Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Соавторы: Эльхан Аскеров,Сергей Кириллов,Евгений Фарнак
сообщить о нарушении

Текущая страница: 303 (всего у книги 342 страниц)

– Такого человека? На! Да не бомба, держи товарищ Бабель, не урони! Вслух читай! Я специально, еще в Берлине подготовил файлик на всякий случай… да как раз на такой. Картинку смотри, вот тут расклад по датам гибели участников следующего семнадцатого съезда… Съезда расстрелянных. Вам понравится, ей-ей! Кстати, Исаак Эммануилович, вас этот «самый нужный стране человек» поставит к стенке в сороковом. В предисловие к «Конармии» написано было, иначе я бы не запомнил. А тебя, товарищ Кольцов, скорее всего шлепнут в тридцать седьмом, как всех, зароют на «Коммунарке» в общей траншее[1871]

[Закрыть]. Точнее не знаю, извини, не оставил ты глубокого следа в истории. Просто в моем мире этот проклятый год вообще мало кто из партийных прихлебателей пережил. Хотя и в самой партии из старой гвардии разве что Молотов с Калининым уцелели. Наверно потому что Сталин их жен[1872]

[Закрыть] как последних шмар протащил через лагеря. А свою Наденьку ваш разлюбезный генсек то ли убил, то ли до самоубийства довел. Совсем скоро, между прочим, в тридцать втором. Но это еще цветочки, погодите, я вам покажу ягодки, орегонские фото некой Крис Эванс,[1873]

[Закрыть] дочки Светланы Аллилуевой!

Для ускорения процесса познания мне пришлось самому возить пальцем по экрану смартфона. И тут Кольцов внезапно взметнулся с табурета:

– Чертов гипнотизер! – закричал он, врезаясь в меня плечом. – Бей его, Айзек!

Атаки литераторов я никак не ожидал. Миг, и оказался на полу, а Михаил рядом, борзо машет грязным сапожком, пытается зафутболить мою голову под кровать. Хоть шустрик, но промазал, подвели высокие каблучки. А вот я дотянулся – лягнул поддых, да так, что хозяин дачи с воем скрутился в комок. Только привстал, как сверху рухнула туша Бабеля. Тертый калач, вместо глупых попыток ударить или придушить он потянулся за своим наганом. И так ловко, что сумел ухватить рукоятку. Борьба за огнестрел затянулась, писатель сопел, хрипел, но изворачивался, умело сводя на нет мое преимущество в силе.

Звонкий голос раздался прозвучал как гром среди ясного неба:

– Мальчики, вы что, совсем с ума сошли?!

Александра, завернутая в простыню как в тогу, смотрела сверху – с божественным укором. От удивления разжал руки как я, так и Бабель. Злосчастный наган брякнулся на пол. Рядом в коленно-локтевой позиции стонал Кольцов.

– Вы правда хотите сдать меня в ГПУ?! – Саша наставила на Михаила указательный палец. – Вы правда хотите моей смерти?

Никогда бы не подумал, что хозяин дачи может так густо краснеть. Однако же…

– Я видел, он готов убивать, – Кольцов близоруко мотнул головой в мою сторону. – Ему стыдно стало, тяжело. Эдакая тоскливая жалость верный признак. Вот я и решился…

– Меня уже один из вашей братии чуть не повесил! – зло парировал я, торопливо вылезая из-под кровати. – Если бы не Саша!

– Но-но! Ты меня с паскудником Блюмкиным не ровняй! – огрызнулся Михаил.

– Вот только руками не надо! – живо опомнился я, когда с трудом сохраняющий равновесие Кольцов в попытке удержаться на ногах навалился на мою девушку.

– Извини, я по-дружески!

– Знаю я вас!

– Он уже старый, ему можно, – неуклюже постарался погасить ситуацию Айзек. – А мне тем более!

– Помню-помню, с женой Ежова…[1874]

[Закрыть] – продолжил было я по инерции, но тут вмешалась Саша.

