Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Минус один – процесс запуска выходит уж больно мешкотный. Нельзя просто так взять и свалить в топку старые, пропитанные маслом трансформаторные обмотки, отходы тарного цеха и кипу непроданных газет. Приходится чередовать слои, по возможности перемешивая их друг с другом. Ведь печь в спальне вообще штука опасная, а кустарная, да еще длительного горения – опасна втройне. Попадется в небрежной укладке насквозь пропитанная водой чурка, остановит поршень, как результат – обратная тяга и полная комната дыма. Это в лучшем случае, в худшем – можно серьезно, а то и до смерти, угореть.

Огонь ровно загудел в трубе минут через двадцать.

– Ну вот, теперь можно и… – бодро начал я, но обернувшись, враз осекся.

Александра спала, свернувшись клубочком под пуховым одеялом. Тазик с ледяной водой оставлен на видном месте, рядом расплывшееся в брусок шоколадного цвета мыло. Бессловесный намек на нелегкий выбор – моржевать прямо сейчас, или подождать часик, пока прогреется комната.

Выбрал первое. Надо успеть получше выспаться, и непременно, на зависть соседям, доделать с утра то, что мы не успели сегодня. Следующую пару дней будет не до любви – завтра вечером, сразу после работы, мы едем в Ленинград за спрятанным пять лет назад паспортом XXI века. Не потому, что он нам позарез понадобился – просто я боюсь, что фантастический документ случайно найдет кто-то другой.

* * *

Привокзальная рюмочная уравнивает граждан не хуже бани. В едком махорочном дыме мерно колеблются крепкие кепки рабочих. Испуганные интеллигентские шляпы жмутся к задорным каракулевым пирожкам мелкоранговых совбуров. В бурую массу сливаются сочащиеся клочьями ваты телогрейки, вытертый дореволюционный рубчик, новый английский драп. Все как один запивают собственный пайковый хлеб торопливым белесым самогоном. Отдельно тут подают только жидкий чай и отвратительные, изготовленные из соевых бобов с сахарином сладости; каждый недовешенный фунт этого добра стоит дневного заработка.

Живительная волна второй версии НЭПа не успела докатиться до массового общепита, кое-как возродились лишь первоклассные космополитические рестораны. То есть "Метрополь" вполне доступен и как всегда великолепен, говорят, нежная молодая стерлядь вновь заполнила стоящий прямо в центре зала бассейн. По вечерам там играет джаз Уитерса, в составе которого знаменитый на весь мир нью-орлеанский саксофонист Сидней Беше и какая-то негритянская певичка. "Националь" пытается взять свое трубачом Скоморовским и любимым уголовной шпаной Утесовым. "Прага", что на Арбате, традиционно нажимает на роскошные перфомансы с цыганами и блины с расстегаями.[1906]

[Закрыть]  Есть одна лишь досадная мелочь – везде за ужин придется платить золотом. Столько серебра в кармане не унести.

Все как было, только дороже.

За длинный, липкий от грязи стол забегаловки садятся ценители иного: тут по крайней мере дешево, тепло и даже слегка культурно. Вот сосед слева уткнул пропитый багровый нос в подстеленную на манер скатерки "Вечерку", вслух и по складам вычитывает трешь из криминальных сводок:

– В Пугачеве арестованы две женщины-людоедки из села Каменки, которые съели два детских трупа и умершую хозяйку избы. Кроме того, людоедки зарезали двух старух, зашедших к ним переночевать…

Расхожая страшилка, выжатая журналистом из базарного слуха, реальные случаи людожорства чекисты прячут за семью замками. Однако истина в рюмочной никого не интересует. Тут всегда кто-то неправ.

– Брешут окаянные! – анорексичный очкарик напротив перекрыл фальцетом гудение толпы. Спешно вбитый в глотку самогон потек по козлячьей интеллигентской бородке.

– Неужели?! – быстро вставил я в надежде приглушить чужую склоку.

– Ты че?! – непритворно удивился багровоносый. – Газете, чтоль, не веришь?!

– Отчего не верю? – деланно нахмурился я. – Верю, еще как верю! Однако есть, товарищ, такая штука как релятивизм. Проявляется он исключительно на внешних электронных слоях трансурановых элементов…

– Врут! Все врут, кляты жиды! – некстати впряглась в топик буклированная жизнью старушенция.

