Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Глава 5
Не все писатели одинаково полезны

Киев, апрель 1930 года (3 месяца до рождения нового мира)

Ровно в девять ноль-ноль под мерное подрагивание вагона на быстром ходу раздался не слишком громкий, но настойчивый стук в дверь.

Пришлось встать, кое-как натянуть брюки и отпереть закрытый на ночь замок. Ожидал кондуктора, но в коридоре меня встретили нарочитые улыбки двух парней в строгих, жестких до хруста белых сорочках и синих бабочках.

– Добр-рое ут-тро, – в унисон сказали они энергичными голосами и… принялись аккуратно пропихивать в купе тележку с едой.

«Официанты!» – наконец-то приметил я главное – небольшие белые колпаки на головах парней.

Работники местного общепита свою работу знали отлично. Не задавая лишних вопросов, они ловко выставили на столик у окна пару сочных лангетов с жареным картофелем, свежим – откуда только взяли?! – огурцом на продолговатых никелированных тарелках, лососевые салаты, взбитые сливки, несколько теплых булочек, горячий дымящийся кофе и нежные пирожные из слоеного теста с чудесными глазочками из засахаренных фруктов. Уместив каким-то чудом всю кулинарную роскошь на крошечном пространстве, они с вежливым полупоклоном выдали листочек счета. За двоих вышло четыре рубля сорок семь копеек, впрочем, от сдачи с «синенькой» успевший проснуться Яков отмахнулся не глядя…

Позавтракали с шиком, вдобавок мой спутник – позер патентованный и неисправимый! – добавил к кофе гадкую толстую сигару из того немалого запаса, что он умудрился натуральной контрабандой протащить из Турции.

Я же, закинув ногу за ногу и с чашкой в руке откинувшись на подушку кресла, скромно налег на оставшиеся без его внимания, но очень недурные пирожные.

– Почитать ничего не желаете-с? – ворвался в мою блаженную полудрему голос проводника. – Газеты? Журналы-с?

– Пожалуй. – Я вернул чашку на блюдце, запуская руку в предложенную переносную корзинку. И почти сразу со словами: – Ого, «За рулем» уже печатают! – вытащил несколько потрепанных, но неплохо сохранившихся номеров от тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

– Благодарствую, – чуть поклонился проводник, принимая мой двугривенный. – Если чего еще надо, спрашивайте-с.

Содержание журналов, сверх всякого чаяния, оказалось достойным внимания. С не успевших пожелтеть страниц журналисты-автомобилисты рассказывали про жуликов-таксистов в Париже, обсасывали детали новейшей многоуровневой развязки на шоссе Франкфурт – Базель, грозили властям Москвы фотографиями страшных ям и ухабов в булыжной мостовой с попутным экскурсом в классификацию каменюк по форме, материалу и региону добычи, обсуждали новую модель Ford; нюансы подвески грузовиков Citroen, устойчивость спортивного трехлитрового Bentley на итальянских серпантинах, доказывали достоинства триплекса и многоугольного рулевого колеса. А под копией рекламной листовки General Motors с мудреным лозунгом «А used car is unused transportation!» организовали полноценную правительственную дискуссию по целесообразности закупки в Америке автомобилей с пробегом. Да еще эдак разборчиво: Chevrolet брать или Ford, ибо последний дешевле, но имеет недопустимо большую разницу в передаточных числах между первой и второй передачей.

Если не обращать внимания на едва заметную ретроспецифику, то создавалось полное ощущение двадцать первого века: доступность иномарки любому и каждому, сопричастность с мировой культурой панъевропейского автотуризма, толика рекламы бензина, масла и «совершенно обязательных» автоаксессуаров, ну и, конечно, уверенность в скором и окончательном решении вопроса рытвин и кочек на отечественных дорогах.