– Сперва объясните, почему из-за слетевшего с катушек палача на кремлевском троне взрослые умные люди решили друг-друга поубивать? – быстро нашла она нужные слова. – Как же вы могли народовольцев и эсэров забыть?! Хоть бомбисты – но ведь настоящие герои! Взять того же Каляева. Он террорист? Вне сомнений! Целого великого князя взорвал. А кто его именем Долгоруковскую улицу назвал?[1875]

[Закрыть] Не вы ли, товарищ Кольцов, об этом в своем «Огоньке» трезвонили?

– Проспекта Савинкова, между тем, не наблюдается, – поспешно воткнул шпильку Бабель.

Вздернул стеклышки на свой монументальный утконос и думает, что самый умный. Однако Саша не собиралась уступать инициативу. Укоризненно покачав головой, она шагнула к насмешнику и прошептала прямо в круглое лицо:

– Вы великий писатель, Исаак Эммануилович. О силе вашего интеллекта слагают легенды. Но ради Бога поверьте, если бы вы знали то, что знает Лешка – немедленно захотели бы переименовать Тверскую в Обуховскую!

– Браво! – не остался в долгу Бабель. – Блестящая экспрессия!

– Коли узнаете, не до смеху будет…

– Так позвольте ж наконец узнать!

– Да всего пять минут назад попытался все объяснить… некоторым, – вмешался я.

– Гипнотизировать-то на кой черт? – начал оправдываться раздосадованный глупым поворотом Михаил. – Сунул под нос какую-то светящуюся чепуховину, и давай небылицы рассказывать.

Вместо ответа Саша подобрала отброшенный в пылу борьбы смартфон, кокетливо пригладила складки импровизированного одеяния и уселась на кровать. Хлопнула ладонями по застиранным цветочкам покрывала:

– Присаживайтесь рядом, товарищи! Покажу все как есть. Эта штука из 2014 года, из нашего с вами будущего. Называется смартфон…

То, что не вышло у меня – сумела хрупкая девушка. Пристыженные литераторы послушно ловили глазами сухие строчки истории СССР, изучали картинки, слушали пояснения и казались абсолютно безопасными. Настолько, что я рискнул сходить на огород – накопать картошки. Затем затопил печку, используя вместо дров все те же вездесущие газеты. Жарил клубеньки на живом огне под декламацию мандельштамовских «тараканьи смеются усища и сияют его голенища». Кто бы знал, что вставленный в презентационный файл скан тетрадного листочка с оригиналом текста вызовет фурор как бы не больший, чем длинные списки уничтоженных в тридцать седьмом генералов? Но тут прекрасно знали как почерк Осипа, так и то, что ничего подобного он еще не писал.

Идиллию быта прервал быстрый стук в дверь.

– Михаил Ефимович! Срочная телеграмма!

Кольцов и не подумал откликаться. После третьего, уж вовсе неприличного вопля почтальона мне пришлось буквально за шиворот оттаскивать журналиста от экрана смартфона. Вернулся он в комнату с бланком в руках, как говорят – без лица. Выпалил скороговоркой:

– Антид Ото[1876]

[Закрыть] мертв, Бухарин вызывает меня к себе. Срочно! Его только что поставили главредом «Правды».

– Неужто на Принкипо достали? – поразился я. – Опять ледорубом?

Михаил досадливо поморщился в ответ, похоже, он пытался под старым прозвищем скрыть от нас с Сашей фигуру Льва Давидовича. Проворчал:

– Что за ледоруб такой?

– В истории Леши специальный агент Сталина убил Троцкого ледорубом, в Мексике, – опередила меня Александра.

– Но в сороковом году, – добавил я.

Дата Кольцова не интересовала, он явно разрывался между любопытством и долгом. Потоптался вокруг кресла с обломанной в драке ножкой, наконец решился:

– Николая Ивановича мне никак нельзя подвести, – и чуть помедлив, добавил заискивающе: – Вы же точно никуда не убежите? А продуктов и лекарств я привезу, вы только ради Бога не волнуйтесь!

В ответ мне не удалось удержаться от шутки:

– Пожалуйста, передайте любимцу партии, что теперь Сталин не расстреляет его в тридцать восьмом за убийство Максима Горького. А также за вредительство на производстве и в сельском хозяйстве.

За дверь хозяин дачи вылетел едва не позабыв дождевик.

