Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

– Любовь Евгеньевна – жена Булгакова!

– Oh mon Dieu! – схватился за голову я.

– Держи, поможет! – Зазубрин недрогнувшей рукой протянул мне новую, полную дьявольской жидкости рюмку. – Все проблемы в нашей жизни от женщин! Они лучше нас, мужчин, умнее, даже умирают они красивее!

– Красиво нужно жить, а не умирать, – проворчал я. Однако рюмку принял.

В борьбе с успевшим подостыть антрекотом я краем уха прислушивался к тихому щебетанию: Саша рассказывала новой знакомой историю про найденное утром письмо. Наболело у нее, не иначе; и все бы хорошо, да только с каждым словом жены глаза Любовь Евгеньевны все сильнее наливались тоскливой болью. Угрызений совести по этому поводу я не испытывал, меня раздирало на части любопытство. Кажется, я незаметно для самого себя достиг того странного состояния, когда подсознание уже решило для себя что-то очень важное, а вот сознание – все еще ждет финального толчка.

– Спаси вас Бог, милочка! – наконец прервала затянувшийся монолог госпожа Булгакова. – Тогда, в восемнадцатом, я с большевиком не смогла.

Саша не осталась в долгу:

– Собралась умирать, да встретила Алешу, – так удивительно просто она изложила историю нашего знакомства. – Не допустила Пресвятая Богородица греха тяжкого.

– О, та жизнь, что колеблется все время на краю! – очень по-своему истолковала слова моей жены Любовь Евгеньевна. – Чужие лица, незнакомые слова, узкие кривые улицы. Грязный Константинополь, провонявший рыбой Марсель, серый мокрый Берлин. Тогда все вокруг казалась мне кошмарным сном. Каждый вечер я мечтала проснуться наутро, а за окном Литейный, пушистый белый снег, дворник у ворот о чем-то ругается с посыльным, – тени прошлого мира скользнули по ее лицу. – А получала нескончаемые, глупые тараканьи бега в пыли, по жаре или стуже, да редкие танцульки ради куска хлеба. Если бы не Миша, я бы там верно погибла![1886]

[Закрыть]

Тут, как раз на упоминании всуе тараканьих бегов, я вспомнил булгаковский "Бег". Конечно не саму пьесу – но снятый по ней кинофильм, а в нем нелепый, вяло плывущий по мужским рукам образ Серафимы. При девушке осталось все нужное для жизни: молодость, здоровье, образование и манеры, недурная внешность, знание европейских языков. С таким заделом ничего не стоит устроиться в любой стране огромного мира. Вместо этого она весь сюжет ошивалась возле сломавшихся генералов разбитой армии, а в финале, уже совсем от полной безнадеги, кинулась на шею юродствующему, здорово смахивающему на князя Мышкина, приват-доценту.

Видели мы с Мартой во множестве подобных фиф, когда запускали в Берлине торговлю воздушными шариками. Угораздило тогда меня попытаться подсобить бедствующим на чужбин соотечественникам, дать объявление о найме продавщиц в эмигрантской газете. Отклик вышел на удивление слабым, итоговый результат – того хуже. Кандидатки заваливали тесты все как одна – вместо улыбки на лице гримаса, тупой ступор, а не действия в сложной ситуации, про расторопность в обращении с кассой и говорить не приходится.

Сможет ли подобная дама научить нас с Сашей жизни?!

– Простите великодушно, Серафима Евгеньевна, – намеренно сбился я в имени. – Никак не могу поверить, что полки универмага Wertheim не помогли вам проснуться.

Я рассчитывал, что жена Булгакова обидится, и наконец-то прекратит мучать Сашу и меня своей опасной патетикой. Но не тут-то было.

– Вы очень… необычный молодой человек, – обратила гнев в натянутую улыбку Любовь Евгеньевна. – Милочка, – переключилась она на Сашу, – вы уверены, что ваш муж не большевик с дореволюционным стажем, или тем паче, не чекист?

– Абсолютно!

Вот ведь наказание, что ни новое знакомство, то супруге приходится открещивать меня от службы в ГПУ. Прямо повод задуматься, чем же так похож на чекиста?!

