годится, – заметно повеселел немногословный собеседник.

Ну еще бы!..

Махорка – чуть ли не главная тюремная валюта. Невыносима жизнь курильщика, ведь за маленький пакетик, эквивалент трех-четырех пачек сигарет, можно легко отдать крепкие ботинки.

Мне же, как жертве пропаганды здорового образа жизни двадцать первого века, не приходилось заботиться о сей пагубной привычке. Более того, в Шпалерке удалось немного отложить на будущее с обмена на пророщенные пшеничные зерна. Теперь пришла пора тратить стратегический запас.

Добрая щепотка табака прекрасно развязала язык соседа по нарам. По результатам подробного ликбеза – кто есть кто из командиров и где легко работать, а где совсем пропадать – новостей получилось ровно две. Хорошая: в лагере действительно можно жить припеваючи и бояться только эпидемии. Плохая: можно-то можно, но только не мне.

Причина фундаментальна и зрима – на глубоко капиталистический базис лагерного быта большевики напялили, примерно как сову на глобус, социалистическую, а проще говоря, бандитскую идею.

То есть покупается тут буквально все. За наличные рубли можно хоть каждый день отовариваться в коммерческой лавке, в том числе и деликатесами: там не переводится вино, конфеты, сыр, сало и ветчина, а в сезон – свежие овощи, фрукты, даже арбузы. Специальная кустарно-художественная мастерская снабжает каторжан скобяной и бытовой мелочовкой. На самих же проклятых островах прекрасно работает ресторан, в котором играет оркестр, а девушки-официантки из женбарака принимают заказы на шампанское с икрой. Спать на общих нарах и вкалывать на лесоповале тоже не обязательно – для солидных господ достаточно теплых местечек в администрации.

А если денег реально много – причем не в Советской республике, где их можно легко конфисковать, а где-нибудь у любящих родственников в Париже, – гуляй себе в шубе на лисьем меху с бобровыми воротником, катайся на лодке с оркестром по знаменитым соловецким озерам и каналам. Или работай в свое удовольствие в биосаду, как это делает, к примеру, какой-то бразильский плантатор с любимой княжной-женой.

Последний случай, кстати сказать, проходит как главная соловецкая достопримечательность. Эдакий побег из Шоушенка наоборот – дипломатический паспорт не спас пылкого кабальеро в Петрограде, когда он решил найти мать супруги, не успевшую сбежать от диктатуры пролетариата. Зато на Соловках песо-реалы помогают жить в отдельной теплой келье да наблюдать за экзотическими зверушками, спокойно попивая кофе в романтических белых штанах и широкополой шляпе.

Собственно, в подобной гэпэушно-рыночной идее исправительного труда есть только одна отличная от нормальной жизни черта – работа каторжников полностью бесплатная.

Ходят слухи, что на карманные расходы занятых на тяжелых работах зэка Москва отпускает аж тридцать пять копеек в день, однако эти гроши до Кемперпункта не доходят, расходятся в Москве.

Таким образом, единственным источником ассигнаций являются посылки с воли, которые, по старой имперской традиции, доходят сюда даже из-за границы и выдаются хоть с жестким досмотром, но честно и без изъятий.

Удастся ли существовать в лагере по-социалистически? То есть ломать хребет и прочие части организма совсем без денег, но за жратву и койку? Прикинуть несложно.

Местную еду условно можно разделить на гарантированные «наркомовские и «котел».

Первое – в основном хлеб из лагерной пекарни, его выдают в рабочих ротах по полтора фунта в день, иначе говоря, по шестьсот грамм. Изящные формовые булки остались в столичном прошлом, тут в ходу бесформенные ломти гигантских, плохо пропеченных караваев, хотя суть от этого меняется мало. В довесок идет несколько чайных ложек жидкого сахара, тюлений жир, чай. На лесоповале норма вырастает до трех фунтов, у штрафников, соответственно, снижается до фунта. Горячее котловое питание положено два раза в день, на него выделяются крупы, овощи, рыба и мясо. Гм… Тресковые головы в баланде я уже встречал, так вот, оказывается, еще бывают селедочные. Мясо же, как мне рассказал сосед, увидеть можно только на тяжелых работах, и то далеко не везде.