Особо стильно в канву сюжетов а-ля будущее укладывался пространный репортаж про вновь начинающийся мировой кризис и падение спроса на автомобили в Америке. Не претерпел заметных изменений и логический вывод из сего досадного факта: корпорация GM уже не сможет, как в былые тучные времена, продавать по два миллиона автомобилей в год, поэтому вот-вот попадет под пресс категорически неразрешимых экономических проблем, соответственно, непременно начнет выкидывать рабочий класс целыми цехами на грязные улицы Чикаго. А там подтянутся забастовки, манифестации, обрушение многотриллионной пирамиды долгов, и в завершение – полный и окончательный крах «цитадели демократии».

Ощущение портила лишь одна ложка дегтя. По странному стечению антисоветских обстоятельств на следующей же странице чья-то добрая душа с задором и надеждами на скорые перемены подробно описала турне самого предсовнаркома товарища Рыкова по Сталинградской губернии на лучшем из имеющихся Mercedes-Benz… тысяча девятьсот двенадцатого года выпуска. Ничуть не постеснявшись – а скорее просто не осознавая комизма ситуации, – бойкий щелкопер в красках отобразил починку колеса восемнадцатилетнего рыдвана в деревенской кузнице путем насадки пары деревянных ободов, да еще с подкладкой из плотно свитой соломы отечественного производства. В качестве же оправдания сего прискорбного факта шла сдача главной военной тайны страны: чего ждать от Поволжья, если в самом Ленинграде зарегистрировано всего лишь семьсот двадцать шесть легковушек. Общей картины, впрочем, сей забавный сюжет не ломал.

Мне пришлось в который уже раз признаться самому себе: победители в революции и Гражданской войне, они же обладатели членских книжечек ВКП(б), за дюжину лет умудрились вполне комфортно устроиться на обломках Российской империи. Еще и местечко оставили для свиты из примазавшихся попутчиков и лизоблюдов. И пусть прямо сейчас им не по карману даже мечта клерка – аскетичный Ford Model A, в душе коммунисты-начальники вполне дозрели до идеи буржуазных покатушек: с женами по магазинам, с любовницами на доставшиеся в наследство от «проклятого царизма» роскошные имения-дачи.

Порукой тому очень недурные зарплаты и возможности практически неограниченного карьерного роста. При отсутствии старых кадров даже полные бараны с правильной пролетарской родословной умудряются удерживать статусные руководящие посты, а чуть более грамотные и шустрые – мгновенно дорастают до несусветных заоблачных должностей.

Они получают премии, пайки и комнаты с мебелью в отобранных у «контры» квартирах. К ним на шею с самыми что ни на есть серьезными намерениями вешаются юные красавицы. Доступны веселые загородные кутежи с девочками и бильярдом, попойки в ресторанах и прочие скучные патриархальные забавы – охота, пьянка и рыбалка. Наконец, те, кто в чинах чуть выше среднего, не имеют проблем с выездом за границу.

В дополнение к перечисленному не стоит забывать: над «авангардом пролетариата» ГПУ не властно, в случае любого, в том числе махрово-уголовного преступления коммуниста сперва должна судить местная партколлегия или – при наличии высокого поста – Центральная контрольная комиссия. Соответственно, машина убийства и унижения может добраться до них лишь после «исключения из рядов», что есть дело крайне непростое – друзья и соратники не сдадут без боя.

Поэтому чувствуют себя партийцы в полной безопасности, совсем как дворяне золотой эпохи Екатерины, эдакий достаточный для управления страной неподсудный и неподатный процент. Для поддержки своего «высокородного» статуса многие из партийцев тренируются с оружием, как настоящие господа, всего разницы – наган вместо благородной шпаги. Никак не пойму только одного: почему они так стеснялись пускать его в ход в тридцать седьмом?!

Восхищаться ли мне коммунистами? Ненавидеть? Завидовать?

Какие глупости!

Наивные, трудолюбивые коняги местного «Скотного двора» достойны лишь жалости. Они вступали в ряды ВКП(б) за повешенным перед мордой лица благородным лозунгом «все животные равны», надеялись дать власть – Советам, недра – народу, землю – крестьянам. Многие до сих пор совершенно искренне гробят за фальшивую мечту здоровье, а то и саму жизнь.

