Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Передвижение нельзя было назвать простым, но все же худшие опасения не подтвердились: непроходимых болот не встретилось, скал не попалось. Обычное поросшее сосной косогорье, местами – бурелом и кусты, и много, слишком много мелкого и крупного скальника.

Часто выручали звериные тропы, но иногда приходилось торить свой путь, все же ботиночная логика заметно отличается от лапо-копытной.

Самым же неприятным сюрпризом оказались заливаемые в половодье долинки, заросшие березняком и кустами. Вроде не особенно глубоко и не топко, но провалиться глубже чем по колено легко, даже с шестом-посохом.

Пришлось приспособить для форсирования подобных преград калоши и всегда мокрые обмотки. То есть неприятно, но жить можно, и расстояние – насколько я считал шаги – удалось покрыть приличное, не менее двадцати километров.

Хотя надо учитывать, что со всеми извивами русла к желанной границе я приблизился в лучшем случае километров на пятнадцать, в худшем – на десять.

На рыбалку я не останавливался: к чему терять время, когда плечи оттягивают продукты короткого срока хранения. Тем более удалось неплохо разнообразить меню на ходу – полдюжины крупных лягушек в перевязанном тряпкой котелке сулили неплохую добавку к ужину. Причем это только то, что само шло в руки.

Единственное, что мне не нравилось, так это погода. Баловавшее все прошлые дни солнце ушло за тучи, температура заметно упала, время от времени накрапывал мелкий противный дождик.

Впрочем, непромокаемая одежда, большой вечерний костер, экраны из трофейного брезента и традиционного лапника, горячий чай да сосновая каша с хлебом и колбасой позволили смотреть на происходящее с немалым оптимизмом. А отдельно приготовленный шашлычок из ошпаренных и лишенных кожи лягушачьих лапок так вообще вызывал ностальгию по иным, куда более благоприятным для жизни временам.

«Пусть пройден десяток километров… – лениво рассуждал я, засыпая. – Осталось каких-то жалких двадцать дней в пути. Пустяк, сущий пустяк!»

Утро второго дня мира «У Великой реки» принесло сюрприз.

Для начала моя путеводная артерия раздвоилась*["1805]

[Закрыть], но кустарный компас и солнце позволили не мучиться с выбором пути более пары минут.

А потом…

Я неожиданно вышел к мосту.

Инстинкт сработал отлично: только спустя пяток минут – издалека и в бинокль – разобрал, что сооружение разрушено до полной непроходимости. Пересекающая мой путь дорога оказалась заброшенной – ни одного человеческого следа как минимум с осени, и вообще, едва ли ее использовали последние пять, а то и десять лет.

Можно предположить, что тут немало ходили и ездили до строительства «железки», однако после ее запуска переключились на более удобный путь.

Из чистого любопытства да надежды – не повернет ли старый торный путь на запад – пробежал с полкилометра в сторону. Увы, дорога явно вела куда не надо, зато на глаза попался полуобрушенный, заросший молодыми березками дом.

Зайти побоялся, да и зачем время терять, а вот мимо остатков поваленных ворот пройти не смог. Особо привлекли мое внимание старые петли – длинные, чуть не полуметровые полосы металла с шарниром на конце, приколоченные библейскими коваными гвоздями к поперечинам из какого-то приличного, поэтому почти не сгнившего дерева.

Подошел, поставил сверху ногу, пытаясь понять, что же они мне так напоминают…

Гафы!*["1806]

[Закрыть]

Сколько раз за последнее время мне отчаянно хотелось залезть на удобно стоящую сосну или березу, да только подняться по гладкому стволу на первые пять метров до ветвей было явно выше моих сил. Поэтому приходилось разыскивать более удачное место, терять время, силы, ежеминутно рискуя.