Если смотреть на цифры из теплого начальственного кресла – вроде как выжить можно, благо на центрокухне работают исключительно священники, а они тут – в отличие от двадцать первого века – в воровстве и аферах не замечены. Однако на практике любая неприятность ставит зэка, не обеспеченного посылками с воли, на край вечно разверзнутой братской могилы.

Малейшая травма, болезнь, любая неспособность работать в лошадином темпе десять-двенадцать часов в сутки – получи на день лишь фунт хлеба да обходись без вечерней баланды и каши. Или тривиальная кража выданного на пять дней пайка – обычное дело даже при хорошем дневальном. Износ, потеря, воровство одежды – результат ничуть не лучше, потому как обмундирование выдают исключительно на тяжелых работах. Блатной закон не знает сострадания: проиграл – плати. Не знает пощады и ГПУ: остался голый – мерзни, лишился хлеба – голодай, ослабел – умри.

Можно ли как-то обмануть фундаментально недостаточную систему?

Безусловно – есть же священный блат!

Оказывается, общие бараки и физическая работа – в основном удел бытовиков, мещан, рабочих, крестьян и даже мелкой шпаны. Тогда как контрреволюционеры из бывших чиновников, директоров или ученых, сумевших выжить в неразберихе этапа и первых недель пересылки, реально руководят всеми службами, конторами и производствами.

Надсмотрщики попросту опасаются каэров!

К примеру, если у последнего из сучкорубов на носу очки, а словарный запас говорит как минимум о гимназии – его никто не тронет и пальцем, лучше пристрелят или дадут спокойно замерзнуть. Логику понять несложно – сегодня это бесполезный и бессильный старик, а завтра он встретит приятеля из университета, начальника из наркомата и внезапно окажется почти на самом верху лагерной иерархии.

Таким образом, достаточно найти успевшего хорошо устроиться коллегу, одноклассника, соседа, друга семьи и мне обеспечено теплое местечко табельщика или счетовода. Кормежка будет хоть из стандартного пайка, но – что принципиально важно! – из отдельного котла, работа легкая, в тепле и без надрывной траты калорий. Заболеешь – свои прикроют, украдут необходимое и ссудят или подарят.

Очень жаль, что все, кого я знал, остались чуть ли не в сотне лет впереди.

Наряды среди новеньких распределяли с фантазией.

Для начала рукраб устроил открытый аукцион, и первым предметом торга стала вечная халтура по доставке воды из Кеми на Попов остров посредством пары телег с цистернами. Работа ведрами, пусть даже на морозе, – это тебе не баланы из болота тягать, да еще постоянно «за колючкой», в дороге, значит, можно брать мелкие поручения. Такую возможность надо ценить! И лот ушел на троих, в складчину, всего за сто пятьдесят рублей.

Второй бид судьба не иначе как создавала для меня – помощник электромонтера! Я попробовал было биться, уговорившись занять у Михаила Федоровича его последние два червонца, да куда там – какой-то бывший офицеришка сумел выложить за уникальное местечко восемьдесят пять целковых.

Последними, уже без торга, в продажу пошли выходные дни – всего-то по три рубля, семидневка с хорошей скидкой за опт, то есть по червонцу.

Впахивать на лесоповале предлагалось уже совершенно бесплатно. Хотя после короткого рекламного рассказа о повышенном пайке, новых теплых бараках на лесных командировках и шансе после начала навигации остаться на материке желающих попасть «на тяжелые» оказалось заметно больше, чем требовалось. Отбирали только сильных, молодых да с короткими сроками. Надеюсь, кому-то из них повезет и обещания окажутся правдой, тогда как от обладателя клоунских ботинок я уже знал, что такое, конечно, бывает… Но очень редко. В первые же три месяца большинство просто перегорит на невыносимо тяжелой работе, померзнет в щелеватых, сляпанных на скорую руку сараях и будет выкинуто начальниками как бесполезный мусор на Соловки, доживать в слабосилке до следующей смертельной зимы.