Оторвался от артефакта и Бабель. С треском распахнул окно прямо в дождь, так что с рамы посыпались засохшие мухи и ночные бабочки, жадно вытянул одну за другой две папиросы. Отведя душу, походя клюнул несколько картофелин из общей чашки и огорошил меня вопросом:

– А ты в поезде правду рассказывал про мои книги в будущем?

– Конечно, – обрадовал я писателя. – Изучают. Не как Толстого, конечно, или там Пушкина, но «Конармию» мы урока четыре тянули в одиннадцатом классе…

– И все? – тихим севшим голосом уточнил Бабель.

Я пожал плечами.

– Выходит, я больше ничего великого не напишу?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Исаак Эммануилович, – поспешила на помощь Александра. – При Сталине всем тяжело было. Вот взять хоть Булгакова, его вообще не публиковали до самой смерти в сороковом. Зато теперь…

Кто меня заставлял так старательно пересказывать ей «Собачье Сердце» на прошлой неделе?[1877]

[Закрыть] Неужели она не знает, что между Бабелем и Булгаковым никакой дружбы отродясь не водилось? Точнее, они враги не только литературные, а еще и воевали в гражданскую по разные стороны фронта? В попытке снять напряжение момента я метнулся к телефону. Открыл «Историю России, 1894–1939» в редакции Зубова,[1878]

[Закрыть] когда-то в будущем институтский учитель рекомендовал эту книгу как неплохой учебник. Забил в поиск фамилию:

– Айзек, вы в тексте аж девять раз упоминаетесь!

– Точно? Где? – сразу отмяк писатель.

– Вот, читайте, – я передал смарт.

Мда. Еще неизвестно, кто из нас умнее – я или Александра. Картина, складывающаяся из выхватываемых фраз, выходила не особенно радужной.

«В апреле 1932 года решением ЦК прекращается деятельность всех литературных объединений. Создается единый Союз советских писателей, который на съезде в 1934 году славословит Сталина, клянется в верности партии и провозглашает единый литературный стиль – социалистический реализм. Среди небольшого числа беспартийных – поэты Н. Асеев и И. Бабель».

«На первом Съезде писателей иностранным гостям подпольно раздавалась листовка с текстом… „мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас. Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди…“ В спецсообщении НКВД о высказываниях писателей много фраз Пришвина, Новикова-Прибоя, Пантелеймона Романова и Бабеля, которых всех тошнило от того, что происходило на съезде».

«В конце тридцатых были расстреляны или погибли в лагерях выдающиеся писатели Сергей Клычков, Осип Мандельштам, Исаак Бабель, Борис Пильняк, Артем Веселый, Владимир Зазубрин, Всеволод Мейерхольд…»

При виде своей фамилии в списке убитых Бабель с несвязным бормотанием завалился набок:

– В-в-в-вод… е-е?

– Водка?! – не иначе как женской интуицией разобрала Саша.

И тут же кинулась на кухню шариться по шкафчиками и полочкам.

Я же в это время пытался удержать писателя от членовредительства – с ним приключилось что-то похожее на эпилепсию, с судорогой, пеной и закатыванием глаз.

К счастью, активная фаза припадка не вылилась во что-то серьезное. Спустя бесконечный для нас десяток минут Бабель пришел в себя, а чуть погодя даже сумел безумными маленькими глоточками выцедить стакан самогона – как раз столько осталось после вчерашних посиделок. Алкоголь помог вернуть потерянный дар речи, но не желание изучать артефакт:

– Может продолжим завтра, с Кольцовым? – отговорился он, шкрябая платком обслюнявленные линзы очков. – Выйдет нечестно, если для Миши все будет в первый раз, а мне в скучный второй.

– Конечно-конечно! – выдохнул я с облегчением.

Пусть хозяин дачи сам возится с припадочным товарищем.

Похожие мысли одолевали и Сашу:

– Отдохнете, Исаак Эммануилович?

Жалость в голосе девушки произвела неожиданный эффект. Писатель встрепенулся, как-то по особому посмотрел на мою пассию и с апломбом вечно юного донжуана заявил:

– Старая Одесская мудрость гласит – если с тобой дама, ты обязан угощать ее гренадином… ну или хотя чаем! Но чур все по-настоящему, как положено в лучших домах!