– Обкурантка! – подорвался любимым словом Бухарина мокробородый очкарик.

– Пропала слободка, – тяжело вздохнула Александра.

– Это что ж такое выходит по-вашему? И в газетах жиды врут?! – перескочил на понятную тему любитель прессы. – Так тут вот еще есть: Центpотекстиль предложил отпустить нитки в хлебные районы при условии пуд хлеба за катушку ниток…

Зря он, кого волнуют мелкота? Дело дошло до сокровенного!

– Жиды да большевики, все одна сатана!

– Старая, ты на себя-то хоть глянь в зеркало!

– Заткнитесь, товарищ!

– Кто тут расхрундубачился?!

– А вот те кукиш! Мы русский народ!

– Христопродавцам не место…

– На все воля Божья, – Александра на всякий случай примирительно положила свою руку поверх моей.

– Ох, доиграется чертов капитан с огнем, – проворчал я тихо, в сторону от стремительно раскручивающейся на пустом месте перепалки.

– Поглупели ларионовки, – охотно согласилась моя девушка. – Какую ни возьмешь, все гнусь да грязь.

– Не говори! Как с ума спрыгнули… фронтовички-галлиполийцы!

Ведь реально обидно! Эти самые ларионовки, суть сбрасываемые с воздушных шаров листовки, валятся из-за западной границы на поля и леса СССР аж до Смоленска, Брянска и Новгорода именно по моей подсказке. Знал бы результат – в жизни за один стол с Ларионовым не сел.

Увы, судьба распорядилась иначе. Мы познакомились совершенно случайно, в Хельсинки, вскоре после моего побега из соловецкого концлагеря. В ту наивную пору я еще надеялся найти силу, способную использовать знание будущего для избавления родины от ужасов голода, войны и репрессий. Бравый капитан РОВС, офицер могущественной белогвардейской организации, объединяющей по штабным реляциям сотни тысяч бойцов, тогда казался чуть ли не идеальным кандидатом в друзья и союзники. Мы поговорили, славно выпили, а вот близких отношений, к счастью, не сложилось. Побоялся я ему доверить тайну послезнания, и как видно, не зря. Однако несколько популярных в будущем способов пропаганды подсказать успел.[1907]

[Закрыть]

Кто бы мог подумать, что на этой скудной почве из никчемного террориста, "славного" разве что идиотским взрывом дурацкой гранаты в здании агитпропа Ленинградской коммуны, вырастет герой Карельского освободительного похода, главный идеолог РОВС, правая рука самого Кутепова, кумир горячих сыновей и дочерей русской эмиграции. И ладно бы дело ограничилось только этим. Новый лидер таки сумел забить в гроб и зарыть на погосте замшелую врангелевскую заповедь "армия вне политики". Хотя повести за собой весь общевойсковой союз ему не удалось, зато учредить военизированное молодежное движение "Белая идея"[1908]

[Закрыть] – вполне. Причем императив данного кружка по интересам звучит зловеще: «армия вне политики – организм без души».[1909]

[Закрыть]

В январе, как раз после Рождества, детские шалости внезапно закончились. Рассыпанные по миру осколки великой романовской империи выстрелили парижским меморандумом об объединении всех русских эмигрантов в Российский национальный фронт[1910]

[Закрыть] под занятным девизом «Бог, Нация, Труд!».

Еще более нескучным оказался состав этого триединого православно-национально-социалистического Франкенштейна. Среди главных закоперщиков, кроме давно знакомого Ларионова, – некие Родзаевский, Вонсяцкий и князь Ливен. Первый – генеральный секретарь только что созданной Русской фашистской партии из Харбина, второй – скандальный двоеженец, спонсор Кутепова и заодно лидер Российского фашистского союза[1911]

[Закрыть] со штаб-квартирой в Томпсоне, США. Третий в недавнем прошлом руководитель Латвийского отделения откровенно черносотенного Братства русской правды. Так что в маскотах сборного шапито ходят свастика, православный крест, двуглавый имперский орел и святой Владимир. Причем все одновременно.