Следующая вакансия в исполнении кривляющегося распорядителя бала звучала диковато:

– Мусор таскать! Лошадь и помощника предоставляет администрация!

Не знаю точно, почему я сделал шаг вперед, не убоявшись откровенно подлой работы. Возможно, выстрелила давно лелеемая ассоциативная цепочка: лошадь – конский волос – леска – рыбалка – побег. Но скорее я подсознательно понял: список реальных задач на сегодня и ближайшее будущее фактически завершен. В такой ситуации не распределенный по нормальным местам интеллигентский балласт – пусть пока еще достаточно импозантный и сытый на вид – однозначно и бесповоротно превращается в группу риска. Не зря сосед особо предупреждал о «приучении к свободному труду»… Зимой, когда делать нечего, на выручку организаторам каторги идут специально изобретенные издевательства, такие как перемещение штабелей бревен и досок с места на место или вычерпывание моря ведрами. Лишние люди, по сути, и соответствующее питание и отношение.

Между тем рукраб посмотрел на меня странно-оценивающе, но возражать не стал, только пробормотал:

– Хиловат, но, поди, не сдохнет до весны… – И уже в полный голос гаркнул: – Че вылупился? Назвался, быстро!

«Во что я только ввязался!» – мелькнула в моей голове паническая мысль, но отступать было поздно.

– Обухов! – отрапортовал я и поспешно попятился в злорадно улыбающийся чужой беде строй.

– Кто еще безработный? Радуйтесь, сволочи, [нецензурно] на благоустройстве! – подтвердил мои мысли нарядчик. – А ну, шаг вперед! Слева направо, фамилия!

После краткой финишной переклички я ожидал окончания затянувшегося чуть не до обеда спектакля. Но нет, самую интересную часть организаторы приберегли напоследок: распределение вакансий в женской части дружного каторжного коллектива, как минимум половину которого составляют подруги и подельницы уголовников.

Хит сезона – домработница-кухарка для доблестных бойцов-красноармейцев! Потребность – двадцать человек! Подвох, по многочисленным грязным намекам, очевиден даже мне: главной обязанностью женщин станет отнюдь не приготовление еды, но самый тривиальный интим.

«Неужто силком в проститутки загонять прямо тут будут?» – мелькнула обескураживающая мысль.

Подтверждая опасения, истошный крик бабского скандала взорвал угрюмую воркотню строя, но скоро я едва мог сдержать удивление: получить ценную работу в должности проститутки не кинулись только старухи – все равно не возьмут. В стороне осталась лишь жалкая кучка охреневших от прямоты посыла каэрок.

– Жизнь их уже снасильничала, солдатики не добьют, – тихо заметил мне в ухо Михаил Федорович. – Поверь, не страшно бытовать подобным образом после воровской малины или рабочего барака… Тепло и сытно. Еще, глядишь, детишек приживут да замуж выскочат.

Отбор затянулся без малого на час…

Охрана без всякого стеснения лапала кандидаток, впрочем, в стремлении попасть в личные кухарки они были и сами не прочь потрясти вислыми сиськами или толстой задницей в куче грязных тряпок. Надсмотрщики наперебой хвастались, демонстрируя изголодавшимся мужикам особо симпатичные и наименее потасканные жизнью экземпляры особей женского пола.

И надо сказать, что многим из каторжан процесс явно нравился: видать, не прививают особой стыдливости семейные бараки, где в порядке вещей заниматься любовью за ситцевой занавесочкой.

Меня же подобный первобытнообщинный эротизм скорее смешил – как чуть ли не первое развлечение за год заключения.

Наконец скороспелых подруг красноармейцев построили в короткую колонну и увели от – а вернее, для – греха прочь из лагеря. Остались лишь будущие прачки – иных вариантов местное штатное расписание на зиму не предусматривало.

Под самое закрытие утренней линейки пожаловал самолично товарищ Курилко со свитой. С довольной мордой выслушал десяток «здра!», прошелся туда-обратно вдоль строя, вглядываясь в лица и задумчиво похлопывая стеком по белому голенищу шикарных бурок.