– Ой, – пискнула Саша вскакивая, – у меня же платье наверно высохло!

Только ему успели сопли с морды лица оттереть, а уже заигрывает!

Ужинать расположились с удобством на кухне; как стол ни колченог, посуда с него покуда не падает. Александра где-то отыскала целую дюжину яиц и молоко, сбила мегаомлет. Айзек вытащил с верхней полки горки посеребренную сахарницу, отдельно нашарил к ней изящный ключик, отпер замочек – с изящным разворотом предложил девушке выбирать из коробки осколки головы посимпатичнее. Себе в кружку навалил на треть черных скрученных листиков, залил крутым кипятком:

– Только так есть смысл пить чай! Не желаете ли повторить?

– Еще не соловецкий чифирь, но близко, – скептически оценил я напиток – Лучше побалуюсь сладким.

– Неужели не тянет?!

– Откуда у простого зэка в концлагере деньги на эдакую роскошь? – фыркнул я в ответ. – С хвои и водорослей прихода не поймать!

– Кому омлет? – поспешила с риторическим вопросом Саша. – Подставляйте тарелки!

– Ого! – настоящий экспортный продукт! – хохотнул Бабель при виде широкого ломтя рукотворного солнца.

– Разве молоко продается заграницу? – удивился я.

– Нет же, куриные яйца! – писатель придержал уже занесенный над омлетом нож с вилкой. – Они дают целых семь процентов внешнего оборота СССР. Больше чем пшеница![1879]

[Закрыть]

– Да как такое может быть?!

– Это не яиц много, это крестьяне зерна собирают мало, – признался Бабель с очевидной досадой на некстати вылетевшее соответствие. – Вот как пройдет коллективизация…

Заканчивать фразу он не стал.

– После пика реквизиций оставшегося с НЭПа жирка будет только меньше, где-то в учебнике попадалась колоночка с цифрами вывоза по годам, – подтвердил я худшие подозрения автора «Конармии». – Однако нам в школе препод ничего про яйца не рассказывал!

– Чего же мы продаем буржуям больше всего? – полюбопытствовала Саша.

– Пушнину, – не стал лукавить Айзек.

Роскошная соболиная шуба, купленная Марте в прошлом году за три с лишним тысячи марок, представилась мне запряженным в плуг трактором:

– Так вот он каков, секрет индустриализации!

– Лес еще, нефть, – смутился Бабель.

Веселый энтузиазм пропал из его голоса начисто. Но я не оставил троллинг:

– Мед и пенька тоже в топ входит?

– Пенька железному флоту Британии без надобности, – недовольно дернул плечами писатель.

– Ага, вот как раз вместо конопли яйца в ход и пошли!

– Черт побери! Чего же ты хочешь? – взорвался Бабель. – Страна только-только от разрухи оправилась!

– Принципа Парето[1880]

[Закрыть] на вас нет! – проворчал я. – Неужели не очевидно, что нужно в первую очередь нажимать на максимально объемные направления, ну там на пушнину, лес, нефть, а крестьян с их жалкими семью процентами проще вообще оставить в покое? И вообще, какого черта тугодумы из Политбюро еще не послали тысячу-другую коммунистов с маузерами в тайгу, хунхузов ловить? Или в Москве не знают, что вся Европа завалена контрабандными сибирскими мехами из Штатов и Китая?

– Собственный поместья комиссарам нужны, а никакое не зерно, – негромко обронила Саша. – А еще крепостные девки.

Над столом повисла тишина. Я ожидал от Исаака Эммануиловича взрыва негодования, или еще чего похуже, но писатель, судя по всему, знавал словесные баталии пожестче. Он как-бы ненадолго отвлекся на свой чифирь, а затем… просто сменил тему:

– У нас хоть что-то хорошее в истории вообще происходило?

– Само собой! – поспешил я ответить на давно проработанный вопрос. – Осенью тридцать четвертого голод отступит; начнут отменять карточки. Инфляцию остановят, но никакой конвертации в серебро и золото уже никогда не будет. Использование валюты приравняют к контрреволюции.[1881]

[Закрыть] Тем не менее средний уровень жизни людей достигнет довоенного уровня, и вообще, можно сказать, жизнь наладится, будет не хуже чем во всяких Сиамах или Парагваях. Заговорят о широкой амнистии, многих выпустят на поселение. На границах будет спокойно, СССР примут в Лигу Наций.