Общее у них, судя по радиопередачам из латышской Режици и валящимся с неба листкам, только одно: животный антисемитизм.

Похоже, я оказался единственным человеком в мире, кого испугал факт внеплановой антисоветской консолидации. Советская партийно-хозяйственная элита, судя по газетам, просто не восприняла происходящее всерьез. Фронтом больше, бандой меньше, кто их вообще считает, этих доморощенных борцов за Россию без коммунистов? Что они могут сделать против огромной страны? Мне же послезнание не шептало, а натурально орало в душу: нет и не может быть ничего глупее недооценки идей фашизма. Всего десяток лет, и клевреты дуче и фюрера зальют землю Европы кровью. Да не в переносном, а в самом буквальном смысле этих слов.

Первое время я успокаивал себя: в старом мире большевики продержались у власти целых семьдесят лет; эдакую традицию не сбить с курса пустяком. И мне уж было совсем удалось победить собственные страхи, но тут в тему влез Айзек Бабель, великий писатель и наш с Александрой соратник по "тайному обществу посвященных в историю будущего". Он просто, то есть без всякой особой цели, поделился результатами социологических опросов, просочившимися к нему через Горького (как я ни дулся, дружбу со старым лжецом автор «Конармии» не оставил).

Картина настроений советской молодежи в свете грядущего расцвета коммунизма выглядела далеко не радужно. В десятипроцентном топе будущих профессий, к моему немалому удивлению, числились учителя. Скучная карьера конторщика привлекала чуть меньше – на нее метили процентов восемь подростков. Длинным трех-пятипроцентным шлейфом тянулись инженеры, машинистки, водители, дворяне, попы и прочие экзотические специальности. Комиссарский же пыльный френч поставил оглушительный и обидный антирекорд – всего три десятых процента сторонников! Меньшей популярностью пользовались только военные и милиционеры. То есть советские тинейджеры планировали стать кем угодно, но только не партийными функционерами или их защитниками.[1912]

[Закрыть]

Государство с такой идеологической дырой способен утопить даже поросший мхом зороастризм. Что уж говорить про агрессивный, молодой и, без всякого преувеличения, модный фашизм? Он угроза реальная и смертельная. Пока Ларионов занят междоусобной борьбой, пока его группенфюреры нащупывают подходы к сознанию совграждан, пока его листовки глупы, примитивны и скучны. Пока… а завтра? Как там бишь нынче поют на мотив Преображенского марша?

 
Крепче бей, наш русский молот,
И рази, как Божий гром.
Пусть падет, во прах расколот,
Сатанинский совнарком…
 

Ведь на самом деле красиво! С запада стройными колоннами валится парашютный десант на Ленинград, с востока, из самого Харбина, рысит экспедиционный корпус, по центру райкомы сметает повсеместное восстание фашистских конспиративных ячеек. Желтый паук свастики на шпиле Кремля, примирение труда и капитала по итальянскому образцу, «Россия для России», «Союз юных фашисток», «Союз фашистских крошек»[1913]

[Закрыть]… Чуть погодя – священная война за православную веру и воссоединение русских всего мира, секретные лагеря уничтожения недочеловеков, черные клубы над печами крематориев; клеймо национального позора на многие поколения вперед.

Короче говоря, в идеологической борьбе мне теперь приходится подыгрывать красным, как наименьшему злу. Не своими руками – мнение простого рабочего с "Электрозавода" никого не интересует – но посредством Михаила Кольцова. С осени прошлого года этот журналист – четвертый и пока последний хранитель тайны послезнания, иначе говоря, наш с Александрой союзник и соратник. Он все еще не может похвастаться решающей должностью в ЦК, однако как глава акционерного общества "Огонек" и член редколлегии "Правды" вхож в самые высокие сферы, например – чуть ли не пинком открывает двери в кабинет Бухарина.

Чертовски полезная опция. Всего одна записка, за ней короткая беседа, и Кольцов назначен заместителем товарища Рютина, наркома по кинематографии СССР.[1914]

[Закрыть] Да не просто так, а для скорейшего выполнения архисрочного задания ЦК ВКП(б)… нет, не массового производства патриотических широкоэкранных блокбастеров. Партия с моей подачи мечтает о малом, зато реальном: замене киножурналов с беспросветно тупой ура-коммунистической хроникой на полноценные кинофельетоны типа позднесоветских «Фитилей».