Простить ли их?

После близкого знакомства со свежеоткормленными псами или стражами революции не могу и не буду. Кто-то обязан нести ответственность за молчаливое сглатывание подлой добавки «но некоторые животные равнее других» и закономерное перерождение правящей партии в монстра. За назидательный пример, в котором честное исполнение своего долга множеством умных и добрых людей приводит к втаптыванию в лагерную пыль миллионов ни в чем не повинных крестьян, рабочих, управленцев, инженеров… А также их жен, детей, всех близких и дальних родственников.

Мой долг, моя миссия – остановить метаморфозу. Любой ценой, хуже все равно быть не может.

– Леш, а не пойти ли нам до ресторана? – прервал мою задумчивость жизнерадостный голос Якова. – Гляди, время за полдень ушло, скоро Киев, он хоть и не столица, да оголодавшим гражданам до того дела нет. А ну как понабьются по вагонам? Толком и не поесть будет…

Риторический вопрос! Какие могут быть возражения? Опыт завтрака и его следствие – досадная капелька соуса на брюках – показали: вкушать местные деликатесы за маленьким подрагивающим столиком не слишком удобно. Да и хоть чуть-чуть размяться явно не мешает.

Путешествие по коридорам не заняло и пары минут, и вот он – элитный советский вагон-ресторан.

Варварское пренебрежение железнодорожным аскетизмом, никакого сравнения со скромными европейскими собратьями: тяжелые, с изыском столы красного дерева, конусы салфеток стоят на выставленных тарелках как отлитые из гипса. Стулья с мягкими убедительными округлостями сидений и спинок, плюшевая обшивка в тон к тканевым вставкам панелей стен. Едва прозрачная кисея и плотные бордовые шторы с неуклюжими ламбрекенами погружают изрядно сдобренное табачным дымом пространство в приятный рассеянный свет.

Сказка наяву, а вот посетителей немного.

– Вот черт! – тихо ругнулся мне в спину партнер. – Папиросы в купе забыл!

Он развернулся и быстро зашагал назад, так что я догнал его уже в тамбуре.

– Старый знакомый засел, сука, – прояснил Яков ситуацию в ответ на мой удивленный взгляд. – Слева, колобок в очках и черной рубашке. Издали не срисует, ведь столько лет прошло, но вблизи – непременно смекнет. Придется обедать в купе.

– Может быть… – сконфуженно замялся я.

Яков осуждающе хмыкнул, однако увидев в моих глазах некстати разбуженный грех чревоугодия, расслабленно махнул рукой:

– Ты-то оставайся. Но не вздумай знакомиться и беседы разводить, чекист он, хоть и бывший. Сам понимаешь…

– А зовут как?

– Изя, кажется. Фамилия – Бабель.

– Бабель? Писатель?

– Больно много у нас таких писателей развелось, – пыхнул ненавистью Яков.

– Выходит, тот самый Бабель!

– Тебе виднее, – буркнул Яков, развернулся, пряча глаза, да потопал назад в купе.

В начале кратких одесских каникул я частенько не понимал смысла в повсеместно употреблявшихся фразах типа «смотреть официальным глазом», «снять со стенки верного винта» или «отдавать кровь в первом ряду». Но позже осознал: Бабель в советской стране бешено популярен, куда больше, чем Пелевин в моем времени. Так что всякий оболтус, мнящий себя хоть каплю образованным, обязан знать десятка полтора красивых цитат из «Конармии» или «Одесских рассказов», чтобы с поводом и без оного вкручивать их в любой разговор. Перечитать смутно припоминаемые по школьной программе романы желания не возникло, но сам факт в памяти отложился прочно.

В гордом одиночестве я вернулся в ресторан, однако последовать совету партнера и спокойно пообедать не смог. Не иначе уловил знаменитый писатель эфирные эманации моего интереса. А может, проще и материалистичнее – не понравилось ему, что кто-то за спиной пристраивается поесть. Как бы то ни было, но, выдвинув стул, я услышал мягкий, чуть ироничный голос:

– Товарищ, присаживайтесь лучше сюда, коли вы не против составить компанию пьяному еврею.