– Это что же, пять лет на карточках!? – подорвался Бабель. – Дольше чем в гражданскую!

– Каждый новый диктатор просто-напросто обязан осуществить свою собственную революцию и террор, – развел я руками. – Без этого он не может стать настоящим диктатором.

– Но постой, постой! – опасно застучал по тарелке ножом Айзек. – Там, – он кивнул на смартфон, – пишут что пик репрессий пришелся на тридцать седьмой и восьмой.

– Миллион на расстрел, два в лагеря, большинство с концом. Вывернулись единицы, – подтвердил я. – Почему? Смеяться над таким грешно, но… никто точно не знает! И не удивительно, над оправданием преступления билось три поколения коммунистов-пропагандистов, большая часть документов тупо уничтожена. Так что придумывают всякое. Одни историки тянут за хвост социальный заказ народных масс, другие – абсурдные заговоры генералов и особистов, чемоданы компромата от национал-социалистов, перспективу мировой войны, обострение классовой борьбы… кто во что горазд, да все равно неубедительно. Тяжело им. Разумную причину изобрести не выходит, а сам факт никак не замажешь – несколько процентов дееспособных граждан собственной страны зарыты в землю в самое благополучное для экономики время. Без революции, стихийного бедствия или хоть внятной внешней угрозы… мировая история последней пары сотен лет не знает трагедий сравнимого масштаба.

– Мужчины горазды придумывать сложности, – вмешалась Александра. – Всего-то глупый капитан сгноил припасы команды в трюме, зато ловко замел следы: повернул корабль на скалы.

– Шлюпок хватило не всем… – закончил метафору девушки Бабель. – Какая вампука!

За столом установилась тишина. Благодаря Саше – ненадолго:

– Может музыку включишь? Ты обещал, как только будет электричество…

– С удовольствием, – обрадовался я смене темы.

Пристроил смартфон боком к солонке, чтобы все видели экранчик:

– Что-с слушать-с сегодня-с будем-с?

– Популярное… – не стал подыгрывать мне Бабель. – Показывай, что там у вас, в будущем, молодежь любит?

– Если публика желает…

Шутливое настроение выплеснулось в ролик Nosferatu от «Bloodbound». Сюрреалистическая картина сражающихся нечеловеческих армий, сопровождающая не музыку, но «адский скрежет, треск и вой», произвела ошеломляющее впечатление. Не удивление – страх, у Саши скорее ужас. Пришлось успокаивать – рассказывать про компьютерные игры, из тех, что с мечом и магией. Для лучшего понимания запустил шутер Strike Team, однако быстро понял – аудитория перегружена впечатлениями чуть более чем полностью.

Пришлось переобуться – включить свежий клип «Forever for now» за авторством Лауры Перголизи. Андрогинная внешность, одежда унисекс – но при этом шикарный голос и медленный, вполне подходящий для 30-х годов текст. После третьего прогона Саша начала подпевать «rush, rush, take me away» после пятого – у нее начало получаться лучше чем у самой исполнительницы. Вернуться бы в будущее, раздобыть новый альбом, а то и несколько. Сделать из любимой девушки самую популярную певицу мира! Но увы и ах – подобная музыка мне никогда не нравилась, поэтому оказалась на флешке совершенно случайно – поистине the last of its kind.

Оставаться в долгу Бабель не захотел. После краткого экскурса в буйную биографию Артюра Рембо – этот ушлый тип, оказывается, торговал в Абиссинии слоновыми бивнями, – принялся декламировать «Le Bateau ivre».[1882]

[Закрыть] Причем на языке оригинала, настойчиво, легко, как бы окуная нас в причудливый слог и столь же причудливо льющийся поток образов и сравнений.

А потом Саша уснула, прямо на моем плече.

