Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Соавторы: Эльхан Аскеров,Сергей Кириллов,Евгений Фарнак
сообщить о нарушении

Текущая страница: 278 (всего у книги 342 страниц)

Парадокс эпохи: ничего более съедобного под рукой у гражданина начальника не нашлось. Только приличный хлеб да бочонок шикарной соленой капусты в качестве закуски.

Остался в прошлом и мой оглушительный провал на стихоплетной ниве. Желание уязвить, вылезшее по злобе из-под спуда, основывалось исключительно на любимых отцом и поневоле вбитых в память песнях Талькова, точнее, на «бывшем подъесауле», который «преуспел в той войне и закончил ее на посту командарма».

Почему-то я был уверен, что подобное сойдет за понятное и недоброе пророчество – как для фигур типа Тухачевского, так и для любого красного командира.

Каково же было мое удивление, когда Семен лишь лениво отмахнулся: «Ничего так у тебя вышло, прям один в один про Миронова, ну того, что троцкисты шлепнули во дворе Бутырки в двадцать первом…»

Мне оставалось только матюгнуться про себя и кивнуть в ответ – типа знаю, и на всякий случай поскорее вытащить второй, он же последний, хоть как-то укладывающийся в рамки здравого смысла козырь – «Господ демократов», разумеется, малость скорректированных и лишенных провокационной четвертой строфы. С ними дело пошло не в пример веселее.

После очередного тоста – кстати сказать, за нашу революцию – мы с чекистом тихонько распевали дуэтом:

 
Господа демократы минувшего века,
Нам бы очень хотелось вас всех воскресить…
 

Поначалу я дьявольски боялся провокаций, следил за каждым своим словом, но после третьей страх отступил – лишней пары ушей тут не наблюдается. Да и что греха таить – при желании Семен может про меня написать любую напраслину, вне зависимости от реальности. Например, инкриминировать заговор с целью сбросить Луну на Красную площадь.

И ведь на полном серьезе посадят по новой, а то и расстреляют. А раз чекист оказался на удивление приличным и откровенным собеседником, то к настоящему моменту я хоть и не дошел до исполнения тальковской «России», но расслабился вплоть до анекдотов: «Пришел как-то раз в чум к чукче геолог и удивляется: «Чукча, у тебя консервов полный чум, а ты с голода отощал как швабра!» А чукча ему отвечает: «Однако газету открыл – там товарищ Сталин, журнал – тоже товарищ Сталин, радио включил – и там он! Теперь, однако, боюсь консервы открывать!»

Гражданин начальник засмеялся, демонстрируя золото зубов, и тут я наконец заметил, как контрастно изменилось его лицо за прошедшие часы. Куда-то ушла строгая, пуританская чопорность, обида на весь окружающий мир и особое, небрежно скрываемое презрение облеченного властью человека к подчиненным, а пуще того – бесправным рабам. Он стал нормальным… И вместе с тем – до дна опустошенным.

Тут Семен опустил чуть откинутую назад голову и поймал мой пристальный взгляд.

– Изучаешь? – огорошил он меня неожиданным вопросом. – А сколько, по-твоему, мне лет?

– Наверное, под сорок, – не особо задумываясь, ответил я.

Чекист зябко передернул плечами под кителем.

– Неужели?! Двадцать восемь мне… Недавно…

Изумление на моем лице сошло за нескромный вопрос, и он с кривоватой ухмылкой разъяснил:

– С шестнадцати лет в революции, кидало по всей стране – от Владивостока до Одессы. Три раза ранен. Один брат убит на колчаковском фронте белыми. Другой – на деникинском красными. Мать на мануфактуре работала, померла, кажется, от голода, батька пропал без вести. Жена была… Недолго… Вот так, дюжина лет за плечами, из них был ли хоть день человеческой жизни? Ни хрена!

– Стоило оно того? – не удержался я от обидного вопроса.

– Тебе хорошо в стороне зубоскалить, – в ответ зацепил меня чекист. – Думаешь, я скажу, что зря? Давай, братва, обратно? Ха! Не дождешься! Таких, как я, – миллионы! Так что, мы таких, как ты, или перевоспитаем настоящим трудом, или… – Он рубанул рукой. – Изведем под самый корень!