Мысленно повертев в голове конструкцию устройства, я достал топор и быстро вырубил железяки из остатков ворот. Прикинув в руке немалый вес, хмыкнул:

– Пару дней не помешают, а там посмотрим…

На ужин, в дополнение к каше, хорошо пошла парочка гадюк, а может, ужей, не разобрал в точности – длиной чуть меньше метра, чешуйки темно-серые, почти черные, с плохо различимым светлым узором на спине. Зря они решили на моем пути переплетаться в драке или приступе весенней страсти. Мяса под легко слезшей после ошпаривания шкурой оказалось до обидного мало, но хоть какой-то навар в бульоне.

Ближе к ночи резко похолодало, поднялся сильный ветер, затем пошел сильный снег с дождем. Вот никак не ожидал такой подлости от первых чисел июня, но поди ж ты…

Дневная усталость уговаривала меня разбить обычный бивак, зато паранойя заставила вспомнить опыт турпоходов и срочно строить убежище.

Для начала выбрал две сосны-опоры на расстоянии метров четырех-пяти друг от друга. Затем между ними на высоте своего роста устроил конек одностороннего ската-шалаша, приперев горизонтальную жердь к деревьям парой рогулек. Ровно по величине планируемой крыши и на ее месте топором вырезал в лесной травяной подстилке полосы и, зацепив со стороны конька вместе с корнями и почвой, закатал симпатичные рулоны. На освободившемся месте устроил из тонких сосенок односкатную крышу-экран и раскатал на него обратно дернину, разом обеспечив непродуваемую и практически непромокаемую кровлю.

Дальше все как обычно: длинный костер из пары толстых стволов, вдоль него приподнятая на полметра лежанка. Часа три потерял, зато ночью не замерз.

Днем только порадовался за паранойю, благодаря которой я не поддался на соблазн упрощенной конструкции. Снег валил не переставая на ни минуту, частью – таял, частью – сбивался в маленькие сугробики.

Идти по такому покрову – сущее безумие: ведь лес – не шоссе, под белой склизкой кашей не видны камни, ямы и острые сучья. А еще остаются ясные следы, по которым найти меня не составит проблемы даже ребенку.

Одно счастье – комары передохли… Вот только надолго ли?

Лежать без дела не хотелось. Аккуратно подобрался к реке, попробовал рыбачить – увы, без малейшего успеха. Рыба как сквозь воду провалилась. Не желала есть ни червяка в глубине уютной ямы, ни пучок личинок короедов на поверхности.

Поневоле пришлось приступить к изготовлению гафов. Вроде бы не слишком сложно на первый взгляд – всего-то загнуть полосу металла толщиной миллиметра три в Г-образную кочергу. Но, имея только набор камней, трещины в скалах и топор, провозился до вечера.

Второй и третий дни скучного снежного плена ушли на ремни упряжи и качественное обвязывание загнутых в отверстии гвоздей конским волосом так, чтобы они превратились во что-то похожее на длинные шпоры, торчащие наружу вниз под углом градусов в шестьдесят, чуть выше угла «кочерги». То есть если поставить ногу на короткую сторону устройства, то длинная сторона пойдет вдоль лодыжки и икры почти до колена, а шпоры будут между ног. Пришлось изрядно помучиться с крепежом к ботинку, потом – к самой ноге, изобретать аккуратную прокладку из куска одеяла и длинную шнуровку, добавить страховочный ремень на пояс…

Ушла практически вся веревка, жаль, однако дело того явно стоило: пробный подъем на самую верхушку сосны, как и маневрирование среди ветвей, не составил особого труда.

Погода как будто ждала окончания работ – ближе к вечеру ветер резко повернул на юг, снег прекратился и сразу же начал таять, хотя, признаюсь, окончание этого процесса я благополучно проспал…

На следующий день встал ближе к полудню. Против всяких ожиданий, земля успела подсохнуть, а сквозь поредевшие тучи проглядывало солнце. Температура скакнула градусам к двадцати тепла.

За время вынужденного отдыха колбаса и сало успели закончиться, пришлось добавить к уже надоевшей сосновке треть банки «царской» тушенки. Последняя, впрочем, оказалась отменного качества: нежное, тонко нарезанное мясо, аккуратно переложенное салом, перцем и лавровым листом.