Отказаться несложно, да только как это сделать, если гложет любопытство? Ладно, что выдающийся писатель – таких у меня полный учебник литературы, – но ведь он числился чуть ли не официальным любовником жены будущего наркома Ежова! По крайней мере, эту деталь биографии я твердо запомнил из рассказа молоденькой училки, когда-то тщетно пытавшейся найти подход к нашему буйному одиннадцатому классу.

Поэтому колебался недолго – после секундной заминки сделал пару шагов к соседнему столику и с улыбкой протянул руку.

– Алексей, – представился коротко.

– Ах да, так неудобно. – Бабель с легким, чуть шутейным поклоном привстал и неожиданно энергично пожал мою ладонь. – Меня зовут Айзек, можно на «ты» и без отчества. Хотя зрение у меня слабое, но я таки вижу, что по возрасту ты не сильно от меня отстал.

Я же в этот момент замер в ступоре. Наверное, во всем мире не найти человека, менее подходящего на роль дамского угодника. Низкий, толстый, начавший лысеть очкарик, с короткой шеей и смешным носом уточкой над широкими, чуть припухлыми губами, вдобавок одет вызывающе серо и немодно. С такой внешностью да в постели к дамам советского высшего света?! Он еще пьет сам с собой – на столе среди остатков еды я приметил сильно початую бутылку госспиртовской «Английской горькой».

Не знаю, как писатель истолковал мое замешательство, вероятно, списал на смущение молодого парня из провинции, но разговор он поддержал в лучших британских традициях:

– Скучно сегодня, очень скучно и очень жарко. – Тут Бабель перехватил мой взгляд, остановившийся на водке. – Это пустяк, знаешь ли, реальный пустяк для меня. То ли дело было… Да ты наливай, дружок, не смущайся! – Он щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официанта. – Еще «англичанку» и сервируйте молодому человеку!

– Что там у вас нынче на обед, несите все, – заторопился я вслед чересчур энергичному собеседнику, испугавшись остаться наедине с хрусталем рюмки.

– Сей момент-с, – донеслось из-за стойки.

– На чем мы с вами остановились? – Айзек стянул очки и начал их аккуратно протирать вытащенным из кармана платком. – Понимаешь, – он доверительно понизил тон, – самое сложное – это начинать беседу с незнакомым человеком. Ни малейшего понимания, что ему интересно, а что вызовет раздражение и гнев. Заведешь разговор про девок, а оказывается, он женат и души не чает в супруге. Распишешь вегетарианцу вкус жаренного в яблоках гуся или предложишь отведать старой финьшампани тому, кто в строгой завязке. А то еще хуже, про храм обмолвишься, когда собеседник магометанин.

– Типа не говори о веревке в доме повешенного? – попробовал сострить я.

– Именно! – с наигранным энтузиазмом подхватил Бабель заезженную шутку. – Так вот, у меня таки все просто – писатель я. Ну… в журналы там статейки кропаю или еще где платят. Мое дело простое – знай себе скреби карандашиком по белому листу, черкай да переписывай.

Мимикой я старательно изобразил недоверие к прибедняющейся знаменитости, но ломать игру не стал. Все равно вопросы будут, так лучше заранее, на трезвую голову выдать частичку вызубренной в деталях легенды. Заодно и проверить слабые места можно без особого риска, с таким-то гандикапом по части употребления «очищенного вина».