Кольцов разбудил нас ближе к обеду, синие круги под его глазами выдавали бессонную ночь. Продуктов притащил небогато – пару буханок еще горячего хлеба и курицу-физкультурницу. Лекарств, если не считать за таковые порошки аспирина и склянки с мазями, при нем не оказалось вовсе. К счастью, Александра оправилась, пусть далеко не полностью, с кашлем и слабостью, но уже несомненно. Не знаю точно, что помогло ей больше, тяжелейший нервный стресс, или мои последние, безнадежно просроченные антибиотики. И, честно говоря, не хочу знать; главное – результат.

По опыту прошедшего дня, я было двинулся подкопать молодой картошки, да восстал хозяин дачи:

– Обжоры, вы же треть огорода изничтожили! Мне зимой зубы на полку класть?

– Курочку… с хлебом? Как-то очень… – попытался вразумить друга-скупердяя Айзек.

– По крестьянски? – пошутил я.

– Они курятину раз в год на престольный праздник пробуют, – не оценила юмора Саша. – Да и то не все, а лишь те, кто успел урвать кусочек из общего котла.

– Вот, держите, – Михаил ловко запрыгнул на табурет, выгреб с верхней полки несколько брикетов.

Дешевую серую бумагу обертки пятнали размашистые синие буквы: «Геркулес».

– Лошадиная каша! – схватился за голову Бабель. – Миша ну как ты мог?! Таки зачем ты набрался мерзких привычек в неметчине? Еще бы морковным чаем напоил. Или желудевым кофе![1883]

[Закрыть]

– Отчего же? – удивился я экспрессии. Надорвал упаковку, потыкал пальцем в спрессованные хлопья. – Овсянка как овсянка. Самое то для здоровья.

– В кипятке живо разойдется, – поддержала меня Саша.

– Вы там, в своем будущем, вообще что едите? – подозрительно вкрадчиво поинтересовался Айзек. – Хватает ли у рабочих денег на что-то кроме эрзацев?

– Чистыми тысяч тридцать в месяц получают, не меньше… – заметив непонимание на лицах, быстро пересчитал: – В курицах, типа этой, выйдет тушек сто, а то и двести…

– Вот тебе и неизбежное обнищание масс!

– Булок хлеба, – я не стал прерываться на местные догмы, – под тысячу, не меньше. Кожаных ботинок – пар двадцать. Штанов, коли за брендами не гнаться, получится примерно полсотни.

Литераторы переглянулись:

– Простой рабочий, от станка, или там конвейера? – аккуратно уточнил Бабель.

– Не врешь? – по простому рубанул Кольцов.

– На библии поклянусь! – хмыкнул я. – А если серьезно, в книжках на смартфоне полно всяких умных цифр и графиков, покажу чуть позже, убедитесь сами.

Они навалились на меня вдвоем, как шквал, перекрикивая друг друга:

– Там у вас все богачи!

– Зачем за нос водишь? Совсем плохо в стране было, плохо стало, но в итоге-то что получилось, а?

– Выходит таки мы не зря революцию делали?!

– За ради такой легкой жизни стоит потерпеть!

– Ладно, не у нас, так хоть у наших детей всего вдосталь будет…

– Нет, ну ты сам-то хоть подумай?! Тысяча булок, всего на одну зарплату!

– Уделало таки наше плановое хозяйство буржуев!

– Постойте, постойте! Да погодите же! – мне пришлось кричать. – Уровень жизни Штатов и Европы двадцать первого века все равно повыше будет… раза эдак в два, как минимум. У них там главная национальная проблема – ожирение. В моде низкокалорийная еда, салаты из травы, заменители сахара. Овсянка, опять же, в тренде. И не смотрите на меня как на новые ворота! Беговая дорожка – лучший подарок ребенку!

– Сволочи! – с чувством резюмировал Кольцов.

– Господи! Выколи мне глаз![1884]

[Закрыть] – насмешливо напомнила ему древнюю притчу Саша.

– Не, ну в два-то раза еще неплохо, по божески, – по своему рассудил Бабель.

– Товарищи, оптимизм здесь неуместен! – вновь вмешался я. – Полгода вкалывал грузчиком в Хельсинки и могу ответственно заявить: финские рабочие уже, то есть прямо сейчас, имеют схожий уровень потребления. Как-то без революции справились. Ну или вспомните получше, вы же сами ездили в Париж и Берлин! Должны, обязаны были заметить, что ничего экстраординарного в заявленном достатке нет! Скорее наоборот, как распишешь зарплату на ипотеку и автокредит, только на лапшу и останется. С соевыми сосисками.