Пришел мой черед ежиться от налетевшего ниоткуда зябкого ветерка.

Заледеневшие глаза Семена кричали: «Ну что, контра? Видал наших?»

Но вместо сочувствия или понимания по моим мозгам хлестнула волна ненависти: «Гребаный фанатик!»

Черт их побери, всех этих Торквемад, Сталиных, Пол Потов, Бен Ладенов!

С железным и тупым упорством – из века в век, из поколения в поколение – они только тем и занимаются, что портят жизнь и себе, и еще больше другим, ради великой цели поднимая на знамя все, что только ни есть самого живодерского в человеке. Как правильно про них говорил кто-то из заключенных «библиотечной камеры» Шпалерки: «Hell is paved with good intentions». Ни одна корыстнейшая и жаднейшая сволочь не принесла в мир столько смертей, сколько идеалисты!

Вот один из их паствы сидит передо мною. Свою кровь проливал ведрами, не жалея, в чужой – до пупа измазался. Нипочем не остановится, так и будет переть до пули в затылок в тридцать седьмом или фашисткой пулеметной очереди поперек груди в сорок первом. А повезет – тихо сопьется с тоски по великому году эдак к тысяча девятьсот пятидесятому, отдав заслуженную комнату в отобранной у «контры» квартире обратно щедрому государству.

Рассказать ему всю правду о «светлом будущем», в которое он так истово верит?

Я уже открыл было рот, но чувство самосохранения наконец пробилось через ушатанный алкоголем мозг: только идиот может плевать против ветра, верить вождям и переубеждать фанатиков, успевших для самооправдания сложить в голове непротиворечивую картину «дивного нового мира».

Поэтому я всего лишь глубокомысленно изрек когда-то слышанную фразу:

– Винтовка рождает власть.

– Именно! – немедленно воодушевился гражданин начальник. – Ты архиверно понимаешь нашу политику!

– Но кто тогда будет созидать? – попробовал возразить я скорее для схода с опасной темы узаконенного гоп-стопа, чем из реального интереса. – Вы же понимаете сами – конкуренты за границей не дремлют. Советскому Союзу нужно строить, очень много строить: заводы, электростанции, шахты, железные дороги и дома, двигать науку, наконец!

Чекист не обманул ожиданий. Прошитая на многочисленных многочасовых партсобраниях «закладка» сработала должным образом, и на меня обрушился краткий двадцатиминутный митинг.

– Десять лет пролетарской диктатуры показали, что она есть самая широкая и самая развернутая демократия трудящихся масс, какой никогда не имела и не видела ни одна капиталистическая страна. Рабочие – народные комиссары, рабочие – вожди и командиры Красной армии, рабочие – руководители промышленности, рабочие – хозяева государственного аппарата. Волховстрой, Свирьстрой, работы на Днепрострое, строительство Семиреченской железной дороги… А сколько других примеров – все это живые памятники творчества и усилий рабочего класса СССР/

Через пять минут я уже жалел о своей хитрости: живого и вполне адекватного человека как будто подменили на политграмотного зомби. Мозг отключился – кажется, я даже успел увидеть во сне кусочек поточной лекции в «римской» аудитории главного учебного корпуса УПИ.

Из гипнотического полузабытья меня вывел неожиданный вопрос:

– Вот тебя взять, например… Небось образованный?

– Инженер-электрик, – опешил я. – То есть студент, немного не дали доучиться.

– За что каэришь?

– Скауты, чтоб им провалиться. – Я постарался не уходить глубоко в детали. – Сунули трешку в довесок к году в Шпалерке.

– Пустяки же! – искренне обрадовался чекист. – Ты прекрасно держишься, после перековки будешь на свободе строить наше общее будущее! Вот увидишь, тебе еще понравится. Нам же позарез нужны хорошие электрики! Хочешь, у себя в Архангельске пристрою?

– Да как-то в Питер надеялся вернуться, – промямлил я в попытке аккуратно отказаться от неожиданной оферты, удаляющей меня от финской границы.