– Тем более удивительно! – сокрушенно покачала стеклярусом на шляпке Любовь Евгеньевна. – Но я все равно побоюсь поинтересоваться у вашего мужа, где ему удалось ознакомиться с Мишиной пьесой.[1887]

[Закрыть]

– Он ее не не видел и не читал!

– Не надо, – изящным движением ладони Любовь Евгеньевна отмела сомнения. – Так проще, я же все понимаю. Всем проще.

– Афиноген-то на кой черт тут объявился? – беспардонно вломился в наш междусобойчик Зазубрин. – Он же вроде как в актеришки подался?

– После гонорара в двадцать тысяч золотом[1888]

[Закрыть] можно не только в кино… – брезгливо поморщилась Любовь Евгеньевна. – Членство в партии не помешало ему купить четырехкомнатную в Газетном переулке и нанять прислугу.

– Это кто у нас в Москве так здорово зарабатывает? – поразился я.

– Наловчился тут один товарищ, – по теме квартирного вопроса Зазубрин выступил в удивительном согласии с женой Булгакова. – Перелицовывает передовицы "Правды" в пьески.

– Вы еще посмотрите, эким он франтом вырядился! – Любовь Евгеньевна отвесила выверенный кивок в сторону совсем молодого парня, подзадержавшегося около соседнего ряда столов.

– Ничего себе!

Да у нас на Электрозаводе за такой прикид можно партбилет положить на стол. Кроваво-рыжие туфли на пухлой подошве, над туфлями, несмотря на лето, толстые шерстяные чулки, над чулками – шоколадными пузырями штаны до колен. Вместо пиджака приталенная замшевая куртка, а на голове – берет с коротким хвостиком. Полный набор признаков мелкобуржуазного перерождения, хоть сейчас в стенгазету!

– Бедный, бедный Алексей Максимович! – фальшиво принялся стенать Зазубрин.

– Он что, ученик Горького?! – опешил было я. – Хотя чему удивляться-то…

– Обидчик, – улыбнулась моей промашке Любовь Евгеньевна. – Афиногенов всю Москву измучил "партийностью литературы". Досталось от его проклятого РАППа[1889]

[Закрыть] на орехи и Горькому, и красному Толстому, – тут улыбка пропала с ее лица, – а Володю Маяковского, царство ему небесное, эта банда травила до самой смерти, как стая шакалов – раненного льва.

– Боже, пропал калабуховский дом! – мне зачем-то вспомнились слова профессора Преображенского.

Сомнительной наградой стал очередной пинок в лодыжку.

– Развели скуку, – Зазубрин устало растер лицо широколапой пятерней.

Нашарил в кармане портсигар, тяжело поднялся и похромал в сторону дверей. На его пиджаке, ровно под левой лопаткой, сидела аккуратная заплата.

– L'amour ne se commande pas, les jeunes,[1890]

[Закрыть] – неожиданно перешла на французский Любовь Евгеньевна. – Смотрю на таких вот Афиногеновых, и кошмарным сном мне видится Москва. Знаете почему? – она заглянула Саше в глаза. – Жить с писателем, слава Богу, совсем не то, что жить с большевиком. Да только нынче писатели сами становятся большевиками. И самое ужасное в этой истории то, что их, по большому счету, никто не заставляет. Сами, они всего добиваются сами, в этом дьявольском РАППе чуть не пять тысяч членов. Да-да, не спорьте, именно сами писатели спешат за победившим классом, угодливо потакают его вкусам и чувствам, или вернее сказать, их неуклюжему отсутствию…

– Но ведь возможен обратный процесс! – попробовала возразить Саша.

– Если бы! – Любовь Евгеньевна многозначительно повертела в руках свой пустой бокал. – Как дико, неистово я жалею, что вернулась в советский потерянный рай! Ведь настоящий писатель только лишь потому и писатель, что все пропускает сквозь свою многогрешную душу. Легче простого продать перо, да тут каждый второй его продал! Pourquoi pas, bon sang!?[1891]

[Закрыть] За золото, квартиру, паек. Но читателя-то не обманешь, выбирай, или творишь для него, или для души. Хоть стреляйся, как Володя, хоть пей горькую, как Олеша, хоть беги в Париж… спасенья нет.