После такой еды тысячи шагов маршрута отсчитывались чуть не сами собой, без труда и проблем.

Вечером меня ждало нерадостное открытие: путеводная река закончилась озером*["1807]

[Закрыть].

Уже в сгущающихся сумерках я испытал гафы в боевых условиях – влез на сосну, стоящую на берегу вновь открытого водоема, и не торопясь, с биноклем исследовал дальнейший путь.

Выводов получилось два.

Первый и чрезвычайно обнадеживающий: на дальнем конце водной глади, всего-то километрах в двух, виднелось что-то весьма похожее на устье новой речки или, что было бы куда приятнее, продолжение все той же приносящей удачу Поньгомы.

Второй – руководство к действию: левый берег озера фактически отсутствовал, вернее сказать, представлял собой заросшее кустами и камышом болото, соваться в которое не было ни малейшего желания. Зато правый казался вполне проходимым, хотя и требовал обхода в несколько километров.

Привычный паек без приварка из хлеба и колбасы показался нестерпимо скудным, даже с учетом набранной на подвернувшемся по дороге болотце прошлогодней, но все равно отчаянно кислой клюквы.

Отсыревший после снегопада хворост больше дымил, чем горел, не желая дать жара, достаточного для спокойного сна. С болота доносилось кряканье диких уток, глухо шумели сосны, ухала какая-то лесная нечисть. Ближе к полуночи на мое мокрое становище надвинулся туман, окутал ватной пеленой ближайшие сосны…

Казалось, что я безнадежно и безвылазно затерян в безлюдье таежной глуши и обречен идти так день за днем, месяц за месяцем, год за годом и не выйти никогда из лабиринта зыбких берегов и призрачного леса.

Невыспавшийся и злой встал поздно, только после того, как взошедшее солнце разогнало туман и пока еще немногочисленных комаров. Окончательно пришел в себя после изрядной порции последнего, обжигающе-горячего чая.

Дорога по краю озера оказалась не смертельной, но тяжелой – сплошной скальник. Все время то вверх – через бурелом и заросли кустов на гребень, то вниз – опять сквозь мешанину упавших за последние двести лет деревьев в узенькую долину между березок и кочек. До ручейка метра в полтора-два шириной с черным от упавшей хвои дном, абсолютно прозрачной водой и невысокими, поросшими ольшаником берегами, после недолгой переправы – опять вверх…

И так – пять раз на несчастных пяти километрах!

Наконец с верхушки сосны открылся узкий перешеек между двумя озерами, через который, собственно, и протискивалась река, чтобы чуть позже уйти на столь желанный запад.

– Точно, Поньгома, – обрадовался я. – Не потерялась путеводная моя речечка!

Однако видеть и дойти – разные вещи.

Около часа мне пришлось чавкать по бурой жиже в густых и высоких, метра под три, зарослях камыша, прежде чем я выбрался к темно-коричневой, почти неподвижной воде.

Попробовал прощупать брод предусмотрительно захваченным шестом, но он легко уходил на три метра с гаком у берега. Лишь в самом конце чувствовалось что-то мерзкое и топкое.

От осознания того факта, что подо мной не земля в привычном понимании, а плавающий слой мертвого камыша, перепутанных корней, давно перегнившей травы – то есть зачаток будущего торфяного болота, – я поежился. Воображение услужливо подсказало образ чудищ, которые могут скрываться в обманчивой тиши подобных вод.

Делать нечего, наломал небольшой стог прошлогоднего камыша, туго перевязал, погрузил все вещи и, раздевшись на радость камрадам комарам донага, пустился в плавание, едва сдерживая поднимающуюся панику.

Чумазый и злой, я выкарабкался на противоположный берег, и он «порадовал» – полным отсутствием твердого сухого места!

Болото, непроглядная стена камыша, наполненные водой ямы тянулись, казалось, без конца. Кое-где попадались провалы – узкие окна в бездонную торфяную жижу – и призрачные, сгнившие в труху остатки березовых стволов, лопавшиеся в грязь при касании.