И тут меня осенил до крайности подлый, но при этом по-коммунистически эффективный промфинплан.

– Кстати, в Кемперпункте есть своя собственная электростанция! Английская! – с энтузиазмом начал я свою речь. – Вот бы мне ее обслуживать, реальная практика перед работой в народном хозяйстве страны. Недавно видел, как туда за взятку определили какого-то офицеришку-золотопогонника. Не понимаю, как такое допустили, он же наверняка испортит по неграмотности купленное за валюту оборудование. И вообще… – Тут я выложил последний аргумент: – Слышал, сам главный инженер не имеет специального образования

– И тут контру вперед двигают [нецензурно] сучьи, – с выражением, но без особой злобы выругался Семен. – Ну ничего, – он погрозил в пространство кулаком, – р-р-разберемся! Мы, коммунисты, умеем использовать кадры по максимуму!

Черт возьми, как он искренен!

Будь я в самом деле Обуховым, наверняка бы поверил, без сомнений и вариантов! Оттянул бы честно срок, благо при электростанции житье как в санатории. И не задумываясь, махнул бы в Архангельск, ведь при хорошей протекции лагерное прошлое – не помеха карьере советского инженера. Со спецами в СССР – реально швах, на южном побережье Белого моря и без диплома примут с распростертыми объятиями.

По всем логическим раскладам понятно – года через три закончится мое поражение в правах, к этому времени репрессии в стране окончательно утихнут, про скаутов прочно забудут. К празднику двадцатой годовщины революции останется лишь похлопотать через Семена о снятии судимости, а там и до членского билета ВКП(б) рукой подать. Дальнейшее – дело техники: если повезет, можно лет в тридцать с хвостиком стать главным энергетиком большого завода или начальником электростанции.

Чем не карьера?

Эдак повыше однокашников забраться по должностям получится, еще завидовать будут…

Короче, почему бы и нет?

Увы, в СССР нет места логике. Строить карьеру перед чисткой имени Кирова и знаменитым тридцать седьмым – форменное безумие, примерно как играть в русскую рулетку с двумя-тремя патронами в барабане. С учетом же страшной войны шансы на счастливую старость в окружении внуков становятся, мягко говоря, призрачными. Глупо питать иллюзии, лучше крепко помнить ошибку выживших: мертвые молчат, но ошалевшие от удачи везунчики хвалят мудрое руководство «великого вождя».

– Ну, значит, за справедливость! – Я мотнул в кружке чуть беловатую жидкость.

– Железно! – отозвался чекист.

Выпили, похрустели капустой…

Совершенно не к месту мне вспомнилась картинка из учебника истории. Брестская крепость. Смутный, полный дыма и остатков кирпичных стен фон. Выложенные изломанным валом трупы в фельдграу отделяют сюрреалистический лобовой накат нацистов от раненых защитников крепости, и лицо, перекошенное злостью и азартом… Лицо Семена у забинтованного командира, поднимающегося в последнюю отчаянную контратаку.

Враз пропало желание рассказывать чекисту про знаменитый эксперимент Милгрэма. Вместо этого я просто спросил:

– Во имя ароматов кварков… А каково оно было там, на фронтах Гражданской?..

Проснулся я далеко за полдень, с основательно забытым ощущением сытого похмелья.

В бараке непривычная тишина, никого рядом, лишь пеллагрик-дневальный кемарит у печки. Лагерная пастораль, только голова раскалывается…

Но делать нечего, поплелся в туалет «сдавать отчет», заодно – узнать свежие новости. Последнее – совсем не шутка, густо беленное известью заведение не зря обзывают радиопарашей. Есть у хроноаборигенов совершенно идиотская манера, почти как у французских аристократов из умных книжек, которые умудрялись принимать гостей, сидя на стульчаке за ширмой… Отличие лишь в отсутствии этого самого стульчака и ширмы.

По дороге сюрприз – как будто случайно в том же направлении двигался мой негласный и, как выяснилось, не слишком полезный покровитель – Князь Гвидон. Не иначе шестерки подсуетились, успели доложить. Вот только что именно?