– Pourquoi pas? – я поспешно добавил вино в бокалы дам. – Действительно, почему нет? – вспомнив, что именно писали маститые литераторы в тридцать седьмом, щедро плеснул водки себе. Поднял рюмку в руке, на манер черепа Йорика, и с шутливой серьезностью продекламировал: – Je l'ai connu, Horatio, этот истинно русский способ самоубийства.

Супруга Булгакова шутки не приняла:

– Больно много ты понимаешь для юного большевика!

– Алексей не большевик! – немедленно вступилась за меня Саша.

– Милочка, ваш муж пока не большевик, – Любовь Евгеньевна выделила голосом слово "пока". – Сейчас не боится ни Бога, ни Дьявола, вы молоды, он может схватить тебя в охапку, увезти на Кавказ и начать жизнь заново. Но попробуй, представь его лет в сорок, перекрученным радикулитом, с тремя детьми, тещей и дачей, или, – тут ее губы язвительно покривились, – оторви его от бананов два раза в год. Что выберет он? Что выберешь ты?!

– Выберу водку, что тут непонятного? – я опрокинул рюмку в горло, дождался, пока жгучая волна прокатится по горлу и дальше вниз, до самого желудка. – Интересно, как она через желудок попадает в душу?

– Леш, пойдем домой? – в голос Саши пробились нотки паники.

Писать для денег или для души? Мое сознание рывком сдвинулось на следующий уровень понимания: мне не нужно ни того, ни другого! Для денег надо было год назад ехать с Мартой в Штаты, а не к Троцкому и Блюмкину на Принкипо. Что же касается души… пора, наконец, сказать честно хотя бы самому себе: я инженер, инженер, черт возьми, а никакой не писатель. У меня нет воображения, я не умею ничего выдумывать. Я должен знать все до последней прожилки, иначе я ничего не смогу написать. Какое там к черту моцартианство, веселье над рукописью и легкий бег воображения! Самый маленький текст требует от меня работы землекопа, грабаря, которому в одиночку предстоит срыть до основания Эверест. Перелицовка Хайнлайна никакое не творчество, а расчетливое ремесленничество. То есть на этом банкете я самозванец!

Коварный план Бабеля раскрылся передо мной во всем своем мрачном блеске. В руку каким-то мистическим образом попала загодя наполненная Зазубриным рюмка.

Тост родился сам собой:

– Никогда не путешествуйте с мертвецами!

Издание книги затянет время. Промедление убьет волю. Без воли мы поедем в ад в компании мертвецов. Горький уже подрядился к ним Хароном.

– Саша, ты как всегда права! Нам пора отсюда валить. Срочно, насовсем.

– Ах, какой он у вас решительный, – притворно восхитилась, а на самом деле, верно, испугалась Любовь Евгеньевна. – Берегите его, милочка, вам крупно с ним повезло. Но погодите, – она запустила руку в лежащую на коленях маленькую сумочку, пошарилась в ней, и скоро вручила Саше сложенный вдвое конверт. – Насколько я помню, вы любите читать письма. Попробуйте это, но только дома.

– Спасибо, – поблагодарила Саша.

– Спасибо, – вторил я ей, поднимаясь со стула. – В которой стороне выход из этой чертовой мышеловки?

Писательскую пирушку мы покинули в высшей степени вовремя. Дрянная водка, да с непривычки… дорогу до дома я запомнил весьма фрагментарно, а как уснул – забыл и вовсе.

Утро, кроме долгожданного чувства определенности, принесло закономерное похмелье. Плюнуть на обрыдшую работу не позволили остатки совести; пусть побег не за горами, подводить ребят-коммунаров не стоит. Так что про письмо Любовь Евгеньевны мы вспомнили уже за вечерним чаем, когда спорили, оставаться на новоселье Бабеля, или уезжать раньше.

Охнув, Саша метнулась к сумочке, вытащила конверт, нетерпеливым молниеносным движением оторвала край, и тут же недовольно скривилась:

– Ларионовка!

– Тоже мне, ценность, – обиделся я. – Она бы еще трамвайный билет тебе подарила.

– Древняя-то какая! – Саша бегло просмотрела текст. – Эти новости недели три назад по радио передавали.

– Сожги, – посоветовал я. – Хотя нет! Давай бумажку сюда, есть вариант проще, – я кивнул в сторону туалета. – Заодно и прочту.