Идти нельзя – под ногами все колышется, дышит, прогибается и булькает, того и гляди полетишь в трясину.

Стоять, впрочем, тоже получается так себе – холодно и гнус.

Так что пришлось надеть куртку, штаны, трофейные сапоги и натурально ползти на четвереньках с шестом-спасителем наперевес, чуть не подвывая от ужаса, на недалекий шум речного переката, положившись скорее на интуицию и удачу, чем на разум.

Выход к Поньгоме в месте впадения в нее с юга небольшого ручейка-притока показался праздником.

Отдых и очищающее купание под лучами солнца – более ни о чем я не мог думать.

А после того как увидел здоровенных рыбин, стоящих на перекате в ожидании пищи, в список неотложных мероприятий добавилась рыбалка. На сей раз – вполне удачная: часа вполне хватило, чтобы вытащить на лягушачью лапку двух полукилограммовых красавцев в белой блестящей чешуе и с высокими, как флаг, спинными плавниками*["1808]

[Закрыть].

Пиршество удалось на славу.

К сожалению, от воспетой в южноевропейской культуре послеобеденной сиесты пришлось отказаться. Пройденный десяток километров выглядел по меньшей мере несерьезно.

Поэтому как ни хотелось завалиться в дрему с полным желудком, но через силу, с трудом и скрипом я заставил себя двигаться дальше – как обычно, на запад, вдоль реки.

Идиллия закончилась километров через пять, когда я выскочил на вырубку. Пусть не свежую, а прошлогоднюю, но сам факт!

Вернувшись чуть назад, я выбрал подходящую сосну и полез наверх.

Утешительного выяснилось мало: впереди меня ждут лоскутики полей или лугов, где разгуливают бараны, а чуть поодаль, по дороге с юга на север – как немыслимый признак цивилизации – пылит и переваливается на ухабах похожий на черную ванну рыдван, непонятно каким чудом занесенный в карельскую глухомань*["1809]

[Закрыть]. И уж совсем у горизонта, над стеной леса, язвами подгнившего теса торчит шпиль деревянной церквушки. Я бы ее и вовсе не заметил, если бы не крест, развернутый ко мне лицевой стороной.

К гадалке не ходить: на мосту через речку – действующая застава.

А выше по течению неизбежно встретится село – никто не поставит церковь посередине «нигде».

Так что придется обходить, и – много…

Хорошо, что чуть левее – между полями и болотами – есть выдающийся далеко на юго-запад язык леса. Вот по нему мне и идти…

«На рассвете», – решил я после недолгих колебаний.

Хотелось хотя бы еще одну ночь провести с комфортом, в тепле у костра, а для этого никак нельзя выходить в обитаемые места.

На всякий случай я отошел чуть назад, за холмик, но все равно костер разводил с большой опаской. Небольшой, между двух выворотней, да вместо привычного воткнутого в землю лапника пустил на изготовление фронтального – дальнего от лежанки – теплового экрана подвешенное на веревке одеяло. Пусть оно промокнет от утренней росы и придется тащить потяжелевший рюкзак, зато через него гарантированно не будут видны проблески пламени. Спальный, традиционно брезентовый экран-навес я сделал повыше и дополнительно замаскировал свежесрубленными сосенками…

Заснул рано в расчете на ранний же подъем, но на рассвете случился фальстарт: густо упавшая на высокую траву роса, которую я поневоле стряхивал на каждом шагу, делала мой путь заметным даже с Луны.

Пришлось ждать, пока солнце высушит с травинок и листочков предательский белесый налет.

Узкий, лишь местами отсыпанный песком тракт я перешел со всем возможным тщанием, не поленился для этого натянуть сапоги, чтобы не оставлять в пыли и грязи рубчатых оттисков двадцать первого века. Бросил на след немного махорки с керосином, хотя уверен, что это – излишняя предосторожность, пешеходов тут хватает.

Между тем местность нравилась мне все меньше и меньше.