Следующим нашим шагом станет…

– Лешка! – вдруг взвизгнула Саша.

Багровоносый любитель прессы таки добился своего – нарвался на чью-то плюху, а затем не придумал ничего лучшего, как завалиться на мою жену. Зажатая в руке болвана газета смела жестяную кружку с остатками чая.

– Что, опять?! – устало пробормотал я, аккуратно выдергивая Александру из-под неуклюже ворочающейся тушки к себе на колени.

– Не опять, а снова, – со смехом подтвердила успокоившая девушка.

– В прошлый раз тебя отбивать пришлось, – я не удержался, потер скулу, с которой только недавно сполз синяк.

– Леш, давай пойдем отсюда! – заметила мое движение Саша.

– Тебе же тогда понравилось? – притворно удивился я в ответ.

– Ты такой сильный!

Совсем девчонка! Ей бы в гимназию, к куклам и поцелуям в щечку. А сейчас… она делает вид что дурачится, а глаза внимательно следят за полупьяной толкотней поборников расовой чистоты. Тогда, в прошлый раз, только метко брошенная ее рукой бутылка спасла меня от жестокого избиения. Против троих вертких шкетов моя сила спасовала.

– Половина восьмого, – взглянул я на часы.

– Вот! Продажу билетов верно открыли!

– Кстати, да! – спохватился я. – Пойдем скорее! Сбежит наш Ванька и пропадет выходной.

Роскошный СВПС до Питера не ходит, а в обычные вагоны продажу билетов тут принято начинать за час перед отправлением поезда.[1915]

[Закрыть] Бронь в теории есть, на практике – она возможна только для мягкого вагона СВ, который… доступен исключительно по специальным справкам с места работы. Строго по канонам социализма – все звери равны, но некоторые равнее. То есть для простых граждан выбор сужается всего до двух зол: мягкой купейной и жесткой общей.

Мы успели как раз вовремя; бойницы касс только-только открылись. Прямо на наших глазах толпа вздрогнула, уплотнилась, отчетливо выделились первые десятки покупателей – все сплошь великовозрастные беспризорники, честно отрабатывающие стоянием в очереди кто осьмушку, а кто и четвертину хлеба. Как ни жаль отдавать, но трястись всю ночь в общем – удовольствие крайне сомнительное.

Ванька не подвел. Через четверть часа мы с билетами и плацкартой в руках выбрались на перрон дебаркадера, прямо в клубящееся на морозе месиво дыма и пара.

– Черт побери! – не сдержал я восклицания. – Стимпанк! Да без всяких романтических соплей, настоящий хардкор!

– Стимпанк? – удивилась Саша. – Что это?

– Писатели-бездельники так назвали вымышленный мир вечной викторианской эпохи, застрявшей в паровых дирижаблях и локомобилях. Читать-то их еще кое-как можно, а вот нюхать, – я демонстративно пошмыгал носом, – как-то не очень.

– То есть в будущем вокзал совсем не так выглядит? – уточнила девушка.

– Конечно же! Дыма и пара вообще нет, кругом яркие электрические фонари, переливаются рекламные экраны. Да ты же наверняка читала!

– Ох, будто ты сам не знаешь! Одно дело читать, другое видеть!

– Извини, – сконфузился я. – Не подумал.

Оглянулся вокруг. По верху, скрывая скаты крышы, стелился жирный угольный дым паровозов. Сизая, остро пахнущая кизяком гарь вагонных печурок металась между составами. Легкими струйками-усами коптили многочисленные керосинки путейцев. Из-под крана кубовой энергично, жизнеутверждающе вырывался пар, клокочущая вода с напором лилась в медные чайники и котелки. Откуда-то из-под вагонов с тихим шипением ползли плотные белые клубы, в которых безнадежно вязли свистки кондукторов и тяжелый лязг буферов. Навьюченные котомками пассажиры метались бестолковыми серыми тенями под колеблющимся светом газовых фонарей.

Остро, совсем как три года назад, навалилась тоска по утраченному будущему. В порыве я вздернул над головой кулак, погрозил невидимому небу:

– Сволочи! Верните меня обратно!