Следующий час прошел предсказуемо. Литераторы, словно зачарованные бандерлоги, внимали рассказам о быте 2014 года. Их интересовало все: автомобили, продолжительность жизни, самолеты, турецкий оллклюзив, холодильники, кредитные карты, количество детей в семьях и особенности их воспитания, компьютерные игры, прочая чепуха. Александра привычно хлопотала по хозяйству – за время жизни в лесу она успела выудить из моей головы много больше интересных фактов.

Только запустив ложку в тарелку с дымящимся ароматом бульоном, товарищ Бабель сумел сформулировать вопрос:

– Но… Кто?

– В смысле?

– Кто заставил их отказаться от прибыли?!

– Кого?

– Ну их!

– Э… – замялся я. – Капиталистов что ли?

– Ну да! Кого же еще?!

– Хм…

Кстати подвернулся кусок куриной грудки – хоть и невелик, все же с мыслями собраться помог:

– Исаак Эммануилович, признаюсь, не ожидал. Вы действительно гений, и это никакое не преувеличение. Выбрать из всех возможных и невозможных вопросов самый краткий и точный! Кто! Одно лишь слово, но в нем вся история нашего бренного мира!

Падок автор «Конармии» на лесть, и в этом наше спасение. Выдержав полноценную минуту мхатовского молчания, я с академическим апломбом пустил в ход вызубренный кусок политэкономической теории:

– Как вы уже знаете, в ходе Великой войны рухнула старая добрая имперская идея. Европу завалило обломками домов и судеб, но жизнь, понятное дело, не остановилась. На арену политического цирка выбралось новое поколение вождей. Без магии уходящей к питекантропам генеалогии логика управления народами резко упростилась. Хочешь власти – придумай как обеспечить классовый мир и национальное единство. Звучит просто, но попробуй сделать на лоскутах идиотских версальских границ, да под прицелом окопавшихся в Коминтерне троцкистов. Ко всему прочему, драйва добавила Великая депрессия – самый тяжелый кризис за всю столетнюю историю капитализма…[1885]

[Закрыть]

– Молодой человек! – шутливо погрозил мне Бабель широким ломтем хлеба. – Попрошу вас! Меньше умных слов!

Я не стал спорить и скомкал доклад:

– Про коммунистов вы все сами знаете. Кроме них за призом нового мирового порядка явились двое. Первого зовут Бенито Муссолини. Его детище – фашизм. Не далее как три года назад экономическая система Италии обрела законченный вид…

– Неужели Хартия труда?![1886]

[Закрыть] – неожиданно для меня догадался Михаил. – Но это же не более чем дешевая демагогия, заигрывание капиталистов с пролетариатом!

– Если бы! – я небрежно отмахнулся от возражений. – Бенито, как сильный лидер, сумел возвести в абсолют национальные интересы и под их прикрытием навязал классам качественно новый уровень взаимодействия. Его идея не столь эффектна, сколь эффективна: запрячь в одну упряжку профсоюз, совет директоров и специальную правительственную комиссию. Иначе говоря, Муссолини сделал поистине гениальный ход: отдал инициативу частникам, а контроль – чиновникам.

– Но классовые противоречия… – снова начал возражать Кольцов.

Отвечать я не стал, наоборот, поторопился выложить до конца заученную мысль:

– Однако кроме вполне реальных достоинств у фашизма обнаружилась неприглядная изнанка: возвышающую вождя национальную, ну или хотя бы общегосударственную идею необходимо постоянно подпитывать ненавистью к врагам. Значит для удержания власти этих самых врагов придется постоянно изобретать и с ними придется воевать. Даже если война бесчестна, глупа и убыточна.

– Когда? – по части лапидарности Бабель постарался соответствовать всем моим комплиментам.

– В истории старого мира итальянские партизаны расстреляли Муссолини в сорок пятом. – Надеюсь, мне удалось правильно понять вопрос. – Потом подвесили за ноги на перекрытиях бензоколонки в Милане. Так себе видок получился… на фото.