– Со мной вообще неинтересно, – развел руками я. – В детстве бегал в школу да на запруду с дружками в маленькой деревушке с аппетитным названием Пироги. Батя там фельдшером работал, а мать и не помню толком, померла она, когда братика рожала. Потом, уж когда война началась, отцу службу предложили в Кременчугском лазарете, мы туда и переехали, пошел в Александровское реальное на основное отделение. Дальше замятня пошла в полный рост, сперва трамвай ходить перестал, а там то немцы, то петлюровцы, то деникинцы. Еще товарищ Сталин приезжал как-то с делегатами конгресса Интернационала, но трамвай все равно не починили. В двадцатом, как раз за пару лет до выпуска, нас переименовали в ФЗУ, так я стал слесарем-электриком. Поработал учеником в вагоноремонтных мастерских два года, интересно было, и место пророчили, да ушел на «трикотажку», уж на полную ставку, деньги шибко нужны были. В те года батя здоровьем резко сдал, уволили его из водолечебницы имени Дзержинского. А как он помер, – я со всем возможным правдоподобием шмыгнул носом, – подался я к тетке в Одессу, там ее муж, нэпман из видных, меня живо к приятелю на жестяно-баночный завод определил.

Во время моего рассказа Бабель успел изрядно поскучнеть, верно, из-за полного отсутствия всяких следов героики в моей рабочей биографии – специфика электромонтажного ремесла его явно не прельщала. Однако noblesse oblige – радушную улыбку он сохранил, рюмки наполнил и в первую же паузу произнес тост:

– Ну, со знакомством!

– С удовольствием! – торопливо поддержал я.

Но сразу после прокатившегося в сторону желудка пойла решил все же добить собеседника жизненной рутиной:

– Вот под Рождество взбрела дядьке блажь, говорит: дам я денег на учебу в самой Москве тебе и свояку, у того как раз жена от чахотки померла в прошлом году, хорошо хоть детей прижить не успели. Но с условием, чтоб годков через пять непременно вернулись помогать в артели. Проводил нас по высшему разряду, соседи, поди-ка, год судачить будут. Да и с собой кое-что подкинул от щедрот…

– Прямо-таки вернулись? – мигом ухватился за нестыковку Айзек.

– Да откупился он от нас просто, – не стал запираться я. – Хотел просто так спровадить куда подальше, но тетка не дала, добрейшей она души человек.

Между тем официант, строгий как британский гвардеец на параде, подал обед.

Начинался он превосходной серо-зернистой икрой, затем следовал изысканный рыбный салат и отличное мясное рагу с острым соусом. На первое – борщ со свининой и белой кляксой сметаны, к нему шли пирожки с мясом, капустой, яйцами и зеленым луком. Второе блюдо оказалось двойным – нежная бескостная стерлядь и птица с овощами и гарниром из картофеля. На десерт фруктовый пудинг и блины с компотом, да еще, вероятно в качестве прелюдии к ужину, хлеб, масло и сыр.

Насыщаться мне Бабель не мешал, а вот наливал исправно, и я скоро понял, в чем его сила – он не только умел как никто слушать, но и здорово насобачился, глядя прямо в глаза, задавать вопросы с подковыркой – простые на первый взгляд, а пять раз подумаешь, что ответить. То про лошадиные стати поинтересуется, явно из разряда понятных каждому деревенскому мальчишке, затем походя пистолеты разных марок сравнит или слово-другое по-немецки или по-французски ввернет. Заодно незнание мной окрестностей Одессы прокачал на все сто, с юмором и издевкой описав чуть не два десятка местечек, в которых он присматривал участок под дачу.

Каждое мое «не помню» и «не знаю» в отдельности можно было легко списать на случайность. В самом деле, не обязательно фельдшеру иметь в хозяйстве конюшню, а ребенку времен Гражданской разбираться в наганах. Однако в сумме мое незнание вполне могло набрать критическую массу для подозрений. Будь выпитая Айзеком порция водки грамм на двести меньше, быть бы мне «расколотым» как латышскому шпиону, не помогли бы профильные знания электротехники. Сейчас же собеседник просто жонглировал словами в привычной манере, не пытаясь углубить несуразности. Однако ближе к десерту по «жемчужине у моря» и изученному мной лишь издали консервному заводу стало очевидно – тему надо кардинально менять, а то и вовсе прекращать беседу, тем более что после съеденного голод мне не грозил как минимум сутки.

Поэтому я выпалил самое идиотское, что пришло в голову:

– Сложно было «Конармию» написать?

– Все ж узнал, значит… – Очки Бабеля укоризненно блеснули. – Тебе в самом деле так понравился мой слог и сюжет или просто по моде?

Надо признать, в школе вычурные красивости текстов я воспринимал скорее как информационный шум. Точнее, потешался со всей циничностью воспитанного интернетом акселерата над учительницей, разбирающей на детали фразы типа: «Когда суббота, юная суббота кралась вдоль заката, придавливая звезды красным каблучком…»

Но вслух, разумеется, с жаром воскликнул совсем иное:

– Ваши зарисовки великолепны! Они как поблекшие от времени фотографии, поверх которых положены короткие точные мазки флуоресце… светящейся краски. – И добавил тише, но с искренностью, вполне достойной детектора лжи: – Товарищ Бабель, «Конармия» – великое произведение, его в школах изучать будут! В большой и сложной теме… мм… «Революция и Гражданская война в литературе двадцатых годов».

– Ну будет тебе… Есть много произведений получше. – Похоже, писатель протрезвел от неожиданной лести, но опрокинутая для сокрытия смущения рюмка мигом исправила положение.

– Нет! – продолжил я накат. – С таким емким слогом…

Дальше я разразился парой особо претенциозных абзацев из школьной хрестоматии. Не говорить же, что «Конармия» была мной особо любима за краткость. Пока педагог спрашивал одноклассника, я успевал пробежать пару-тройку рассказов глазами, выкидывая словесные кружева, кроме одного-двух, которые всегда можно привести как ответ на тупой вопрос педагога: «Коршунов, а что тебе особо запомнилось?»

Впрочем, при всем красноречии закончил я свой маленький спич на реально интересующем меня аспекте:

– Ну и правду, конечно, интересно прознать. Вот представьте: в будущем, лет через сто, все забудут про войны, какими они были в реальности. Примерно как мы про Отечественную с Наполеоном, которую знаем скорее как приключения Наташи Ростовой и Пьера Безухова. Право же, так куда интереснее, чем учить факты истории. А может быть, даже правдивее, ведь война – она у всех и каждого своя.

– У каждого своя война? – задумчиво пожевал слова наконец-то очнувшийся от потока комплиментов Бабель. – Да тебе, Леш, надо писателем быть. Говоришь складно, мыслишь образно!

– А я и пробовал! Фантастические романы, – с пафосом свежей, не тронутой пером критика юности провозгласил я.

Про себя, впрочем, удерживая циничную мысль: чего же я еще могу-то, более-менее представляя реалии будущего?

– Неужели?! – В глазах писателя плескалось море иронии и пара капель интереса. – Навроде «Человека-амфибии» Беляева?

– Скорее похоже на Жюля Верна, ну, того, что «Двадцать тысяч лье под водой» написал, – возразил я и на всякий случай напомнил: – Я же электрик и хорошо представляю, куда приведут мир новые технологии.

– А и то верно, – поубавил скепсиса Айзек. – Знающему специалисту такое проще, чем нам, старым рубакам. О чем будет роман?

– Вот, например… – Под чарами проклятой «англичанки» я начал терять осторожность. – В Германии годика через три капиталисты приведут Гитлера к власти, он заключит союз с Муссолини, наберет не сильно большую, но хорошо вооруженную и подготовленную армию, с которой потихоньку приберет к рукам пол-Европы. Ну там аннексирует Австрию, Чехословакию, захватит Норвегию, кусок Польши, потом с помощью нового, недавно изобретенного оружия за два месяца вдребезги расколотит Францию, прижмет подлодками хвост Англии и окрепший – году эдак в сорок первом – нападает на СССР армадами сверхсовременных самолетов и танков. Тут, конечно, РККА даст агрессору отпор по всей форме, знамя революции будет реять над Рейхстагом. Но сколько прекрасных бойцов погибнет! Да и вообще людей, рабочих и крестьян, многие миллионы, быть может, десятки миллионов!

Нарисованная перспектива, если смотреть из реалий тридцатого года, должна казаться несусветной глупостью. Я с уверенностью полагал, что крепко битый жизнью собеседник лишь усмехнется – ну хотя бы в глубине души – над глупыми штампами юности.

Однако писатель сумел меня удивить.

– Бывает… – Глаза Бабеля вдруг озарились неприятным маслянистым светом, рюмка в руке дрогнула, расплескивая водку. – Не понимаю я, почему всегда невиновные гибнут!

«Неужели нервный срыв?» – мелькнула у меня мысль.

Писателя будто прорвало:

– Ты себе даже представить не можешь! Это непередаваемо – то, что я недавно наблюдал на селе! И не в одном селе! Не по-ни-маю! Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человеческого существа как такового, но все это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся.

Я аж оторопел от напора, только нечеловеческим усилием воли удалось сдержать рвущиеся с языка обидные слова: «Неужели старый чекист прозрел? Но съезди-ка, дружок, лучше в Кемперпункт, да не с парадного хода, как твой друган Горький! Посмотри, что там реально творится, тебе вмиг украинское село раем покажется!»

Между тем писатель продолжил без всякого моего вмешательства:

– Эх, Лешка, ты только представь себе, как может крестьянин свою лошадку прибить? Кормилицу жеребую, даже из саней не выпрягши! Он еще ее дочкой назвал, обнял, поцеловал в лоб и топором, вот так, прямо с размаху, промеж глаз насмерть, понимаешь ты? Упала она, и в брюхе жеребенок – ра-а-з и перевернулся – и насмерть… Обоих. Постоял чуток и как пошел вокруг все махать, без крика, только хеканье тяжелое эхом металось по двору, с хрипом из самого нутра, и треск, а после… путаница колес и барабанов там, где веялка стояла, и звон, и нет жатки-лобогрейки… Ничего нет. А вся семья стоит и смотрит: детей десяток, и растрепанная жена, и бабка в рваном саване на снегу босиком, и соседи издали. И это только начало было! Только начало, ты понимаешь?

Бабель походя смахнул рукой очки, его раздетое лицо на мгновение показалось мне беспомощным и очень добрым. Совершенно не сходным с последующим рассказом, воплощенные в котором отточенно меткие, часто парадоксально смешные образы вносили дикую картину разрушения в прокуренный воздух ресторана…

Как живые, из села в село, нескончаемой чередой бежали уполномоченные РИКа, между делом пряча в вихляющиеся портфели детскую одежду и дырявые калоши. Играли на разбитой гармошке активисты из голытьбы. Их подельники умудрялись прямо в плясовом круге раздевать донага кулацких жен и дочерей для смачного «обыска». Пьяные в дрова свежеиспеченные председатели колгоспов своекорыстно вписывали в тетради кривыми печатными буквами скупое перечисление реквизированного добра, одежды, обуви, домашней утвари, вплоть до грязных пеленок и маленьких медных икон, потому как все нажитое скупой бедняцкой слезой добро непременно пригодится «для тракторов» как утильсырье.

За пестрым фасадом раскулачиваемые не то чтобы терялись вовсе, но почти не выделялись – выпуклые характеры и обстоятельства бессовестно затеняли общую чудовищную картину…

Хуже того, Айзек, возможно не отдавая себе отчета, упорно пытался отвести вину от тех сволочей, кто запустил адский механизм самоуничтожения деревни, – столичных партактивистов и председателей райисполкомов, секретарей партячеек. Всех тех, кто прекрасно понимал, к чему идет дело, но все равно под прикрытием наганов ГПУ зачитывал простуженным голосом с высокого крыльца бывшего кулацкого дома трескуче-непонятные, но такие сладкие для ленивой гопоты лозунги о «двадцати пяти процентах». С благословения кого возникли из ничего «бригады» и «комиссии» бедноты, с немыслимой легкостью решающие, кому из односельчан жить, а кому пускаться с детьми и стариками в смертный путь без одежды и еды по морозу. Сперва на санях сквозь пургу к «железке», а затем на край северной ойкумены в телячьих вагонах – рыть землянки в Томских болотах, в лесах у Котласа, Печоры, Сыктывкара…

Тут на мое спасение иссяк десерт, опустел стакан с чаем, и я получил повод более не выдерживать нагромождения жуткостей в изысканной словесной обертке. Тем более что вопрос вертелся на языке давно.