Саша обиженно фыркнула, но спорить не стала. Дернула за руку, как ребенка:

– Пойдем уж, янки из Коннектикута!

Наш шестой вагон оказался седьмым, если считать с головы поезда. Измазанный в саже старичок-кондуктор проводил нас со свечой до купе по темному коридору, привычно ворча по дороге:

– Света покуда нет, господа хорошие, так-то во всем составе батареи худые, никак не меняют начальники. Но вы не сумлевайтесь, товарищи, вот тронемся, генератор враз закрутится и загорятся лампочки-то. Зато тепло, да-да, прям как в СВ, прицепили-то нас сразу за паровиком![1916]

[Закрыть]

– Темнота – друг молодежи, – бодро пошутила Саша.

– Совсем батареи выдохлись? – насторожился я. – Полчаса продержатся, или на каждой станции будем проваливаться в тьму египетскую?

– Какое там полчаса, – задребезжал смехом кондуктор. – На эдаком-то морозе!

– Свечу дадите?

– Не положено! Если каждому свечу, так то пожара недалече!

– А если… – я тряхнул карман так, чтобы звякнули монетки.

Несколько секунд осторожность боролась с жадностью, но победил все же страх:

– Ужо не обессудьте, да бригадир у нас дюже злой!

– Ладно, – не стал настаивать я. – Выкрутимся как-нибудь.

Надоедливый свет утра бьет в закрытые глаза. Тяжелое чугунное ядро неуклюже ворочается в голове, то и дело цепляя обнаженные нервы спазмами боли. Вчера повелся на халяву как пацан. Сам подначил, думал нипочем не поделятся нэповские морды самогоном и салом со случайными попутчиками. Ан нет. Правду говорят, жируют московские спекулянты посреди пролетарского голода. Теперь еще и беседой донимают. Хочешь, не хочешь – все равно слушай:

– …Три десятка лет он состояние семьи упрочал, да как-то в раж вошел, в одну ночь спустил до последнего алтына! Выпьем?

– Наливай.

– Птицу имел родовую, одно загляденье. Перо все больше светло-соловое или красно-мурое, а ноги либо горелые, либо зеленые. Коготь черный, синевой отливает, а глаза как уголья.

– Давай, за наше дело!

– Знаешь, он всего более переярка ценил. Это, значится, тот что вторым пером одеться успел.

– Вот понять который уж раз не могу, иной как кавалергард на параде выступает, мундир блестит, гребень пурпур, а толку чуть.

– Так петуха, как и нашего брата, в строгости держать надо. Чуть жиру понадвесил, сейчас на катушки из черного хлеба и сухой овес. Без правильной отдержки тулово непременно станет как ситный мякиш…

"Да они все еще пьют! – искренне восхитился я. – Всю ночь напролет, это же какое отменное здоровье иметь надо!"

Не разлепляя век, я перегнулся с полки вниз, скорее на инстинкте, а не расчете ухватил за ручку стоящий на столе чайник. Вытащил к себе наверх, прижался губами к медному носику, втягивая противную теплую влагу.

В голове забрезжил разум, я прохрипел вместо извинения:

– Воистину, утро добрым не бывает!

– И тебе не хворать, – степенно пробасил старший из нэпачей.

– Поспешай, друже, покуда в санитарную зону не въехали, – практично вторил ему младший.

Дельное замечание. Столько лет в прошлом, а все никак не могу привыкнуть, что сток из туалета тут летит прямо на песок насыпи, поэтому гигиену неплохо бы завершить до въезда в город.

Кое-как, бочком, стараясь лишний раз не шевелить головой, я сполз с верхней полки на нервно взбрыкивающий пол вагона. Подтянул снятый из-за жары и кинутый в изголовье пиджак, хлопнул по карманам – зашитый в кожаный блокнот смартфон на месте. Деньги тоже. Подобрал вывалившийся браунинг. Заглянул во взятый для солидности портфель… неужели я так и спал, разбросав по сторонам ништяки и оружие? Расслабился за полгода "стабильности", забыл про доброхотов из ГПУ? Паника холодком пробежала по ногам вверх, приморозила сердце, но так и не смогла пробиться через спасительный барьер головной боли.