– Что лыбишься, как майская роза? – поприветствовал меня у входа предводитель шпаны районного масштаба. – Топай шибче, кантовщик, пока есть куда задницу приткнуть!

От удивления я не нашел что ответить. Попробуй пойми, издевается так местный «авторитет», готовится прирезать или, наоборот, шутит по-приятельски.

Пристроился Гвидон рядом, чуток помолчал для порядка, перебирая обрывки газетки в руках, упертых в колени локтями. Будто всерьез прислушивается к вопросу о создании парагвайской коммунистической партии, который горячо, с матом и угрозами обсуждался в местной тусовке.

Меня же когнитивный диссонанс между сидящими орлами мужиками и Южной Америкой заставил едва ли не хрюкать от сдерживаемого смеха.

Странные звуки дали хороший повод.

– Пошто заместо работы вола [нецензурно]?! – недовольно попенял мне Князь.

– Да как-то случайно вышло… – начал было оправдываться я.

– В курсе! Крепко пел за тебя залетный легавый в конторе. – Сквозь напускную суровость все же прорвалась широкая улыбка.

Я с трудом сдержал облегченный выдох.

– Да что он сделал-то?

– Да ты не петришь никак? – вскинул брови Гвидон. – Тебя, паря, по липестрической линии толкнули, будешь теперича как весовой за Красиным-электриком жить.

– Да ну, серьезно?!

– [Нецензурно] буду! – заявил «авторитет», явно работая на немногочисленную, но внимательную публику. – Но ты, в натуре, хорош, хоть и контра! Только смотри не забурей, как в дела войдешь – керосина отдакнешь по чести.

– Постараюсь, ваш-благородие, – неудачно попробовал отшутиться я.

– Заводной, однако. – Гвидон перешел чуть ли не на отеческий тон. – Смотри меж двух не останься, держи фасон. Загнешься без фарта, что я бабке твоей скажу в Питере?

– Э… Постараюсь, – промямлил я, пытаясь подобрать правильные слова.

Но авторитет уже завершил представление.

– Долго ты, как веревку проглотил! – Он недовольно поморщился, поднялся, натягивая штаны, и без политесов раскланялся. – Пойду похряпаю. Бывай!

Вот как хочешь, так и понимай…

Хотя определенная логика присутствует – спокойно пошептаться в лагере тупо негде, сдадут мгновенно и с потрохами. Так же выходит – матерый уголовник при всех бодро развел пошедшего в гору лоха на керосинчик, чуть польстил, припугнул, на деле же недвусмысленно обозначил интерес в стиле «это моя корова, сам доить буду».

С одной стороны – для здоровья полезно, теперь арестант, потерявший теплое, наверняка дорогое место, побоится ко мне сунуться. Да и чужая шпана обойдет стороной.

Только надо признать: до ужаса противно чувствовать себя парнокопытным…

Зачем он бабку в Питере приплел? Намек на будущее сотрудничество? Эдакая рисовка перед соратничками, типа «выдумал, а этот дурак и поверил»? Пустил любопытных на ложный путь? Или просто объяснил покровительство в прошлом?

Стоит ли по этому поводу ломать голову? Разумеется, нет!

При таком источнике ништяков, как электростанция, подготовиться к побегу – сущий пустяк. Пусть катятся к чертовой матери фанатики-чекисты в обнимку с социально близкими рэкетирами-уголовниками. С хорошей едой, здоровый, не изломанный тяжелой работой… Да я шутя уйду и от тех и от других!

Но – стоп! В лагере нельзя даже думать о побеге!

Вдруг кто-нибудь прочитает мысли?

Глава 7
Ночью все кошки серы

Окрестности города Глухова, апрель 1930 года

(3 месяца до рождения нового мира)

Проснулся я чуть за полночь, от сильных толчков.

Состав тормозил экстренно и как-то явно неправильно, дергаясь, стуча и вихляя из стороны в сторону, а чуть позже и вовсе остановился, судя по виду из окна – буквально в чистом поле.

На насыпи засуетились тусклые фонарики поездной бригады, кто-то бегом метнулся назад по путям, не иначе за помощью, кто-то – далеко вперед, но большая часть неспешно сползалась к локомотиву.