Сосновый лес, добрый, надежный и ставший родным за минувшую неделю, постепенно сменился на какие-то странные закоулки из лужков, заболоченных рощиц, островков кустов и небольших пологих холмов, между которыми прятались микроскопические озерца, скорее – большие лужи.

Из-за неудобства кустарного компаса и без нормальных ориентиров я быстро сбился с пути, вернее сказать, перебегал от укрытия к укрытию, грубо ориентируясь на солнце.

Неожиданно откуда-то с юга донесся странный звонкий стук. Казалось, его источник совсем не близко, но вдруг в нескольких десятках шагов из-за невысокого гребня прямо на меня выползло огромное стадо карельских коров. Как оказалось, местные хозяева не разоряются на металл и привязывают на шеи животных настоящие деревянные колокола размером с крупный арбуз.

Отвернув к ближайшему овражку, я резко взвинтил темп бега и уже скрылся из виду, когда сзади раздался резкий крик пастуха. Вот только никак не разобрать – мне или коровам он давал «ценные указания».

Расстроиться всерьез не успел, потому что за очередным холмиком открылся долгожданный лес. А уж когда я добрался до нормальных деревьев и услышал знакомый шум текущей по камням воды, то инцидент с коровами вообще вылетел из головы. Мало ли какие бегающие черти привидятся пастуху с похмелья? Да и домой он хорошо если к вечеру вернется.

Куда более интересным представлялся вопрос рыбалки и обеда, тем более что всего километрах в четырех попалось исключительно приятное, продуваемое от комарья местечко.

К истоку Поньгомы из очередного озера*["1810]

[Закрыть] я выбрался около шести часов пополудни. И тут же похвалил себя за верно выбранное направление обхода: на полого сбегающем вниз склоне противоположного берега – чуть дальше по направлению моего движения – вольготно раскинулось крупное, дворов в тридцать, село*["1811]

[Закрыть].

Водная гладь, разумеется, защита так себе, тем более при расстоянии всего лишь километра в полтора, но это куда лучше, чем ничего.

Для выбора дальнейшего пути пришлось подвязывать гафы и лезть на сосну из тех, что повыше да покрепче.

С верхотуры я десяток минут пытался нащупать при помощи бинокля конфигурацию берегов и дальний, западный край озера, но густо перемешанная с островами и полуостровами гладь воды теряла разборчивость где-то ближе к горизонту.

И тут, на самом интересном месте, откуда-то сзади порыв ветра донес собачий лай!

Я быстро развернулся на дереве, вгляделся в просветы между ветвей и…

– [Нецензурно]! – Что еще можно сказать при виде людей, то и дело мелькающих в прогалинах к востоку*["1812]

[Закрыть] от меня?!

Спускался я под залихватское гавкание целой своры, то есть чуть ли не кубарем.

С одной стороны, звук радовал – гэпэушные ищейки не лают, вертухайские звери преследуют своих жертв бесшумно. Но – черт побери! – охваченным инстинктом охоты деревенским активистам не нужно иметь особый нюх, ведь мой путь между озером и редколесьем с болотами абсолютно предсказуем!

Ни смысла, ни времени на ухищрения с махоркой и сдваиванием следа – остается лишь бежать как можно быстрее вдоль берега, надеясь, что река-судьба не подведет в трудную минуту своего неосторожного адепта.

Следующие несколько часов слились в непрерывный, рвущий силы бег.

Случись подобная погоня сразу после Кемперпункта – еще неизвестно, как бы повернулось дело. Но за две недели путешествия я успел набрать приличную спортивную форму, кроме того, приобрел богатейший опыт преодоления естественных препятствий. Так что взятый мной темп оказался не под силу преследователям, лай за спиной постепенно затихал.

Я уже искал подходящую возможность запутать в опускающихся сумерках след, уйти в сторону и отлежаться в каком-нибудь тихом уголке, когда впереди…

Да черт бы побрал этих дворовых шавок и их хозяев! Зажали! И как только сумели, неужели обошли на автомобиле?*["1813]

[Закрыть] Не пройдет и часа, как они будут тут!