Обратно в комнату я вломился уже через минуту, размахивая ларионовкой как флагом.

– Ты знаешь, что теперь человека из СССР можно выкупить за деньги?![1892]

[Закрыть]

– Ну конечно же! – удивилась моей экзальтации Саша. – Про это, кажется, даже где-то в советских газетах писали.

– Так почему ты мне сразу не сказала? Это же все меняет!

– Ты цену-то видел? – скепсис легко читался с Сашиного лица.

– Десять тысяч рублей с носа! Пять килобаксов! Всего-то!

– Всего-то?! Ты вообще в своем уме?! Да это же невообразимая гора денег, нам за сто лет не заработать! Разве что у этого, который Афиноген, гонорар отобрать. И то, пожалуй, не хватит.

– Саша! – я понизил голос до шепота. – Вспомни, сколько раз я говорил тебе – в банке, который в Швейцарии, отложены совсем неплохие деньги!

– Неужели… прямо столько?!

– Больше!

– Так то в Швейцарии…

– Пустяки, – я отмел возражения. – Биография у тебя настоящая, выдержит любую гэпэушную проверку. В преступлениях ты не замечена, двоюродную тетушку или одноклассника отца за границей найдешь?

– Зачем?! Моего деда Фаддея, ну, который Зелинский, в двадцать втором сам Луначарский с вокзала провожал преподавать в Варшавский университет!

– Дед? Живет в Польше? – обрадовался я. – Вот к нему-то ты и поедешь!

– А как же ты?

– Выберусь, чай не первый раз!

Душа пела. Будущее раскрасилось в благостные розовые тона: рвать нитку границы одному, или с довеском в виде любимой жены, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Шансы на успех, которые ранее я оценивал в недопустимо низкие восемьдесят процентов, прыгнули вплотную к сотне.

– Постой…

Возражения жены я слушать не стал. Подхватил ее на руки, и закружил, шалея учащенного биения родного сердца.

– Запомни! Все будет хорошо!

5. Особенности отечественного рабовладения
Москва, лето 1931 года (почти год с р.н.м.)

– Озверел, скотина?! – я едва успел выдернуть Сашу из-под колес протобайкера, который решил протиснуться в арку Ильинских ворот мимо телег ломовиков. – А ну стой, гад!

Куда там… только и мелькнула затянутая в кожу спина за обсаженным мухами лошадиным крупом. Нет в Москве места, которое я ненавижу больше, чем кварталы между Красной площадью и Китайгородской стеной. Здесь каждый булыжник мостовой, каждый закуток, все знакомо до боли, исхожено на сотни раз. Не просто так: год назад, совсем рядом, в Черкасском переулке, мы с Блюмкиным взорвали генсека Джугашвили и его друга Кострикова. Теперь сюда же, по соседству, как в насмешку, большевики втиснули музей товарища Сталина, а с ним зловещий экспонат, заспиртованный мозг моего альтер эго – без вины виноватого скаута Обухова.

– Вот и пришли, – прервала мой ретроспективный экскурс Александра. – Нам в западный флигель, интересно, с которой он стороны?

– Самой дальней от Ильинки, как пить дать, – мрачно отшутился я. – Куда еще энкэвэдешники могут засунуть ненавистный Иностранный отдел?

– Ты серьезно?

– Пойдем направо, по Часовой линии, – я взял Сашу за руку, как маленькую девочку. – Прошлым летом я где-то в Дальнем дворе видел на подъезде нужную табличку.

Кто бы мог подумать, что я по доброй воле поведу жену "сдаваться" в центральное, покрытое куполами, гнездовище НКВД РСФСР?[1893]

[Закрыть] Однако же… одно утешение, к охране госбезопасности нынешний наркомат внутренних дел не имеет ни малейшего отношения.[1894]

[Закрыть] В число его сотрудников входят милиционеры, пожарные, следователи угрозыска, и прочие жилкомовцы. А еще, в довесок к этому пестрому набору, на НКВД возложена выдача общегражданских заграничных паспортов и виз. То есть, то, что остро необходимо Саше в данный исторический момент.