Мысль о чудовищном риске, под который я подставил себя и Александру, придется додумывать позже. Сейчас время простых инстинктов – я не удержался, нежно потрепал ладонью соблазнительные окружности спящей напротив жены:

– Саша, подьем! – попав же под ее недовольный прищур, продолжил нарочито грубо: – Скоро туалет запрут!

Мы успели все. Привести себя в порядок, поправить здоровье горячим чаем и даже отблагодарить нэпачей за добропорядочное гостеприимство жестянкой габаевской "Явы". При свете дня окружающий мир казался простым и надежным, вокзальная суета – пустяковой, а паровоз, весь в беспокойных вздохах и сопениях после трудного ночного перегона – огромной детской игрушкой. Еще лучше вышло с санками – меховая полость скрыла нас от укусов мороза чуть не целиком, в Москве я никогда не встречал у извозчиков подобного богатства.

Пользуясь случаем, мы ненадолго остановились на проспекте Маклина, у того самого злосчастного дома, в котором чуждая эйнштейновским законам сила протащила меня сквозь время. Крепко обняв Сашу, я попробовал вернуть нас обратно в XXI век. Обошел все уголки подъезда, нажал на все возможные кнопки смартфона – увы, без малейшего результата. Зато моя милая супруга успела выпытать, что именно я чувствовал тогда, почему оставил артефакт на чердаке, как, и главное с кем, вернулся за ним через два года. За вопросами явственно проглядывала ревность к белокурой баварке, лишь каким-то чудом мне удалось не проболтаться про зажигательное порношоу, устроенном мной и Мартой пятью этажами выше, прямо на глазах у чекистов.

К искомому адресу в Дровяном переулке подкатили хорошо за полуднем. С чистого морозца воздух в коридорчике дряблый, рыхлый и потный; висит на невидимой веревке темной банной простыней. Отворившая двери матрона вместительна и широка, как банный таз. На руках девочка лет двух. За подол линялого сатинового халата держатся парни-погодки постарше, большие головы настороженное крутятся на длинных тонких шейках. С кухни, откуда-то из-за поворота, доносится перемежающийся плеском воды свист стаи примусов.

Встречают по одежке; матрона окинула нас подозрительным взглядом, посторонилась, лишь распознав в моей руке символ власти – кожаный портфель. Недобро нахмурилась, с усталым безразличием буркнула:

– Че нужно-то?

– Мне бы хотелось кое-что забрать, – начал я. – Письма отца…

И тут понял – заранее продуманная история не имеет ровно никакого смысла. Призванные скрыть обман слова пусты и никчемны на фоне неимоверной простоты бытия. С действием, напротив, следует поспешить. Секундная заминка, щелчок пряжки, и я протягиваю матроне вытащенную из портфеля сахарную голову – обернутый в бумагу кусок желтой сладкой субстанции в форме крупной, с мужской кулак, винтовочной пули.

– Возьмите.

Дети равнодушны; они явно не знают как выглядит первейшее лакомство эпохи. Зато пыхнувшие надеждой глаза женщины красноречивы – этого хватит. Но Саша торопливо добавляет к первой голове сахара вторую. Барьеры морали и права рассыпаются в труху – за такое сокровище тут можно все. Вспороть обшивку двери? Всего-то? Ничтожный пустяк, только пожалуйста скорее, пока не увидели соседи.

Старая холстина и войлок легко поддаются под специально припасенным коротким – не напугать бы кого – сапожным ножом. Вот показалась филенка… через мгновение я кричу от радости:

– Нашел!

Конверт в руках. На ощупь понятно – паспорт XXI века там, внутри, без обмана!

– Большое вам спасибо, – благодарит хозяйку вежливая Саша.

Я далек от подобных сантиментов – уже с лестничной площадки тороплю жену:

– Пойдем, пойдем скорее!

– Га-а-а-ли-а! Кто там пришел?! – несется с кухни вслед нам запоздалый вопрос.

Гнаться за нами, понятное дело, никто не собирается. Но ноги несут сами – я пришел в себя только отмахав чуть не бегом пару кварталов:

– Сашка! Сам себе не верю! Мы это сделали!

– Радуешься?