Решение созрело мгновенно: уж лучше попробовать проскользнуть на север мимо села, чем играть в прятки с собаками в темноте на пересеченной местности.

– Ну, выручай, Поньгомушка, – прошептал я, разворачиваясь к берегу.

Нужно было соорудить из нескольких обломков жерди небольшой плотик, привязать к нему снизу как раму и балласт гафы, а сверху рюкзачок, раздеться до черного маскировочного термобелья – и вперед! Через комаров, по тошнотворно склизкому дну в дьявольски холодную воду, с которой лед-то окончательно сошел, быть может, меньше недели назад!

Утешало только одно: где-то впереди, метрах в двухстах, виднеются выпирающие чуть ли не прямо из воды деревья. Так что веревку от плавсредства в зубы, и тихонько, без плеска, метр за метром – но дальше от погони!

Сложно ли проплыть подобное расстояние в бассейне? Дел на пять минут! Бывало, я отмахивал в десять раз больше, а потом еще шел на вечеринку к друзьям. Но в одиночку, в холодном озере, подтягивая упирающийся плотик, да еще ожидая выстрелов в спину?

Впервые за все время путешествия ко мне закралось сомнение. Мозг настойчиво сверлила мысль: сидел бы сейчас в Кемской пересылке, а даже и на Соловках… Пусть лагерь, но тепло, кормят, три года перетерпеть можно. После сошлют, разумеется, но екатеринбуржцу ли бояться Сибири?

Или еще лучше – обосновался бы где-нибудь во Владивостоке, устроился электриком на торговую посудину – при большевистском кадровом голоде дело нехитрое! – глядишь, лет через пять на хорошем счету, партбилет в кармане, а там и до загранки недалеко. Встретил бы кошмары тридцать седьмого года в солнечном Фриско…

Сбил дурацкие мысли лай, который приблизился вплотную к берегу. Потом бахнул выстрел, второй, и я инстинктивно нырнул, пытаясь уйти от смерти. Но пальба и крики не прекращались, казалось, на берегу разразилась ожесточенная среднекарельская война.

«Да они же там друг с другом сражаются!» – после минутного замешательства догадался я.

И зло пожелал вслух, оглянувшись к уже далекому берегу:

– На правое дело не жалейте патронов, товарищи! Вернее прицел, тверже рука – и победа будет за вами!

Ответом мне стал предсмертный собачий вой – судя по всему, одна из пуль нашла цель.

Тем временем перед глазами вырос невысокий, сложенный из каменных глыб островок.

С первого взгляда мне стала очевидна тщетность любой попытки спрятаться на крохотном клочке суши, покрытом редким ежиком хилых сосенок.

Жалкий сумрак белой ночи не спасет – как только собаки найдут уходящий в воду след, охотники отрядят пацанов домой за лодками и подмогой, на этом и закончится моя карельская одиссея. Нужно плыть дальше, на противоположный берег, к прекрасно различимым на фоне приполярного неба темным громадам деревьев.

На преодоление второго пролива времени ушло больше, зато моральных метаний доставило не в пример меньше – минута слабости ушла без следа. Наоборот, волной накатила бесшабашная ярость, вспомнив о травле, которой «милые пейзане» подвергли мою персону, я с удовольствием и в красках прикидывал, как половчее запалить избу-другую с наветренной стороны, чтобы обеспечить местных товарищей достойной заботой до утра. А если повезет с погодой – так и до осени.

К разочарованию моей мстительности и одновременно к немалой радости инстинкта самосохранения, кровожадному плану не дано было осуществиться.

Спорадическая стрельба на покинутом берегу затихла лишь ближе к полуночи. Хорошо, что не раньше – после второго заплыва я совершенно потерялся в кучке островков и ориентировался исключительно на звук. То есть попросту старался держать выстрелы за спиной до тех пор, пока, миновав примерно десяток узких проливов, не добрался до такого куска земли, на котором сумел углубиться в лес на более-менее безопасные полкилометра.

Только после этого я решился сбросить с горба надоевший плотик, растереться остатками спирта и по-настоящему переодеться.