Скоро узкая пыльная кишка черного хода привела нас на третий этаж; я толкнул дверь – открылась забитая столами и барышнями комната. Прямо в лицо, из-за сизой завесы табачного дыма, простучала недовольная очередь пишмашинки.

– Простите…

– Научитесь читать! – ближайшая машинистка злобно ткнула в сторону пришпиленного к стене листочка. – Паспорта налево и прямо.

Еще один коридорчик, в котором нужно протиснуться между ящиком с бумагами и расколотой пополам крышкой рояля, и вот оно, советское присутственное место. Клерки за метровой кирпичной стеной, общаться с ними нужно согнувшись, через тоннель забранной решеткой дыры. Окна до половины заклеены газетами, чернильницы и засохшие перья выложены на широких старорежимных подоконниках. Побитая штукатурка стены стыдливо прикрыта образцами многочисленных анкет, рукописных заявлений и прочим хламом.

– Кто последний? – сориентировалась быстрее меня Саша.

– Стой за мной, дочка, – отозвался усатый седой старикан с живыми, чуть смеющимися глазами.

Очередь показалась мне совсем небольшой, всего лишь в дюжину человек. Контингент подобрался дисциплинированный: никто не лез вперед, не толпился у окошка, мешая наблюдать за процессом оформления бумаг. Стоящая первой гражданка постбальзаковского возраста доставала из пухлой папки украшенные печатями бумажки, затем нервно, по одной, пропихивала их невидимой паспортистке. На отлете, в свободной руке, гражданка зачем-то держала отдельный развернутый лист с вклеенной фотографией.

Скормив ненасытной бюрократии последнюю справку, она порывисто прижала этот самый лист к груди, поверх тускло блеснувшего фальшивыми бриллиантами колье:

– Уж вы простите меня великодушно, господа, только бы срок продлили. Ненадолго… даст Бог.

"Заграничный паспорт", прочитал я надпись на бумаге под гербом СССР. И тут же рядом на французском: "Passeport pour l'etranger".

– А как же серпастая и молоткастая книжица?! – от удивления я не заметил, что произнес последние слова вслух. Чуть подумав, добавил, чтобы не выглядеть совсем уж глупо: – Выходит, наврал Маяковский?

– Не то, что наврал, – усмехнулся в усы старикан. – Помнится, еще на прошлую Пасху мою бумаженцию в красную корочку скобочкой р-р-раз, – старикан пристукнул по полу тростью, имитируя стук степплера, – и вшили. Притом бесплатно! А вот нонче услугу по желанию измыслили, десять рублей вынь да положь.

– Золотом! – подчеркнула дороговизну постбальзаковская гражданка.

– Пять баксов, – перевела курс Саша. – Нет, мне такого не надо!

– Говорят тем, кто не покупает корочку, отказывают чаще, – вмешался курносый розовощекий блондин, стоящий в середине очереди.

– Врут, паскуды! – отмахнулся старикан.

Спор закипел. Скоро неофиты, то есть мы с Сашей, знали буквально все. Как обойти щекотливые моменты в двадцати восьми вопросах анкеты и без помарок написать подробную автобиографию. Почему с нас причитается за оформление бумаг триста рублей, а не сто, как с настоящего трудового народа. Про необходимость торопиться с простановкой заграничных виз – срок действия паспорта до выезда – жалкие три месяца. Стоимость обязательных марок Красного Креста. Размер штрафов за переезд из одного консульского округа в другой. И самое актуальное для нас: механизм выкупа за деньги.

В деле продажи совграждан большевики превзошли коварством самих иезуитов. А точнее, изобрели оригинальный фискальный инструмент под названием "Патент на работу вне территории СССР". Формально все выглядит красиво, не просматривается ни малейшей политики – раз выплата налогов во всем мире дело святое, почему государство рабочих и крестьян должно стать исключением? Таким образом, на радость функционерам Лиги наций и прогрессивному человечеству, выезд из СССР при Сырцове наконец-то стал полностью "свободным". И более того. Стоимость патента – в рублях – заметно меньше месячной зарплаты среднего рабочего. Есть только одна маленькая, тщательно не замечаемая из Парижа или Лондона деталь – а именно, разница в четыре порядка между ценой золота и бумажки.

За разговорами и заполнением анкет очередь подошла незаметно. К моему немалому удивлению, упирать на помарки и недостаток справок, как это обычно принято, паспортистка не стала. Только проворчала, сгребая бумаги кучей в большой конверт:

– Коммерческих, вроде тебя, чекисты вообще проверять перестали.

– Отчего же, позвольте узнать? – тут же вылез из-за Сашиной спины я.

Паспортистка, прыщавая перестарка с волосами, затянутыми в тугой узел на затылке, оторвала от стола взгляд, презрительно оглядела сперва меня, затем Сашу, и выдала не подлежащий сомнению вердикт:

– Такие гражданки нашей стране не требуются!

– Совсем? – изумился я.

– Готовность через две недели. – Паспортистка с злобно пихнула заполненную квитанции о сдаче бумаг через туннель окна. – У нас с этим нынче строго!

– Так быстро?! Спасибо! – Саша приняла бумажку, подвинулась, освобождая место следующему в очереди, и вдруг метнулась обратно:

– Мужа с собой взять никак нельзя?!

– Можно, тебе все можно! – с притворной любезностью откликнулась паспортистка. – Такие вот трудоспособные… иждивенцы, как он, – она выразительно зыркнула в мою сторону, – уезжают от нас со специальной скидкой! Надеюсь, у твоего деда найдутся лишние восемь тысяч?!

Я потеснил в сторону Сашу и склонился к окошку:

– Спасибо, не требуется!

– Ни в чем себе не отказывай!

Из бойницы сочился елейный яд, паспортистка ни секунды не сомневалась, что я или проклятый нэпач, или вовсе контра.

Как я и боялся, идею семейного выкупа Саша не оставила.

– Лови ваньку, да порезвее, в темпе дуй на завод, – безапелляционно заявила она, едва мы вылезли под лучи солнца из подъезда НКВД. – Оформляй справку из отдела кадров и выписку из личного дела. Потом гони в жилконтору. По дороге заскочи в фотоателье, помнишь, там где мне делали. Еще домой, за документами… а я пока заполню анкеты и займу очередь. О! Заодно позабочусь, чтобы мымра не сдала в Чека мой пакет.

– Да за такие деньги уж как-нибудь сам пробьюсь…

– Не дури!

– На их жадную глотку золота не напасешься!

Конечно, я лукавил. Смертельный риск перехода границы дороже любых денег, иначе говоря, от платного выезда, пусть и за полный прайс, меня удерживал исключительно страх подвести жену своей липовой биографией.

– Ты хорошо все расслышал? – в словах супруги зазвенела сталь. – Не проверяют коммерческих.

Уничтожить мою легенду, в общем-то, крайне несложно. Достаточно отправить грамотный запрос с фотографиями и приметами по месту рождения и отрочества. Как это сделать? Гонять через полстраны нарочного чекиста ради каждого эмигранта никто не станет. Действующих факсов, или, как их тут называют, бильд-телеграфов, в СССР ровно два – в Москве и Ленинграде.[1895]

[Закрыть] На востоке, за Волгой, связь застряла на довоенном уровне – жалкую трехлинейку до областного Свердловска с большой помпой сдали всего лишь год назад, как раз тогда, когда я работал телефонистом. Так что до моего «родного» уездного городка телефонная линия гарантированно отсутствует.[1896]

[Закрыть] Остается пересылка бумаг, дело весьма небыстрое, только на поезд туда и обратно уйдет дней десять. Принять пакет, разобрать, зарегистрировать в картотеке, составить запросы, отправить по инстанциям… получить, передать местному оперуполномоченному, или как их там сейчас называют. Вдобавок кому-то придется добраться до городка, найти и опросить свидетелей.

Сможет ли ГПУ уложиться в положенные две недели?! Нет, однозначно нет! Ненаучная фантастика!

– Паспорт выдадут, проверку продолжат, – сменил я линию сопротивления. – Пока визы проставим, пока до границы доберемся… там-то нас и сцапают!

– Вот еще! Нынче стране нужна валюта, а не новые лагерники!

– Баксы – стране, чекистам – зека.

– Вожди, верно, специально срок нереальный установили, – нашла неожиданное объяснение Саша. – Установили регламент, чтоб ретивые болваны никому палки в колеса не вставляли.[1897]

[Закрыть]

Попробуй, поспорь, хотя…

– Может разведемся? – пустил я в ход последний аргумент. – Подадимся через месяц, по отдельности.