Тело повиновалось с трудом, но мне все же удалось с первой попытки дотянуться до стакана, сползшего на самый край столика. Холодный вчерашний чай пошел как нектар, тиски вокруг горла ощутимо ослабли, зато со стопора сорвалась головная боль.

– Вроде и выпили с Бабелем совсем немного, – тихо посетовал я на судьбу, стараясь не разбудить Якова. – На закуску грех жаловаться, не иначе отвык организм от социалистического пойла.

Хотя тихий голос здравого смысла подсказывал: дело в количестве…

Накинув пиджак – оказывается, я завалился спать не раздеваясь, сразу после обеда, – выполз в коридор в поисках спасения.

Не напрасно – заспанный проводник оказался на своем боевом посту и охотно вытряс из гнутого жестяного цилиндрика с надписью Melubrin подозрительную бурую таблетку обезболивающего. В ответ же на благодарность – немедленно предложил стакан чая. Видимо, алгоритм работы не предусматривал иного способа получения чаевых.

– Кстати, почему стоим? – поинтересовался я, выкатывая из кармана полновесную двадцатикопеечную серебрушку.

– Опять паровоз забурился, – охотно успокоил меня вагоноблюститель. – Не извольте-с волноваться.

– И надолго он… э-э-э… это самое?

– Часа на три-с… – Рука проводника дернулась в район лба перекреститься, но он вовремя спохватился и, глубокомысленно подергав нос, с подкупающей откровенностью продолжил: – Если Борька – машинист он у ремонтников на дистанции – бельма свои поганые опять не зальет.

– Часто он так? – участливо уточнил я.

– Не могу знать-с, – неожиданно резко отрапортовал собеседник, устыдившись или испугавшись сказанного.

И то верно – количество аварий на железной дороге легко отнести к государственной тайне, а разглашение поощрить «пятерочкой».

Продолжать расспросы я не стал. Спешки нет, никто не ждет нас с Яковом на перроне столичного вокзала. Совсем наоборот, я давно ловил себя на мысли, что откровенно побаиваюсь этого страшного, насквозь коммунистического города, а особенно – предстоящей миссии, и не прочь хоть на целую неделю остаться в старорежимном комфорте вагона СВПС. Пусть даже он просто стоит где-то в поле между Киевом и Москвой.

В сон не тянуло, что в общем-то и неудивительно после десяти часов в постели. Поэтому я свернул в сторону тамбура и скоро, спрыгнув на насыпь, любовался вмятыми костылями, сорванными подкладками под рельсы, а также – глубокими бороздами в шпалах и балластном песке.

– Нам-то нешто переживать, – пояснил с высоты подножки вышедший проводить меня проводник. – Бригада на паровозе дюже классная… Да вагон железный, крепкий. Вот давеча слыхал: на спуске к Семи пригородный не затянулся вовремя и с пути соскочил, такое знатное телескопирование вышло!

– Погиб кто-нибудь? – полюбопытствовал я не по нужде, а скорее по не до конца выветрившейся привычке двадцать первого века.

Но собеседник уже исчез, похоже в очередной раз коря себя за болтливость.

Я же направился к локомотиву, опасливо поглядывая на состав, каким-то чудом оставшийся стоять на покореженном пути. Несколько вагонов расцепились, но лишь следующий за тендером – скинуло, перекосило и покоробило, немного не перевернуло.

Рядом с ним лежали и сидели несколько человек да суетились помощники-попутчики, которыми властно командовала пожилая женщина-врач. К счастью, все живы – отделались переломами, ушибами и вывихами.

Скоро мне стала понятна и этимология слова «забурился»: все повреждения полотна тянулись к сошедшей с рельсов передней оси паровоза. Там же кипела основная работа: смачный мат и стук кувалд.

Железнодорожники, снующие туда-сюда с ломами, лопатами, винтовыми домкратами и прочей малой механизацией, зло зыркали на немногочисленных зевак из числа пассажиров, однако глазеть не мешали.

Простояв с четверть часа, ничего интересного в их работе я не обнаружил, только озяб и поплелся назад, пытаясь понять, чего мой организм желает более – поспать, почитать или поесть.