– Неужели не бунтовал никто? – спросил я.

– Постреляли, но самый чуток, бестолково совсем, больше в бега крестьяне рвут. – Айзек одним глотком осушил практически пустую, давно расплесканную на скатерть рюмку и добавил совсем спокойно: – И хорошо, не так обидно брать к ногтю тех, кто коней, коровок да свинок торопливо и бестолково, таясь от соседей, под нож пускает да на дом и хозяйство – керосину ведро, спичку, а сам с семьей по белу свету скитаться куда глаза глядят.

– Так вот кого я видел вчера на станции!

– Армейцы бегунков у вокзалов сдержать пытаются, да только без толку, – согласно кивнул писатель. – Они же все на одно лицо, и много их, страсть. Хотя что я говорю, таковых умников меньше одного из сотни, остальные же… Понимаешь, Лешка, мы-то ведь самую малость устроили, только запал у бомбы подожгли, а там крестьяне сами друг дружку заели, аки звери дикие… Или нет же, нет! Стая! Селяне – как стая собак, от себя гнали высылаемых прочь, только чтоб с глаз долой, а те… Как чужими сразу всем стали, даже себе чужими, вот в чем суть! Понимаешь, Лешка, поэтому они и не сопротивляются, терпят, будто в смертном окоченении. Живые мертвецы – вот кто они получаются в отказе от мира, в котором родились!

Я проваливался в смысл сказанного медленно, как в липкую тину, только на самом краю, перед взрывом бешенства, сумел ухватиться за спасительный якорь цинизма и рациональности.

– Многие так погибли?

– Так они же, получается, сами себя и порешили – никто и не считал вовсе – растерянно удивился своему же пьяному выводу Бабель. – Если не мы, так кто-нибудь другой все равно толкнул бы, и покатилась бы лавина зависти и ненависти. Вот безвинных детишек жалко, померзли многие ни за что ни про что. А уж скотины да лошадок столько напрасно погубили, страсть!

И тут меня как холодной водой окатило: несмотря на громкие слова, серые деревенские мужики так и остались для Айзека «ими» – чужими и непонятными. Он совершенно не против самого по себе раскулачивания, процесс для него вполне справедлив, более того, он не особенно жалеет попавших под грабеж крестьян. Скорее, как рачительный хозяин, он искренне недоумевает: почему прогрессивные идеи с газетных передовиц привели в реальной деревне к небывалому разгулу дикости и зверства? За что селяне убивают своих любимых «лошадок»?

Через пять-восемь лет в семье Ежовых он будет точно так же аккуратно и добросовестно разбираться: «Почему? За что?» Хотя обязан был, как храбрый боец Конармии, свернуть карлику-наркому шею в тихом семейном кругу. Не смог…

Так лучше бы остался, на радость родственникам и детям, в Париже да написал обличительно-загадочный роман, как Булгаков или Замятин. Или, на худой конец, пустил честную пулю в висок в разладе с самим собой.

Заслужил ли Бабель свой расстрельный подвал?

Но вместо злых обличительных слов я лишь бессильно констатировал исторический факт:

– Голод ведь настанет через год-два, лютейший, великий голод. Траву и трупы колхознички жрать будут.

– Ой, ну не пугай только, – грустно, но с глубоким пониманием изнанки жизни улыбнулся Айзек. – В Гражданскую и похуже случалось, а тут мужики вытянут, земля-то от нас покуда никуда не сбежала! А если что не так – поможем, вон ты же наверняка статью товарища Сталина читал.