– Леш, хватит чепуху придумывать, – дернула меня за руку Саша. – Мы пойдем вместе. Всегда, до конца. И кстати, – она вытянулась на носочках и впилась коротким жарким поцелуем в мои губы, – откуда у худородного пролетария возьмутся эдакие деньжищи?

– Это ж столько бумаг сейчас придется собрать…

Вроде просто пожаловался на жизнь, а получилось – дал согласие.

– Ты уж постарайся, ладно? – категорически ласково поставила точку супруга.

…Побегать пришлось изрядно, но я действительно успел все сделать вовремя. Сдача документов не затянулась, вот только с выпиской из моего личного дела вышла накладка. Увидев строчку "кандидат в члены ВКП(б) с апреля 1931 года", паспортистка поменялась лицом. Пренебрежение к "иждивенцу" обернулось удивлением, злостью, растерянностью, затем все ее чувства поглотила пугающая, ехидная, мстительная радость.

– Какая-то проблема? – я поспешил узнать причину.

– Ваши документы в полном порядке, – улыбке паспортистки позавидовал бы флоридский аллигатор. – Через две недели не забудьте принести квитанции об оплате пошлин, справку о наличии денег на счету, а еще, – тут ее голос сорвался на детский фальцет, – рекомендацию из своей партячейки.

– В смысле?! – остолбенел я.

– Так положено, – отчеканила стерва. – Члены партии и кандидаты обязаны предоставить положительную рекомендацию из ячейки по месту своей регистрации.[1898]

[Закрыть]

– Зачем?

– Променял партию на юбку? – без всякого политеса добила меня паспортистка. – Теперь порадуй своих товарищей!

Не было печали, купила баба порося…

* * *

Отдых на полном пансионе за счет трудового народа – товар остродефицитный. За него аки львы дерутся всесильные наркоматы. Ради лишней квоты профкомы заводов и фабрик готовы подписать родные трудовые коллективы на повышенный промфинплан. Однако максимальный профит все равно получает цеховой треугольник. Треть положена передовикам от станка,[1899]

[Закрыть] это святое. Треть – конторским специалистам по вылизыванию анусов. Пути «жалких остатков» поистине неисповедимы. Мне путевка обошлась в пять рублей, плюс какие-то копейки в электрозаводскую кассу. Цинично, зато теперь я точно знаю, что погубило социализм: мелочная, бытовая коррупция. Зимой брали по-простому, хлебом. С возвращением нэповского благосостояния в ход пошли папиросы и шоколад; особо прогрессивные секретарши требуют серебро.

Доставка в санаторий обставлена с особым шиком. Два раза в день с Тверской, от здания Моссовета, отправляется новенький Lancia Omicron.[1900]

[Закрыть] Большевики по весне как-то хитро извернулись, взяли у фашистов в лизинг аж несколько тысяч автобусов – на радость столичного и питерского пролетариата. Очень правильно и своевременно, «овес нынче дорог», а прорваться через толпу в трамвай стало сложно даже мне.

До Валуево не близко, скоро час как мы тащимся по разбитой гравийке через пристоличные деревеньки. Но мне в радость сытое урчание мотора, ветер и солнце сквозь открытые окна. Если закрыть глаза, все совсем как когда-то, в сказочно прекрасном XXI веке. Заткнуть бы еще распушившего за моей спиной хвост павлина-экономиста, решившего просветить сослужебницу по части новейшей геополитики. Хотя, признаться, я бы и сам не отказался просветить такую девушку в чем-нибудь интересном. Русая коса с руку толщиной через плечо, анимешные голубые глаза на картинном лице, щедро налитые молодой силой бедра и грудь. Слишком мощный типаж для меня прежнего, сейчас, после пятилетнего вкусового дрейфа, кажется вполне подходящим… как минимум для флирта.

В попытке выкинуть из памяти "случайно" расстегнувшуюся пуговицу блузки, я прислушался к разговору:

– Новая система клиринговых расчетов между Советским Союзом и Турцией выгодна обоим странам, – настойчиво втирает чепуху в симпатичные розовые ушки экономист. – У нас превосходный рынок сбыта для их сельхозпродуктов и хлопка, туркам нужен наш керосин, металл, зерно и пиломатериалы.