– Не всякий монарх столько правит, – отметил Айзек.

– Мог и дольше, – небрежно отмахнулся я. – Да с последователем и союзником не повезло – уж больно агрессивный гад попался. Зато другой фашист, Франко из Испании, оказался умнее, вовремя сдал назад. Так и помер в своей постели в семьдесят пятом.

– Гонору у педро много, а воевать кишка тонка, – нервно хохотнул Кольцов.

Зря он вмешался. На изучение феномена европейского фашизма я убил не дни – годы. Как начал в камере на Шпалерке вспоминать школьные определения, так не переставал крутить ситуации в голове и так, и эдак. Менял десятилетия, страны, континенты, после возврата смартфона даже составил специальную таблицу «On the origin of politicians by means of natural selection».[1887]

[Закрыть] Поэтому как не крепился, удержать в себе выстраданную премудрость не смог:

– При рассмотрении вопроса в длительной перспективе можно легко видеть: для развития небольших стран фашизм не особенно опасен. Время идет, вождь стареет, теряет хватку, несменяемая элита грязнет в коррупции; неизбежно валится экономика. С другой стороны, терпение масс конечно, люди быстро устают от агрессивной риторики. Самое время устроить маленькую победоносную войну, да только нападать на сильных соседей себе дороже. Персональная ответственность становится слишком опасной – приходится изыскивать козлов отпущения среди своих. Созывать учредительное собрание, обустраивать парламент, сперва не бодливый, из соратников и друзей, а затем и реальный. Таким путем прошла добрая половина Европы. Взять хоть Португалию, Грецию, Финляндию. Южную Америку тоже зацепило – Чили, Аргентину, Бразилию…

Исаак Эммануилович попытался было остановить меня недовольной гримасой, но я все же продолжил до логического конца:

– Ближе к семидесятым закономерность прочно угнездилась в мозгах – вместо устаревшей национальной идеи лидеры приноровились провозглашать порядок и стабильность на фиксированный срок. Пять лет обещают народу, десять – стратегическим инвесторам, пятнадцать держат в уме. После божатся дозволить избирателям все блага демократии и свободы. Самое удивительное, некоторые слово сдержат. Так случится экономическое чудо Сингапура и Южной Кореи…

Тут Бабель вскочил из-за стола, замахал руками:

– Хватит! Ну хватит же! Давай ближе к реальности!

– Да, мне интересно, кто второй? – окончательно выдернул меня из эмпирей будущего Михаил.

Обидно, досадно, но правда. На кой черт я пытаюсь впихать в ошалевшие от потока убойных новостей головы литераторов теорию и практику фашизма? Их дело маленькое – «славить отчизну, которая есть и которая будет», а не разбираться в хитрых вопросах политэкономии.

– Пер Альбин Ханссон, шведский эсдек, – сухо начал я новую часть рассказа. – Совсем не гений, не волевой лидер, скорее аккуратный клерк. Едва ли вы про него слышали, но в прошлом году он обосновал концепцию «Общества всенародного благоденствия». Через два года, то есть в тридцать втором, этот политик станет главой правительства и воплотит свои идеи на практике. Их суть запредельно проста: народу надо дать деньги.

Тут я сделал очередную паузу, ожидая эффектного вопроса Бабеля, но… оказалось, способности писателя все же конечны. Пришлось продолжать самому:

– На самом деле никаких чудес. Деньги в данном конкретном случае не что иное как потребительские кредиты, пенсии по возрасту, пособия по безработице, плюс общественные работы и прочая благотворительность. Принципиальное условие одно: кроны идут людям, а не фабрикантам. Так устраняется коррупция и стимулируется здоровая конкуренция. Весь банкет – за счет контролируемого увеличения дефицита госбюджета. В кризис побольше, на разгоне поменьше. А будет инфляция – так в пределах единиц процентов для экономики выйдет скорее польза, чем вред.

– Помогло?! – Айзек выдавил из себя очередной вопрос с подозрительным трудом.

Хотя о чем я… именно такую реакцию писателя несложно обьяснить. Сама по себе идея дать деньги «для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным» невообразимо дика для 1930-го года. Но это не страшно, наоборот, тем интереснее отвечать: