Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Ожидал удара, вязкого хруста ломаемого дерева… трехтонная туша высоко подпрыгнула на низком крыльце и вынесла двери из стен целиком, а затем повалила их, как поставленную на торец костяшку домино. Пока я судорожно ловил ногой педаль тормоза, Мерседес вломился в холл, сшиб статую какого-то исторического старикана, долетел до парадной лестницы, ударился в ступеньки и, снося колеса и трансмиссию, проскочил вверх чуть не до половины марша. Да так там и застрял посреди кусков камня и разбросанных по сторонам матрасов.

Скрежет и грохот сменило тяжелое дыхание экипажа, да тонкий свист пара, вырывающегося из разбитого радиатора.

Первым пришел в себя лейтенант:

– Vorwärts! Schnell! Schnell!

Полицейские с матом полезли из вставшего на дыбы Мерседеса. Мятые, в синяках, царапинах, в порванной форме, зато без лишних дырок в организмах. Я постарался не отставать – оторвал руки от выгнувшегося дугой руля, стряхнул с себя осколки перехваленного триплекса. Лицо в крови, на лбу гематома, мышцы ватные, зато все кости вроде как целы.

– Он шевелится! – один из полицейских вдруг принялся нервно тыкать стволом винтовки в сторону высаженных дверей.

Там, до груди накрытый поваленной дубовой створкой, лежал навзничь парень в коричневой рубашке. Из-под его затылка по белоснежному мрамору пола расплывалось густое кровавое пятно.

– Михель, Питер, – тут же принялся командовать лейтенант. – Живо на второй этаж, займите позицию в центральном зале. Ганс! Проверь гардероб и возьми под контроль коридор. А ты, Густав, погляди, что случилось с этим пруссаком!

Густав присел рядом лежащим под дверями парнем, приложился ладонью к его горлу, замер, как будто читая слова молитвы.

– Отмучался…

– Проклятье! Ему бы жить и жить! – осуждающе зыркнул на меня лейтенант, затем, развернувшись к лестнице, громко проорал: – Эй, вы! Там, наверху! А ну сдавайтесь, покуда живы! Работает полиция!

Где-то далеко наверху щелкнул выстрел.

– Уйдут по крышам, – заметил Густав.

– Пусть, – ответил ему лейтенант. – Так даже лучше. Пойдем, пошумим, пусть поторопятся. А вы, герр Кирхмайер, – лейтенант повернулся в мою сторону, – постарайтесь поскорее вернуться в отель!

Полицейские, то и дело крича про "почетную сдачу и вкусные тюремные печеньки", гуськом двинулись куда-то наверх. Я же, как завороженный, смотрел на цепочку кровавых следов, оставленных сапогами Густава.

Могу ли я считать Сашу отомщенной?

Или лежащий на холодном граните парень – очередная невинная жертва устроенного нами встречного пала?

Осторожно, стараясь не заляпать туфли кровью, я заглянул под злосчастную створку дверей. Поймал тусклый отсвет вороненого металла и после минутной возни вытянул винтовку, на вид совершенно такую же, как когда-то, на чердаке питерского дома. Как вживую повеяло шорохом голубиных крыльев, под подошвой хрустнул шлак. Я мотнул головой, скидывая наваждение, жадно втянул воздух.

Нет, тут совсем не Питер. В воздухе висит густой запах крови и сгоревшего пороха. Ни малейших сомнений: я только что убил врага. Настоящего, неподдельного, того самого, кто только что старательно стрелял в меня, а несколькими часами ранее мог, а возможно и выпустил поразившую Сашу пулю.

– Хотел через прямо сквозь двери палить, да не успел увернуться? – не удержался я от комментария в адрес мертвого парня. – Или… твоя неловкость есть знак провидения?! Неужели именно ты ранил Сашу? А может, ты просто помог мне найти годное оружие?!

Я по-новому взглянул на попавшую мне в руки винтовку. Провернул вверх рукоятку затвора, оттянул назад, убедился, что кроме патрона в стволе есть как минимум два в магазине.

– А знаешь, камрад, одного тебя мало. Моя Саша стоит как минимум троих!

Перехватил смертоубийственный аппарат поудобнее и похромал вверх по лестнице.

За экономным фасадом скрывалось внушительное сооружение; то есть, ратуша изнутри оказалась намного больше, чем снаружи. Более всего она напоминала средневековый, много раз перестроенный лабиринт. На каждом шагу мне попадались странные галереи, неожиданные переходы, узкие лестницы. При этом крики и спорадическая пальба слышались то справа, то слева, то сверху, я сполошно метался туда и сюда и никак не мог приблизиться к месту действий. Казалось, шесть полицейских и неизвестное количество нацистов бесследно растворились в бермудском треугольнике комнат и коридоров.

Потеря осторожности не осталась безнаказанной – в один далеко не прекрасный момент я буквально уперся в выскочившего из-за поворота толстощекого, хорошо упитанного парня-штурмовика. Воспринимай я винтовку предназначенным для стрельбы механизмом, тут бы и погиб в попытке нашарить спуск. Однако рефлексы распорядились оружием как дубиной – я просто пырнул вражину стволом куда-то в район живота. Сильно, со всего размаха, так что не только снес заверещавшего от боли парня с ног, но и выпустил из рук саму винтовку.

Хотел добить, подскочил к скорчившемуся на паркете нацику, примериваясь половчее к его толстой шее… ба-бах! – ударил в уши оглушительный звук близкого выстрела.

Инстинкт сработал быстрее головы – я отшатнулся обратно за угол, оставив позади чьи-то бухающие по полу сапоги. Бежать прочь? До следующего поворота метров двадцать, никак не успеть. Сигануть в окно? Полное безумие – высокий четвертый этаж, открытая, мощеная булыжником торговая площадь… даже если каким-то чудом не сверну шею, скрыться негде. Драться?

Ладонь сама собой легла на забытый, но все еще лежащий в кармане талисман – браунинг. Только успел передернуть раму, закидывая в ствол патрон, преследователь выскочил из-за поворота, грамотно, не прямо с угла, как я рассчитывал, а вдоль дальней стены, вдобавок, с уже прижатой к плечу винтовкой. Низенький и худой, в потешных кожаных шортах, с глазами, вытаращенными на половину рябой, перекошенной от страха морды… хорошим бы покойником я стал со своими кулаками. Бах, бах, бах, бах! Короткий пистолетик доказал преимущество перед длинным стволом винтовки – с пяти метров я без труда засадил большую половину магазина в тушку штурмовика, ответный же кусочек свинца всего лишь разбил стекло в соседнем окне.

– Третий фраг, – выдал вердикт и устало сполз по стенке на пол. Прислушался к ругани и жалобным стонам, доносящимся из-за угла. – Или все еще второй.

Обещание довести счет до трех подталкивало дострелить толстощекого… я не смог: его правая рука оказалась перебитой, поспешная повязка на бицепсе насквозь пропиталась кровью, и это несмотря на наложенный выше тугой жгут. Я собрал с пола и вышвырнул в открытое окно все винтовки, добавил скулящему нацику пару пинков в живот, выругался – мягкие туфли не слишком удобная обувь для подобного удальства.

Желание убивать выгорело дотла, осталась одна лишь дикая, нечеловеческая усталость. Самое время воспользоваться добрым советом полицейского лейтенанта: отправиться в отель, накатить грамм двести шнапса, да забыться до утра следующего дня. Разыскать бы еще выход из лабиринта…

Благие намерения оборвало тарахтение лихо зарулившего на площадь грузовичка. Под команды офицера из крытого выцветшим брезентом кузова на брусчатку посыпались бойцы в стальных шлемах и сине-зеленых мундирах. Здорово смахивают на рейхсвер, по крайней мере на первый взгляд, однако грузовичок явно гражданский, с черной кабиной, флага нет, знаки различия из окна четвертого этажа не рассмотреть. Радует, что не коричневые штурмовики СА, да только велика ли для меня разница?

Кто бы там ни приехал – если меня поймают, в самом лучшем случае, закроют в кутузке "до выяснения". Подержат недельку за решеткой, на казенных харчах, дальше разбирательство, а то и суд, ведь знаменитый немецкий ордунг никто не отменял. А ну как лейтенант не заступится? Повесят на меня превышение самообороны? Или предумышленное убийство? Хотя без суда может выйти еще хуже – времена лихие, мертвой тушкой больше, меньше… мне еще Сашу выхаживать!

– Последний бой, он трудный самый, – сфальшивил я по-русски.

Хочешь, не хочешь, а придется двигаться наверх, на крышу. Соседние дома пристроены вплотную, обязаны найтись проходы. Тем более, собирались же нацисты как-то улизнуть? Чем я хуже?

Поиск выхода на чердак не занял много времени, судя по всему, именно от него двигались встретившиеся мне штурмовики. Не слишком обрадовавшее меня открытие; удесятерив осторожность, я вскарабкался по узкой спирали лестницы к гостеприимно распахнутой двери. Взгляду открылся засиженный голубями частокол стропил, перекрещивающиеся шпаги тонких световых лучей в пыльной полутьме, хрустящий шлак под ногами… все как тогда, в далеком и холодном Питере, и одновременно – совсем как в холле ратуши – висящий в воздухе смрад, дикий и страшный коктейль из пороха, дерьма и крови!

– Густав, – не удержался я от вскрика.

Седоусый ветеран Великой войны раскинулся изломанной куклой прямо у входа, опознать его мне удалось только по залитым кровью усам; пуля попала прямо в переносицу. Второй полицейский, кажется, лейтенант звал его Гансом, скрючился под слуховым окном. Судя по редким судорожным всхрипам, еще живой. Я огляделся, прислушался, держа наготове браунинг, двинулся на помощь раненому. Правый бок весь в яркой текущей крови, я, говоря какую-то успокаивающую бессмыслицу, принялся задирать вверх китель и рубашку, чтобы осмотреть, а затем и перевязать рану, но тут полицейский судорожно задергался, я было попытался его удержать, но он замер сам. Хриплое натужное дыхание прекратилось, на чердаке, как и во всей ратуше, установилась удивительная тишина.

Первой моей мыслью было спуститься и таки добить толстощекого нацика. Я даже дернулся в сторону лестницы, однако остановился на полпути. Стрелять нельзя, звук привлечет внимание и ощутимо ускорит появление непонятных солдат. А хладнокровно душить раненого парня, или как-то сворачивать ему шею… четверть часа назад я был готов на подобное зверство. Теперь нет. Густав и Ганс не Саша, они пришли сюда драться, а не играть в ладушки. За них и без меня есть кому отомстить.

Засунув в карман мешающийся в руках браунинг, я закрыл и припер винтовкой Густава дверь. Затем полез через слуховое окно на крышу – к небу, солнцу и морю разнофасонных грязно-рыжих черепичных крыш. К свежему, не отравленному миазмами воздуху. К далеким, проглядывающих кое-где улицам, муравьиному шевелению зевак.

Чуть передохнул, дождался, пока глаза привыкнут к яркому свету и аккуратно, бочком вдоль ограждения, двинулся в дальнюю от площади сторону. Ушел недалеко – сразу за коробкой окна я наткнулся сразу на двух нацистов. К счастью – совершенно мертвых, лежащих чуть ли не в обнимку на крутом скате у печной трубы. Судя по многочисленным дыркам в коричневых рубашках – кто-то профессионально и жестоко расстрелял их практически в упор из пистолета.

Кажется, на этом зрелище я окончательно перегорел – ни радости, ни сожаления, ни нового страха. Главной и, пожалуй, единственной моей эмоцией стала досада: хлипкое ограждение снесено, без него двигаться по залитой кровью черепице слишком опасно. Придется искать обход, скорее всего, перебираться на противоположный скат. Логичнее всего это было сделать напрямую через чердак. Но я живо представил возвращение в пыль и вонь, поэтому развернулся, и направился обратно, к фасадной стене, вдоль которой, как я уже успел заметить, строители устроили специальную лестницу.

Без нового сюрприза не обошлось. На небольшой стальной платформе у самого конька, рядом с флагштоком, навзничь лежал хорошо знакомый мне лейтенант. Голова без шлема, ежик волос залит кровью, пистолет в прижатой к груди руке.

– Как же тебя угораздило! – бросился я к нему… и остановился.

В застывших мертвых глазах плескалось красное полотнище полуспущенного флага.

Жалость? Злость? Желание отомстить? Как бы не так! Удовлетворение – вот наиболее точное название чувства, которое я испытал при виде убитого полицейского. Ведь именно его глупая неосторожность стала поводом для выстрела по Саше.

"Судьба закрыла еще один контракт", – подумал я. И сразу же устыдился собственной неблагодарности. Для выправления последствий собственной оплошности герр Клюгхейм сделал все, что мог. Помог найти врача, помог отомстить нацистам. А вот самому лейтенанту иначе как молитвой помочь я уже не в силах.

Разве что закончить дело, которое он начал…

Я шагнул к флагштоку и потянул за тросик. Поддался он не вдруг, пришлось навалиться всерьез. Со скрипом, сопротивляясь, огромная тряпка поползла вниз. Метр, второй, третий… вот он край. Сорвал зубами узел шнуровки, торопливо, ломая ногти, вытянул веревку из заботливо обметанных петель.

Выругался, не сдерживая голоса:

– Fahr zur Hölle!!![2004]

[Закрыть]

Перевалил через фасадную стену мерзкий красно-бело-черный комок. Смачно плюнул в середку тряпки, столкнул ее вниз. Невидимые из-за фасадной стены зеваки ответили криками. Вроде как радостными, все равно, желания сдаваться они мне не прибавили.

Осталось главное: вовремя смыться. В поисках пути отступления я дернулся в одну сторону, метнулся в другую, обрадовался, разглядев доски, брошенные для удобного перехода через излом крыш между домами. Принялся прикидывать маршрут, как половчее до них пробраться, по коньку или по краю, вдоль ограждения, ниже мешающих труб и растяжек, когда разглядел вывалившийся из ближайшего слухового окна клок отливающей золотом материи. Отбросив к черту осторожность, я быстро, наискосок по черепице, сбежал, а вернее съехал вниз, к окну. Потянул… да, это флаг! Старый добрый флаг Веймарской республики.

"Лейтенант пошел до конца", – напомнил я сам себе.

И уже через несколько минут пожалел о сделанном выборе. Непослушное полотнище рвалось из рук. Обрямканный кончик шнура упорно не лез в петли. Ржавый ролик блока клинил так, что временами мне приходилось повисать на тросике всем своим весом. Однако результат того стоил. Поднятый триколор широко развернулся над моей головой, загудел, затрепетал на ветру. Древняя, первобытная мощь, заключенная в самой сути знамени, прокатилась по телу жаркой волной, ударила в голову.

Ухватившись руками за флагшток, я вскарабкался на парапет фасадной стены. Выпрямился, расправил плечи, вскинул вверх сжатый кулак – совсем как парень на агитплакате "Железного фронта".[2005]

[Закрыть]

Заорал в прозрачное закатное небо детское, глупое, и вместе с тем по-настоящему актуальное:

– Гитлер капут!!!

Под ногами шуршат желтые листья: осень 1932 года выдалась ранней.

– Шестая, – устало говорит Саша.

Не знаю, откуда она взяла правило считать шаги дюжинами, меня волнует только прогресс. На прошлой неделе мы начинали прогулки всего лишь с двух дюжин. Теперь… теперь можно и больше, Саша не против, да я не даю. После трех месяцев в кровати, на тонкой грани между жизнью и смертью, не стоит спешить. Поэтому я подставляю стул и усаживаю супругу отдыхать – сколько дюжин, столько и минут.

Местные уже привыкли, улыбаются, многие здороваются, а сильно поредевшие за время беспорядков туристы косятся: ну что за куршлюз – посередь тротуара сидит девушка на заимствованном из отеля венском стуле. И правда, несуразица, да что делать? Безвылазно торчать в комнате уже нет сил, использовать же инвалидное кресло с колесами на средневековой, мощеной булыжником мостовой – не слишком удачная затея.

– Устала? – интересуюсь я. – Пойдем обратно домой?

– В отель, – упрямо поправляет меня Саша.

Ей категорически не нравится, когда я называю отель домом; она видит в отеле прежде всего больничную палату, каждодневную боль и массу неприятных процедур. А я привык. Даже хотел выкупить "London", но хозяйка воспротивилась. Чуть не со слезами на глазах расписала четыре века бессменного ведения семейного бизнеса, так что мне стало неудобно склонять ее к продаже по-настоящему большими деньгами. Ограничился арендой. Поселил рядом врача и сиделок, выписал гору газет, поставил радио. Для себя, когда у Саши миновал острый кризис, оборудовал кабинет с прямыми телефонами и биржевым телеграфом. Перевез из Берлина двух брокеров и секретаря. Хочешь, не хочешь, а компанию надолго бросить нельзя.

– Ты слышишь? – вдруг прервала повисшую паузу Саша. – Музыка!

Я покрутил по сторонам головой, и верно, разобрал медные такты, доносящиеся откуда-то со стороны ратуши.

– Давай посмотрим? – нетерпеливо заерзала по стулу Саша.

Еще бы! Она отчаянно скучает, да и мне, признаться, тоже интересно. Месяц назад, на неожиданный в горном краю праздник рыбака, местные устроили качественный перфоманс – что-то типа костюмированной монстрации с чучелами рыб на палках. Саша тогда была слишком слаба для выхода на улицу, поэтому ее не взяли, и она две недели дулась на меня, врача и сиделок.

– Сейчас отдохнешь и пойдем, – легко согласился я.

– Ох, как же далеко мы сегодня забрались!

Я улыбнулся скрытому подтексту: последнее время жена полюбила кататься у меня на руках. Мне не в тягость, сейчас в Саше весу как в подростке, немногим более двух пудов. Ношу прямо со стулом, лишний раз тревожить грудь все еще крайне не рекомендуется, тем более, так проще, удобнее и, кажется, приличнее. А что прохожие оборачиваются, так это их личные проблемы – Дойчланд, во многом благодаря нашему "обратному палу", все еще совершенно свободная демократическая страна.

– Держись крепче, – предупредил я.

– Под ноги смотри! – ухватилась за край сиденья Саша.

– Поехали!

Добраться до ратуши быстрым шагом – совсем несложная задача. Можно сказать, мы даже не опоздали, самое интересное еще не началось.

Прямо в центре площади высилась примерно на два моих роста какая-то заботливо укрытая белым полотном штуковина. Вокруг нее, в парадном строю, выстроилось несколько десятков полицейских чинов, мэр, чиновники и почетные граждане. За их спинами – поблескивали трубы местного оркестра, а вокруг, от края до края, густо толпились горожане. Чего-то ждут, а заодно – слушают речь про патриотизм, верность долгу, мужество, отвагу, и прочие непреложные ценности развитого европейского государства.

– Памятник поставили, – донес я до Саши обрывки услышанных фраз.

– Бисмарку?

– А кому же еще?!

Не виноват я, что бронзовый, гранитный или гипсовый Бисмарк в Германском рейхе едва не дотягивает до Ленина во времена СССР. Стоит, сидит, бежит, лежит – во всех мыслимых позах и перед каждым вторым сараем.

– Смотри, вроде покрывало снимать собрались!

И верно, под частый барабанный стук холстина поползла вниз…

– Wahnsinn! – опередила меня Саша.

На бронзовом осколке стены стоял, чуть наклонившись веред, бронзовый же полицейский. Широкоплечий, при полном параде, то есть в форме и шлеме, он одной рукой придерживался за стилизованный флагшток, вторую – выбросил кулаком вверх. Мужественное лицо как будто спрашивало: "а что ты сделал для разгрома нацизма?!"

– Лейтенант Клюгхейм! – узнал я лицо.

Надо же было мне три месяца назад, на крыше ратуши, попасть под объектив фотоаппарата! Да не простого обывателя, а самого Джонса Гаррета.[2006]

[Закрыть] Фото, надо заметить, получилось весьма так себе, силуэт с минимумом деталей на фоне заходящего солнца, однако авторитет популярного журналиста сделал свое дело. Кадр просочился на страницы газет, а чуть позже – попался на глаза политиканам. Собирающим силы для отпора «походу на Берлин» Брюнингу и Гренеру позарез требовался символ – героически погибший «лейтенант под республиканским флагом» идеально подошел на эту роль.

– Он был без шлема, – проворчал я.

– А ты откуда знаешь? – как-то очень подозрительно насторожилась Саша.

– Тут полгорода его без шлема на стене видело, – я кивнул головой в сторону ратуши. – Хотя я скульптора понимаю. Так, то есть со шлемом, сразу понятно – полицейский подвиг совершил, а не какой-нибудь левый проходимец вылез.

– "Гитлер капут" тоже полицейский кричал?

– Наверное, – как можно более беззаботно пожал плечами я. – Хотя мне кажется, лейтенант вопил про что-то совсем иное, да только зеваки неверно разобрали слова.

– И Мерседес наш сам собой в ратушу залетел?

– Лейтенант попросил прокатиться, – с легкой совестью повторил я вошедшую в полицейские протоколы историю. – Не мог же я отказать представителю законной власти в помощи?

– И чек на сотню тысяч ты вдове лейтенанта выписал за разбитую машину?

– Ты же сама все знаешь, – в попытке сменить тему я склонился к Сашиным губам для коварного, совсем недружеского поцелуя. – История с подвигом лейтенанта сильно на меня подействовала. Настолько, что я тогда не удержался, и все же сделал предложение одному важному господину… да-да, тому самому, который из Кельна.

– Ох, Хорст, лучше признайся, сколько миллионов ты ему пожертвовал на создание новой парти!

– Если без продыху копить, кубышка треснет, – невинно пожал плечами я. – Последний нырок Доу вниз, впрочем как и быстрый отскок, позволили нашему Quantum Fund заработать неприлично много. С таким капиталом без политической крыши работать уже нельзя, да и в рамках биржи нам стало тесно… а политику Брюнинга по сокращению расходов, если смотреть на нее с позиции макроэкономики XXI  века, назвать иначе как безумием язык не повернется.

– Dummkopf! Канцлер голод![2007]

[Закрыть] Да его программа и без знаний будущего неадекватна, – возмутилась Саша. – Зарплаты срезал. Пенсии срезал. Пособия по безработице – и те срезал. Как специально избирателей в объятья коммунистов да нацистов загнал![2008]

[Закрыть]

– Герой, остановивший тремя ротами рейхсвера марш нацистов под Лейпцигом, политик, вынудивший Гитлера с дружками свалить в Швейцарию, – поддразнил я негодующую жену. – Аскет, живущий исключительно ради счастья германского народа. Депутат, отдающий большую часть зарплаты бедным рабочим… еще и в пиаре толк знает, вот не верю я, что местные бюргеры раскошелились на памятник лейтенанту без подачки из Берлина.

– Что же ты тогда в партию Центра не вступил?!

Провокация с недружеским поцелуем повернулась неожиданной стороной. Да и тема пикировки ушла слишком далеко от шуток. Поэтому продолжил я серьезно, тщательно подбирая слова:

– Когда у тебя миновал кризис, я всерьез думал поддержать партию Центра. Ведь кого еще?! Коммунисты переобулись на лету в паинек и лучших друзей эсдеков,[2009]

[Закрыть] чума на оба этих дома. Народники подобрали к себе недобитых наци. Остаются местечковые фермеры да баварцы, простые честные парни, у которых нет ни идей, ни перспектив. А Брюнинг… на первый взгляд он всем хорош. Решительный антикоммунист и антифашист, по реальным полномочиям теперь едва ли не диктатор. Вдобавок, рисков доиграться до нового фюрера с ним нет; фюреры, по крайней мере поначалу, опираются на популярность в народе, а ты сама назвала Брюнинга «канцлером голод». И это еще одно из самых мягких его прозвищ.

– Рейхсвер… и Рейхстаг, – прервала меня Саша. – Вот его реальная опора.

– Именно! – обрадовался я пониманию сути. – Брюнинг как мог старался тянуть эту ниточку, отложил выборы аж до самого декабря, но отменить совсем их не мог; а после выборов, без резкого изменения экономического курса, он кресло ни за что не сохранит.

– Он за него и не держится, – заметила Саша.

– Не держится, – согласился я. – Куда хуже, считает, что только он один может спасти Германию. Фанатика нельзя убедить в необходимости перемен, особенно если он мыслит как твердолобый бухгалтер, исключительно двумя действиями арифметики в масштабе оборотно-сальдовой ведомости. Не получилось поднять государственные доходы – значит, надо урезать социальные расходы и увеличить налоги. А то, что такие действия тут же отзовутся падением производства, дикой безработицей и еще большим снижением этих самых госдоходов – понять не способен. Еще и радуется, как дурак, что инфляция не растет.[2010]

[Закрыть]

– Ох, опять! Ты мне уже все уши своим Кейнсом прожужжал!

– Да! Жаль только, до взрослого монетаризма местные экономисты еще не доросли.

– Одного поля ягоды, – поморщилась Саша. – Специалисты по заливу кризисов бюджетными деньгами.

– Но ведь это так просто и логично!

Продолжить возражения я не сумел, Саша притянула меня за шею к себе, быстро поцеловала в губы, чуть отстранила и ласково взъерошила рукой мне волосы:

– Может хватит? Ты уже достаточно изменил историю.

– Сильно, да недостаточно!

– Вспомни, что ты мне обещал?

– Свалить за океан?!

– На Кубу! – в глазах Саши зажегся огонек мечты. – Белые пляжи, пальмы, бананы и пиратский ром, – она покачала в руке воображаемый стакан. – Будем нежиться в теплом океане и смотреть на восток, не плывет ли к нам белый пароход.

– Искусительница, – притворно шмыгнул носом я, однако тему экономики не оставил: – Ведь на самом деле, нужно всего лишь вовремя залить кризис деньгами, а затем аккуратно собрать лишнюю ликвидность через налоги. Главное не бояться инфляции, в разумных размерах она даже полезна, а гиперинфляция, при упоминании которой все местные приходят в мистический ужас, – суть пустое пугало, точнее, банальная неспособность государства вытряхивать положенные налоги с трудящихся и капиталистов.[2011]

[Закрыть]

– Можно подумать, историю экономики будущего я меньше тебя штудировала, – недовольно фыркнула Саша. – Залить получается хорошо, а вот собрать – как-то не очень. В результате бесконечный и повсеместный рост госдолга. Мне кажется, это путь в тупик, и тебе совсем не обязательно толкать на него новый мир.

– Пусть так! Все равно то это очень, очень длинный путь!

– Как знаешь… партнера ты выбрал "достойного". Однопартиец Брюнинга чуть ли не с прошлого века, но при этом его полный антагонист. Полубанкрот, биржевой игрок-неудачник, хитрый махинатор, нет банка, в который бы он не обратился за кредитом.

– Зато семьянин хороший. Настрогал семерых детей!

– И кстати, – не поддалась на мою новую уловку жена. – Не про его ли долг в сорок миллионов марок недавно писали в газетах?!

– Долги не личные, а муниципальные. Тем более, реально срочных там и десяти миллионов не набиралось, – как можно небрежнее отмахнулся я. – Если вылезет в рейхсканцлеры, погасит шутя.

– Если…

– А лучше варианты у тебя есть? – начал закипать я. – Кроме Кубы? Сама ведь знаешь, мы с точки зрения местного истеблишмента никто, пустое место, только неподъемные долги заставили этого надутого сноба общаться хоть формально на равных.

– За деньги… да, ради денег Конрад с самим дьяволом за стол переговоров сядет, да не просто так, а в надежде обвести того вокруг пальца.

– И сел, с Гитлером в истории старого мира. Не обхитрил.

– За тобой не стоит ни широких народных масс, ни СА, ни СС.

– Обманет и ладно, – не стал упираться я. – Собственно, вернуть деньги я и не рассчитываю.

– Вот и прекрасно! – взорвалась Саша. – Пусть чертовы боши сами решают свои проблемы, а с нас хватит. Пусть не Куба с теплым морем, а Майями, океан, рыбалка и крокодилы. Ты же сам мне тысячу раз говорил, что в Штатах с хорошими деньгами есть где развернуться.

Я посмотрел на бледную, все еще нездорово худую Александру. Может и в самом деле, плюнуть на политические заморочки, да махнуть на докастровскую Кубу? Пока нельзя на выходные слетать в Таиланд или на Мальдивы, это лучший и фактически единственный в мире тропический курорт. Янки не зря вливают в кубинские гостиницы, казино и бордели десятки и сотни миллионов долларов. Безопасность и роскошь в сочетании с прекрасным теплым морем, чего еще может пожелать уставший от жестокой деловой суеты миллионер?

– Встречный пал твой план, и он сработал, – озвучил я свои мысли. – Ты права, нам больше незачем вмешиваться в историю.

Да, поездка на Кубу и обратно займет три или четыре месяца. Да, она обойдется в десятки тысяч долларов. Не страшно. Мы легко можем позволить себе такое путешествие.

– Спасибо таким парням, как лейтенант Клюгхейм, – Саша кивнула головой в сторону памятника. – Вирус нацизма, слава Богу, Германия поборола. Без товарища Гитлера, фанатика и авантюриста, общеевропейская бойня крайне маловероятна.

– Зато в колониях великие державы будут сражаться до последнего туземца, – хмыкнул я в ответ.

– Фу!

– Слишком цинично?

– Нельзя так… туземцы тоже люди.

– Извини уж, как есть.

– Ладно, – Саша стерла с лица недовольную гримасу. – Главное, чтобы в Европе не передрались.

– Вроде как не должны, это же просто невыгодно. Да и не успеют, совсем скоро яйцеголовые изобретут ядерное оружие,[2012]

[Закрыть] испытают и примут концепцию неприемлемых потерь. А без большой войны крах империализма затянется лет эдак на пятьдесят. Глобализма в стиле Pax Americana, возможно, и вовсе не случится.

– Для мира в целом… разве это так плохо?

– Технический прогресс очень уж сильно замедлится… хотя ты права, для отставшего СССР это скорее позитивный вариант. Да и в колониализме, если подумать, есть свои прелести. Вдруг у Сырцова и его дружков, в отличие от Сталина, хватит мозгов помочь великим державам устроить на месте единого коммунистического Китая пять-шесть зон влияния…

– Вот именно! – с неожиданным воодушевлением развила мою мысль Саша. – СССР может хотя бы Манчжурию в свою пользу отделить, она того стоит.

– И ты туземцев не жалеешь, – укоризненно покачал головой я. – Хотя русская Маньчжурия, действительно, стоит свеч. Да вот незадача, у большевиков пупок развяжется оттуда японцев выгонять. Им бы Монголию с Синьцзяном за собой удержать, и то ладно.[2013]

[Закрыть]

– Все лучше, чем Культурная революция Мао, – для порядка попробовала поспорить Саша. – И еще, не забывай, Японию в Китае не хотят видеть ни американцы, ни британцы, ни французы. Глядишь, какой-нибудь интересный альянс и сложится.

– Вот и пусть меряются органами подальше от Европы, – закруглил тему я. – Чем ожесточеннее воюют в колониях – тем больше у Советов времени на трансформацию.

– Надеюсь, они не зависнут на транзите из феодализма в демократию!

– Ты имеешь в виду в фашизме? Почему нет? – усмехнулся я. – Фашизм здоровому колониализму совсем не помеха. Но если говорить серьезно, то при демократической Германии шансов так неудачно зависнуть мало. Пусть большевики своими собственными идеями не блещут, а все же им хватит ума не перенимать к себе проигравшую идеологию.

Саша задумалась, а я огляделся вокруг. Праздник заканчивался: монумент открыт, награды вручены, торжественные речи сказаны. Горожане начали потихоньку расходиться – вечернее пиво само себя не выпьет. Пора и нам возвращаться в "London".

– Может быть, пойдем домой… в отель? – резко сменил я тему.

– Пожалуй, – Саша поднялась со стула, придерживаясь за спинку. – Не надо меня нести, я хорошо отдохнула, и тут совсем недалеко.

Дорога, и правда, много времени у нас не отняла. А вот попасть в "London" оказалось непросто. Прямо рядом со входом красовался деревянный стенд, на котором висело несколько карикатурных карт звездного неба и выведенная крупными готическими буквами реклама: "Астрология, хиромантия, предсказание будущего! Гороскоп за 50 пфеннигов!" Рядом, на небольшом возвышении, стоял длинноносый старикан в пестром тюрбане. Вокруг него, загораживая нам проход, выстроилась целая толпа.