Девушка в ответ загадочно улыбается, складывая сердечком пухлые темно-алые губы, подозреваю, международная торговля – последнее, что ее интересует в жизни. Увы, политически подкованному донжуану невдомек ее чувства. Вместо того, чтоб приобнять, да по-простецки пожулькать на ухабах бюст коллеги, он усердствует в пересказе передовиц:

– Поэтому Оттоманский банк предоставили советским импортерам уникальный кредит с плавающей суммой в турецкой валюте для оплаты импорта их товаров, причем соответствующая сумма в рублях по государственному курсу автоматически депонируется в нашем Внешторгбанке под будущие нужды их импортеров…

В будущую эпоху завязанного на доллар глобализма героизм советских торгпредов может показаться смешным. Здесь – все серьезно. Рубль не конвертируется, новая турецкая лира тоже; валюты и золота нет ни у тех, ни у других. Турцию обдирают как липку по долгам султана, СССР вбил все резервы в глупый недострой большого скачка. Сторговать условия и курсы в таких условиях, да еще, судя по месту депонирования, в свою пользу – дорого стоит.

Случилось ли подобное в старом мире? Ведь где-то я точно читал про что-то похожее. Не в "Правде", а в смартфоне, еще до выгрузки основного массива учебников на пленку. Англия? Франция? Германия… неужели?! Дрему снесло как рукой: да это же схема доктора Шахта! Ловкая финансовая ловушка, в которую Германия заманила Грецию в начале тридцатых. Неужели товарищ Сырцов получал не зря экономическое образование?! А может Рыков постарался? Или как всегда, с идеей кто-то из немцев подсуетился?

Если я не ошибаюсь… скоро советские синдикаты примутся скупать в Турции все, что не приколочено, затем – продавать купленное за баксы и фунты в Англию или Америку. Благодаря фактической оплате из обесцененных курсовой игрой рублевых авуаров, наши доморощенные делопуты всегда смогут давать турецким коммерсантам лучшие цены. Остановить бешеный рост ненужного кредита турки вовремя не успеют – их же собственные предприниматели сожрут с потрохами. В конечном итоге, спасать перекошенный торговый баланс придется государству. Как? Способ, по сути, один – закупить в СССР что-нибудь нужное… и вот тут советская внешнеторговая монополия выкатит такие цены, что марже позавидуют пайщики старой доброй Ост-Индской компании.

В который уже раз хочется плюнуть в глаз школьной училке истории, пытавшейся толковать эпоху НЭПа как засилье мелких галантерейных спекулянтов, артелей по пошиву платьишек-штанишек и прочих легкопромышленных заводиков. Реальный советский НЭП – царство всесильных госбанков, госсиндикатов и гострестов. Неповоротливых, малоэффективных, однако при грамотном управлении – способных проворачивать сверхвыгодные полукриминальные операции вполне мирового масштаба. Интересно, додумаются ли в ЦК ВКП(б) до следующей, уже гениальной аферы Шахта – пирамиды векселей MEFO?![1901]

[Закрыть]

Под мысли о снимании личного гешефта на будущем турецком горе, дремота навалилась с новой силой; проспал я до самого санатория. Разбудил водитель:

– Това-а-арищи! Поспешите с выходом! – призвал он пассажиров. – Учтите, скоро обед!

– Вот вы какие, остатки былой роскоши! – ляпнул я вслух, едва продрав глаза.

Санаторий оказался старой помещичьей усадьбой. В центре – двухэтажный господский дворец с фасадом аж в шесть ионических колонн, поперек которых натянута кумачовая растяжка-транспарант с непременным идиотским лозунгом. На сей раз – про туризм: "проблему рабочего отдыха и туризма разработать так, чтобы каждое мероприятие давало реальный здоровый отдых". Полумесяцем в обе стороны – открытые назло климату колоннады, заканчивающиеся флигелями. Парадную лестницу охраняют два огромных чугунных льва. Посмотришь, и сразу начинаешь лучше понимать революционеров – такой недвижимостью не должны обладать отдельные господа![1902]

[Закрыть]