Двинулся состав часа через четыре, когда первые лучи восходящего солнца показались из-за далекой щетки леса.

Отложив в сторону смартфон с очередным учебником, я с интересом смотрел в окно на путейцев, которые ловко продолжали устранять последствия аварии чуть не прямо под колесами ползущего как черепаха вагона.

В купе кто-то тихо поскребся.

Не ожидая подвоха, я приоткрыл дверь – и не успел опомниться, как в узкую щель просочилась высокая, но нескладная девочка лет пятнадцати. Ее симпатичную, но против местных традиций непокрытую головку сильно портила короткая стрижка, вернее, ежик едва начавших отрастать волос – визитная карточка завшивленной страны. Однако лучше уж так, чем видеть желтоватые чешуйки гнид, сыплющиеся на плечи из-под шапки или платка.

– Привет, – обратился я к ней, по старой привычке напялив на лицо старательную детскую улыбку. – Как тебя зовут? От родителей прячешься?

Она молча кивнула, быстро опустила глаза в пол, разгладила руками несуществующие складки на подоле потрепанного, но очень приличного по местным меркам платья, а затем прошептала:

– От кондуктора… – И продолжила, жалобно всхлипнув: – Потерялась я… Дяденька, можно я у вас останусь? Ну хоть до следующей станции? Пожалуйста!

– И откуда ты такая красивая взялась? – попробовал я урезонить нахалку вопросом.

В самом деле, не с поля же она заскочила, наверняка из соседнего вагона. Говорит по-городскому бойко, одета более-менее прилично. На ногах – а обувь по нынешним временам главная ценность гардероба – высокие туфли на каблучке, с застежкой на пуговицах. Разумеется, их не признают модными окопавшиеся в СВПС содержанки, а на улицах Берлина при виде такой пары сочувственно вздохнут дочери и жены рабочих. Однако здесь и сейчас, где-нибудь в «желтеньком»*["1777]

[Закрыть], все перечисленное более чем к месту, в придачу к парочке младших братиков да матери, злой швабре-бухгалтерше, и ее мужу, дернутому алкоголем и партбилетом ветерану колчаковского фронта.

– Ох, как же у вас тут красиво! – выпалила девочка, погладив рукой обшивку дивана. – Настоящий бархат!

– Э-э-э… наверное… – замялся я. – И чем же он от искусственного отличается?

– Зеркало! – Она явно меня не слушала. – А куда эта дверь ведет?

Ухватившись за тяжелую бронзовую ручку двери в умывальную, незнакомка принялась разглядывать себя в закрепленном на ней зеркале, забыв или не осмелившись ее открыть.

Я же лихорадочно изобретал способ выставить навязчивую гостью без членовредительства, но все же до того, как прибегут родители и обвинят меня во всех возможных грехах. Хотя о чем тут думать!

Подхватив со столика початую плитку шоколада Nestle в яркой красной обертке – память о недавно покинутой Турецкой Республике, – я протянул ее девочке:

– Держи! Да пойдем скорее к твоим родителям, не бойся, проведу тебя мимо всех кондукторов!

Но услышал в ответ:

– А можно я на кресле у окошка посижу?

Девочка, отказывающаяся от шоколада? Да у нее что в голове вообще?

Я почувствовал какую-то явную неправильность ситуации, вспомнил взгляд, которым она сопроводила движение заморской невидали, и недоуменно уставился на гостью:

– Погоди-ка, погоди…

Тут с верхней полки свесился Яков и с ходу набросился на меня:

– Idiot! Dummkopf! Она же вшивая наверняка! Развел тут политесы! Возьми за шкирку да выкинь пинком за дверь!

«Хорошо хоть по-немецки говорит, не обидится ребенок», – только и успел подумать я, прежде чем получил ответ… на очень приличном языке Шиллера и Гете!

– Нет на мне вшей, чистая я. – Глаза гостьи зло и совсем не по-детски блеснули. – Вышвырнуть… Да лучше убей сразу – результат один, только быстрее немного. Так что давай, чтоб не мучилась зря. Или боишься на себя жизнь взять? Как заведено у вас, богатеньких или партейных: сдохни за углом, а меня совесть мучить не будет? Хочешь, я сейчас сама в окно брошусь? Открой только, а то у меня сил не хватит. Надоело-то как все…

– Так… – протянул Яков.