Помогло не очень: как ни тепла июньская ночь, но длительное переохлаждение в воде требовало кардинальных мер. Мне пришлось развести в яме малюсенький костер и несколько часов отпаивать организм обжигающим брусничным чаем.

На сон осталось часа четыре, не больше – разбудил меня далекий лай чертовых псов.

Так что вместо завтрака я полез на сосну, знакомиться с последними событиями «политической и культурной жизни» карельской глубинки.

Для начала с досадой признал навигационную ошибку: вместо более-менее короткого пути к деревне поперек озера в потемках я взял западнее и пересек добрую его половину вдоль. Выходит, не зря ночью удивлялся непомерной дистанции.

Второй факт не удивил, а расстроил: погоня не прекратилась – местное население, огорченное пустым расходом боеприпасов, категорически не поверило в мое утопление.

С покинутого ночью берега в небо тянулись сизые космы дыма. Несколько лодок, хорошо хоть исключительно весельных, бороздили озеро, вооруженные до зубов граждане обыскивали ближайшие островки.

– Кашу варите, гады, – сглотнул я слюну. – Ох, жаль, не добрался я до ваших хибар ночью! Надолго бы запомнили, как собаками людей травить!

Напрасно ждать от почуявших пот и кровь сельчан прекращения охоты. Непосредственной угрозы они пока не представляют, но в этой фразе самое важное слово «пока». Позавтракают, найдут следы моего пребывания на островках, сделают выводы да перебросят активистов на лодках в мою сторону. Или того хуже: позовут на помощь чекистов – мне хватит и одного наряда с ищейкой.

С тревогой я обернулся на закат – как ни велик теперешний остров, досидеть на нем до ночи будет непросто. Да и нет в июне нормальной темноты – видимость одна. Конечно, издалека да на фоне леса или камней скрыться можно, а вот на открытой воде все видно почти как в пасмурный день, ну или в лучшем случае – вечер. Выставят реденький заслон на двух-трех лодках, не прошмыгнуть.

Плыть не пришлось – удача не подвела.

На север к материку тянулся широкий перешеек. А еще километром далее озеро заканчивалось вовсе. И там можно было без всякого бинокля разглядеть устье реки!

– Вот и моя разлюбезная Поньгома нашлась!*["1814]

[Закрыть] – не смог я сдержать радостного шепота. – Иду к тебе, о спасительница!

К моему огромному сожалению, уже от самого озера река изрядно сузилась со времени нашей прошлой встречи и напоминала скорее крупный ручей. Хотя если верить намагниченной стрелке и солнцу – по-прежнему вела меня на запад по местам, не слишком обезображенным присутствием человека.

Только ближе к вечеру, чуть живой от усталости, я убедился, что на свете нет ничего вечного. После более чем двадцатикилометрового марш-броска Поньгома закончилась крохотным, всего метров сто в диаметре, но невероятно прекрасным озерком. Гигантской голубой слезой оно лежало между невысоких, покрытых мхом и мелколесьем скал, как бы говоря мне: «Прости и не забывай!»

Как ни гнал вперед страх погони, расстаться с путеводной нитью оказалось выше моих сил. А еще меня задержал прощальный подарок: совсем рядом со стоянкой вода подмыла корни камыша*["1815]

[Закрыть] так, что эти толстые и упругие палки толщиной с большой палец буквально просились в руки.

Пришлось выломать, очистить, откусить… И еще раз, и еще! Невероятно, но новое блюдо оказалось куда вкуснее надоевшей за две недели сосновой коры!

Немедленно организовал массовую заготовку продукта, заодно попробовал сварить кашу и запечь. Первый способ дал никчемную безвкусную субстанцию. Зато второй…

Настоящая печеная картошка! Да с жареной рыбой! Карельский аллклюзив, хоть отель открывай! Если б не проклятая погоня – остался бы тут недели на две, не меньше!