– Спрашиваешь! Боялся, что поездка обойдется намного дороже!

– Ты обещал, – вкрадчиво напомнила Александра.

– Будут, будут тебе туфельки и чулочки! – беззаботно рассмеялся в ответ я. – Все успеем, у нас уйма времени!

И правда, обратно на вокзал возвращаться рано. Скорые поезда между столицами по древней канцелярской традиции ходят в ночь – сон сокращает путь с чертовой дюжины до пары часов, совсем как машина времени. Командировочные же, назло здравому смыслу, насчитываются бухгалтериями сразу за двое суток.[1917]

[Закрыть] Наглядный пример «все как было, только хуже» – постельное белье к матрасам при большевиках не выдают.

Задержка не огорчает. Провести полдня на улицах великого города – не беда, а удача. Тем более, яркие солнечные прострелы между домами старательно намекают на главный признак весны: конские яблоки уже не замерзают. Обрадованные расширением кормовой базы стаи воробьев соревнуются с дворниками – кто быстрее раструсит навоз в грязи мостовой. Редкие безкалошные граждане проклинают липкую едкую слякоть нежданной оттепели, но наши с Сашей подошвы надежно защищены «Красным треугольником»,[1918]

[Закрыть] так что тепло в радость.

На Невском бурлит водоворот жизни, никакого сравнения с унылой Тверской. Поток прохожих суетливо тащит нас мимо витрин лавчонок, вывесок пивнушек, чудовищного, от Рубинштейна до самой Фонтанки, хвоста очереди за лупошарой копченой треской, матерящих друг друга приказчиков, дребезжащих трамваев, верениц ломовых телег. Кумачовые растяжки бугрятся привычными лозунгами, далекий репродуктор хрипит обрыдшую демьянбедновскую агитку "нас побить, побить хотели". Но я как-то необыкновенно остро, кожей, сердцем, всем организмом чувствую – мир сдвинулся со старого курса, сдвинулся далеко и необратимо. На лицах петербуржцев нет-нет, да мелькает блеск надежды на перемены к лучшему. Их город – все еще имперская столица, он сильный, он богатый, он выздоравливает быстрее Москвы.

Не удержался, вполголоса забормотал популярные среди аборигенов строчки:

– Мы наш, мы новый мир построим…

– Совсем как у Мейерберга![1919]

[Закрыть] – дернула меня за руку Саша. – Ты только посмотри на них! Вон там, слева, видишь у столпа?!

Выйдя из сумрака мыслей, я обернулся в указанную сторону. Вокруг Александровской колонны скоморох-поводырь тащил на цепочке ряженного в бабский сарафан медведя, толпа вокруг весело приплясывала под дудочные подсвисты.

– Ээ-э… Где там Мейерберг? – озадачился я. – И вообще, кто он такой?

– Путешественник один, – почему-то смутилась Саша. – Картинки всякие разные рисовал, обычаи описывал.

– А, понятно, – не стал я углублять тему.

Но Саша вдруг уточнила, не для меня, а скорее сама для себя:

– Это ли не торжество крестьянской Руси?

– Скоро на Москве так же будет, – с оптимизмом поддержал я жену. – Перед Мавзолеем охрана не позволит, а вот вокруг Василия Блаженного можно устроить недурной хоровод человек на полтораста.

Как видно, снова чем-то обидел. Молча, без смеха или улыбки, Саша потянула меня прочь, вдоль облупившегося фасада генштаба в сторону Мойки. Недалеко – на мощеном брусчаткой горбике ближайшего мостика мы уперлись в стихийный рыночек.[1920]

[Закрыть] Крики, толкотня, все как положено при социализме, на особинку только прокатывающийся от берега до берега рык закутанного в два до безобразия драных тулупа коробейника:

– Лучины! Лучины каленые, березовые!

Пройти мимо такой лютой экзотики я не смог:

– Продай кучку, сделай милость.

– Владей за сто рублей!

– Светец купи, – с насмешкой посоветовала Саша. – Плошку под воду я тебе, так и быть, в хозяйстве найду.

– Это еще что?

– Рогулька специальная, в нем эту самую лучину жгут.

– Надо же, какая канитель, – удивился я. – Всего-то хотел полезный сувенир из Питера привезти, вместо магнитика на холодильник.