Вмешаться я не успел – куда тягаться с одним из знаменитейших боевиков эпохи!

Мой партнер, нимало не смущаясь кальсон, мгновенно перетек на пол, ухватил уже успевшую развернуться к дверям девушку за плечо. В левой руке он сжимал наган.

Ши-ы-ы-х! – прошелестела по его щеке пощечина, смазанная курчавыми бакенбардами.

Яков перехватил руку, вгляделся в глаза. И, как-то сразу то ли о чем-то догадавшись, то ли придя к иному, куда более радикальному решению, резким толчком впихнул гостью в кресло. Просипел, сверкнув тусклым металлом зубов сквозь брезгливую гримасу:

– Рас-с-сказывай! Живо все рас-с-сказывай!

Мой компаньон явно был готов убивать.

Конечно, жизнь – сущий пустяк, но почему-то именно в этот момент я четко осознал, что, если Яков хоть пальцем тронет отчаявшуюся и смертельно уставшую девочку, нам не по пути. Ведь тогда мы, я – станем ничуть не лучше других. Тех сволочей в форме ГПУ, что издевались, насиловали и убивали в далеком, но при этом страшно близком Кемперпункте.

Обошлось…

История была страшно далекая от шпионских романов, а по советским меркам – можно сказать, бытовая.

Родилась Александра – а именно так звали нашу гостью – в далеком и спокойном тысяча девятьсот двенадцатом году в семье свежеиспеченного профессора Петербургского университета Владимира Николаевича Бенешевича*["1778]

[Закрыть], византиноведа и археографа. Батюшка Александры владел аж дюжиной живых и мертвых языков, путешествовал по монастырям Азии и Европы, рылся в библиотеках, изучая трактаты, рукописи и прочую макулатуру. Причем достиг на этом поприще поистине внушительных результатов, благодаря которым не только выбился из родного витебского захолустья, но и получил мировую известность, членство в Страсбургской, Баварской и Прусской Академиях наук, восьмой чин в табели о рангах, обращение «ваше высокоблагородие», а также недурное жалованье.

Несмотря на более чем мирный характер работы, особой дружбы с большевиками у видного ученого не вышло…

Впервые его арестовали в двадцать втором году и, продержав в скотских условиях полгода, выпустили «за недоказанностью вины». Второй раз посадили в двадцать четвертом, думали, с концами, но спасло заступничество президента Польши. Отцу Александры вернули свободу, дали должность заведующего библиотекой, а позже избрали членом-корреспондентом АН СССР.

Увы, сомнительное семейное благополучие длилось недолго: в двадцать восьмом последовало новое обвинение – на сей раз в шпионаже в пользу Ватикана, Германии и Польши, после которого ссылка на Соловки воспринималась скорее как спасение от гарантированного расстрела.

Но беды семьи на этом только начинались…

Мать, Амата Фадеевна, оказалась дочерью еще более знаменитого в Европе профессора классической филологии Зелинского. Вот только от скорого ареста данное обстоятельство ее не защитило, а следом, всего через неделю, в Шпалерку увезли брата отца Александры.

Из последней числящейся за семьей комнаты шестнадцатилетнюю Александру выкинули без каких-либо судов и постановлений, натурально на улицу, поставив перед невеселым выбором: сдохнуть от голода, пойти на панель или в постель к первому попавшемуся комиссару. Только удача и чудо помогли ей пробраться в сытое украинское село Тулиголово, к давно позабытой тетке, преподающей немецкий язык в местной трудовой школе.

«Сплошная коллективизация» накатила через год.

Начиналось все достаточно безобидно, даже весело – в середине февраля в село прибыл десант из дюжины столичных комсомольцев. Первым делом они сунулись в полусгоревший дом успевшего удрать за границу помещика, но лишь убедились в полной непригодности строения для жилья. Неудивительно – за десяток лет советской власти половину кирпича из стен сельчане успели растащить «на печки» и забрали бы все, да уж больно прочной оказалась старая кладка.