Ночевал я на краю невесть откуда взявшейся песчаной отмели, под тихое, едва слышное журчание воды, утекающей вниз, к далекому Белому морю…

Проснулся от странных звуков и, открыв глаза, увидел славную рыжую белочку в паре метров над моей головой. Ее забавная острая мордочка, резкие уверенные движения, блестящие глазки, пушистый хвостик, комичная смесь любопытства и боязливости заставили меня неожиданно для самого себя весело рассмеяться.

Испуганная зверюшка с тревожным чоканьем мгновенно взвилась кверху и там, на безопасной, по ее мнению, вершине, поблескивая на солнышке своей рыжей шерсткой, перепрыгивала с ветки на ветку, недовольно ворча и наблюдая за незваным гостем.

Вроде бы мелочь, пустячок, однако напряженность прошлых дней как рукой сняло. Сама по себе возможность свободного существования совершенно беззащитного животного помогла мне ощутить себя не загнанной и затравленной тварью, а молодым, полным жизни диким зверем, наслаждающимся игрой в родном лесу.

От неожиданного прилива бодрости я одним прыжком вскочил на ноги и подобно древней обезьяне из мультика не таясь забарабанил кулаками по груди, громко смеясь над глупыми охотниками.

Уже через час, после шикарного завтрака я выбрался на высокий гранитный гребень и, привалившись к корявой сосне, чтобы не светить силуэт на фоне неба, попробовал разобраться, какой еще сюрприз подкинула жизнь.

Всего в какой-то паре километров – очередное крупное озеро*["1816]

[Закрыть]. На его южном берегу в трех-четырех километрах виднеется деревня*["1817]

[Закрыть], для разнообразия – без церкви. В бинокль можно без особого труда рассмотреть детей и пару крестьянок, суетящихся по хозяйству. Зато северный край водоема выглядит вполне проходимым, и на его дальнем конце можно разглядеть неширокую протоку в сторону заката.

– Так вот он какой, бонусный левел имени экономической контрреволюции в Донбассе*["1818]

[Закрыть], – припомнил я одну из последних передовиц, прочитанных в Кемперпункте. – Жаль, тут засейвиться нельзя…

Берег нового озера оказался обжитым, не в пример дикой природе на пути вдоль реки удачи. Прежде следы присутствия человека попадались пару-тройку раз за день, и то полустертые прошедшими годами. Тут же на каждом шагу – кострища, мусор, обгоревшие жестянки, пни от срубленных деревьев, на прибрежных камнях или песке – полосы выволоченных с сетью водорослей. Тропы плотно утоптаны сапогами и лаптями, да еще не в один ряд.

Парой километров к северу я вообще нашел – и счел за лучшее сразу потерять – лесное шоссе, то есть широкую тропу, проходимую лошадью с телегой. Да еще и не один раз в день, судя по отпечаткам копыт, сапог и комьям навоза.

Таким образом, я в любой момент мог наткнуться на кого-нибудь из деревенских. Хорошо хоть для охоты, грибов и ягод время не пришло, да и вообще – в разгар лета положено с землей возиться, а не по лесу шататься.

Помня, что нет правил без исключения, как мог подготовился, прожег в топорище отверстие да продел туда петлю из конского волоса, как на настоящем боевом оружии. А еще – вырубил посох потолще и покрепче прежнего. Хотя основная надежда все равно на ноги…

Пока увидевший меня пейзанин доберется до деревни да скличет мужиков – глядишь, пара часиков и пролетит. А для меня, если поднажать по тропе, чуть не десять километров получится.

Замучаетесь пыль глотать!

До вечера я без особой спешки – то переходя на медленный бег, то, наоборот, останавливаясь, чтобы прислушаться или влезть на дерево, – успел обойти озеро и по длинному как язык полуострову забрался между двумя широкими то ли заливами, то ли протоками.

Заночевал сразу после переправы через узенький пролив, заодно, как в вечерней ванне, смыл пыль и пот.

Ужинал холодным, благо поньгомских запеченных корней камыша и рыбы я запас дня на два, если не три. Это не считая НЗ из трех килограммов пеммикана.

Следующий день мало отличался от предыдущего.