Не думаю, что продавец понял точный смысла сказанного, но колебания он уловил точно:

– Не сумлевайся, барин. Добрый товар, седне уж третий мешок зачинаю.

– На каждом углу в Москве найдешь не хуже, – попробовала отговорить меня Саша.

Но я уже успел протянуть коробейнику мажущую свежей краской сотенную купюру:

– Карельские березы мне как родные.

– Благодарствую! – коробейник старательно отмерил охватом ладоней положенное количество темно-коричневых палочек, ловко обернул их в отодранный от газеты лист, передал мне.

– Правда каленые, – отметила Саша. – Хорошо на углях прожарили, коптить не будут.

– Лучше лучин не было и нет, хоть в самом Кремле ищи до старых лет,[1921]

[Закрыть] – похвалился на прощание продавец.

Однако, какой Пушкин пропадает!

Дальнейший наш путь не отличался особым разнообразием. Рынки и комиссионки, лавки и магазинчики, чтоб им поскорее провалиться в социалистический ад. Обошел бы десятой дорогой, но увы, Александра настойчива и категорична в своих желаниях. Только посмей спорить, когда советский Ленинград снабжается заметно лучше Москвы. Допустимый максимум – плестись на полшага позади, да поминать всуе близость порта, авантюризм спекулянтов или ловкость трансграничных контрабандистов. Хотя куда более вероятно, что все перечисленное – лишь следствие отчаянного старания большевиков сохранить лояльность горожан, растленных постоянно валящимися с неба ларионовками.

Ближе к вечеру я догадался, почему жена так противилась лучинам – она переживала за свободное место в портфеле. Мы приобрели изящные испанские туфли молочного цвета, в тон к ним крепдешиновое платье-тунику со сборчатой пелеринкой вокруг ворота, золотые сережки с маленькими красными камешками, мягкий как шелк шарф из ангоры,[1922]

[Закрыть] французские духи, полдюжины пар шелковых чулок, и еще гору всяких мелочей. Мне перепала неплохая курточка на модной нынче молнии, пошитая из черной чертовой кожи – сомнительная компенсация убитого дня. Ладно хоть пообедали удачно – в подвернувшемся по дороге ресторанчике нашлись картошка и соленые грузди со сметаной, причем за очень, очень доступные деньги.

В купе курьерского московского завалились, язык на плече, перед самым отправлением.

* * *

Наконец-то! Мимо окна промелькнули огоньки трех хвостовых керосинок встречного состава, из-за которого мы проторчали добрых полчаса у мелкого полустанка, носящего, если верить дореволюционной схеме, гордое имя станции IV класса «Осеченка». Впереди у стрелки, в ярком луче головного прожектора, дежурный сигналист крутит лебедку, поднимает вверх коромысло семафора. Одновременно по фонарю ползут очки светофильтра, меняя свет с красного на зеленый. Дымный воротник локомотива на глазах чернеет и наливается силой. Скоро двинемся.

На коленях у меня купленная на питерском вокзале "Правда", открытая на передовице с броским заголовком "Наш ответ – НЕТ". Текст написан по-советски – смело, броско, доступно для каждого пролетария: СССР никогда не пойдет на гнилые компромиссы с подлыми буржуями… поэтому не станет платить по своим долгам.

Меня такой подход не удивляет, достаточно вспомнить хотя бы 1998 год. Однако в тридцатых годах мораль не столь гибка, приличные люди после банкротства все еще стреляются![1923]

[Закрыть] А вот у большевиков из ЦК ВКП(б) по этому поводу ни тени раскаяния или стыда, не слышно ни слова об отставке или смене членов Политбюро. Властители огромной страны, без революции, войны или масштабного стихийного бедствия допустили позорный суверенный дефолт,[1924]

[Закрыть] а в их газете одно тупое бахвальство – «как мы ловко обставили этих ту-у-пых». Конечно, на одной шестой части мира «пипл схавает», однако кому от этого легче? Ставлю золотой николаевский червонец против контрамарки в ближайший Дом крестьянина – завтра заголовки западной прессы поволокут в массы одну примитивную, но страшно логичную идею: bankruptcy of the USSR means the failure of communism.