Кое-как переночевав по избам сердобольных жителей, молодые ребята устроили митинг прямо у церкви, по результатам которого поп со служками был с позором изгнан в неизвестном направлении, а сооружение культа, лишившись креста и колокола, превратилось в комсомольский клуб, по совместительству – общежитие.

Хорошо подвешенный, легкий на обещания язык, обилие агитационных листовок и посулы тракторов с семенами «из самой Москвы» привлекли к записи в колхоз многих. Но скоро дело встало – вникнув в суть предложенной оферты, крепкие мужики пошли в категорический отказ.

И началась война…

Уговоры сменились на угрозы, для придания веса которым сплотившийся вокруг комсомольцев актив «пустил кровь», то есть раскулачил сразу обоих мельников. Можно сказать, последним повезло: к ним отнеслись по-свойски, то есть позволили хоть и за бесценок, но распродать домашнюю утварь, а еще забрать в ссылку не только одежду и деньги, но и все, что влезло в сани.

Увы, оставшегося добра оказалось слишком мало для колхоза, но слишком много для исполнителей. У них появилось сполна продуктов, вещей, самогона, а главное, пришло волшебное чувство безнаказанности.

Процесс расчеловечения – иное слово тут подобрать сложно – понесся как лавина с горы, тонкий налет совести и сострадания испарялся из душ как роса с травы солнечным утром. Вчера добрые соседи – сегодня адская банда разбойников и насильников.

Согласованные с линией партии лозунги остались только на плакатах, в реальности царило простое правило: «Пей и ешь – все наше!»

Днем – по ветру летели пух и перья из раздираемых подушек и перин. Ревела скотина и бабы, лаяли собаки, драли глотку пьяные активисты. По ночам полыхали пожары и гремели выстрелы.

В огне пропали обе мельницы – бывшие кулацкие, а ныне колхозные подворья сгорели одно за другим. Сожгли дотла и школу, украшенную еще с зимы свежим кумачовым знаменем. Штукатурка церкви покрылась пулевыми оспинами.

Тетка Александры до последнего надеялась, что ее-то точно не тронут, ведь смешно раскулачивать учительницу.

Увы, перед тривиальным разбоем логика спасовала. Ближе к весне родители ее учеников дошли до нужной кондиции и, не скрываясь, вынесли из беззащитной избы все подряд, вплоть до кривой кочерги.

Из комсомольцев один погиб от пьяной пули в перестрелке со своими же товарищами, второго насадила на вилы жена шорника. Троих арестовали за грабеж – у кого-то из раскулаченных нашелся свояк в ГПУ. Еще парочка любителей клубнички пошла по этапу за изнасилование. Вероятно, и тут не обошлось без родственного участия, а может, кстати пришлась статья про «головокружение от успехов». Еще один сошел с ума от пережитых душевных страданий, но вернее – с перепоя. Остальные тихо исчезли вместе с последними колхозными деньгами.

Тут у притихшего сельского актива кончилась горилка, и до некоторых наконец дошла вся глубина перспективы: скота нет почти, лошадей нет совсем, трактора остались обещанием, зерна пока хватает, начинающее подтаивать мясо не успевают съедать, однако в плуг придется запрягать собственных детей и жен… Да и с образованием как-то неловко получилось…

Запоздалые оправдания не помогли, от пережитых обид тетка слегла, похоже, навсегда. Но надо отдать должное мужеству старой женщины, Александру за собой на тот свет она не потащила. Наоборот, предвидя неизбежный голод, настойчиво, даже с истерикой выпроводила племянницу в люди. Вот только кроме напутствия дать ей в дорогу было совершенно нечего, к извинениям сельчан хлеб, к сожалению, не прилагался.

– Вот так я пошла на станцию, – завершила свой рассказ девушка. – Думала, солдатика уговорю пропустить на вокзал, но… – Она запнулась, ее щеки чуть порозовели. – Такие страшные попались, ну прямо Квазимодо, и вонючие… Никак не смогла. Развернулась и побрела куда глаза глядят, пять дней с того минуло.