Текст книги ""Фантастика 2026-23". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Павел Дмитриев

Соавторы: Эльхан Аскеров,Сергей Кириллов,Евгений Фарнак
сообщить о нарушении

Текущая страница: 286 (всего у книги 342 страниц)

– Ничего себе, накрутили сюжет! – Я не удержался от восклицания. – Материала на хороший бестселлер набрать, как два пальца… об асфальт!

– Ты только не вздумай и близко приближаться к этому лупанарию…

– Раздавят как букашку, глазом не моргнут, – с тяжелым вздохом завершил я на минорной ноте его мысль. – Можно подумать, мне сильно интересно мешки в порту ворочать!

Борис Леонидович неторопливо разлил остатки бренди из «чайника» по кружечкам, вытряс из пачки Lucky Strike очередную сигарету, неспешно покатал ее между пальцами и только после этого закурил.

– Есть вариант, – наконец продолжил он разговор, но уже каким-то меркантильным тоном. – Могу выкупить полные права на твой рассказ заранее, авансом. Тысяч десять франков, пожалуй, будет в самый раз.

– Шестьсот баксов? – автоматически пересчитал я.

– Да, где-то так, может быть, немного больше.

Уж не знаю, благотворительность это или, наоборот, хитрый коммерческий расчет, но для меня варианта лучше не придумать. Хватит не только юристам-кровопийцам на оформление визы и дорогу до Франкфурта-на-Майне, но еще и на приличную гостиницу останется.

Поэтому я просто поднял свою кружечку в шуточном салюте:

– Надеюсь, бумага и чернила войдут в стоимость контракта?

Глава 10
Мы всегда так живем

Москва, апрель 1930 года

(3 месяца до рождения нового мира)

Бескрайнее море кричащих голов смыкалось вокруг меня в каком-то немыслимом танце, завораживая своей дикой животной энергией, перед которой любой разумный становится мелкой, беспомощно застрявшей в смоле букашкой. Особенно если…

Ужас поднялся ледяной волной от широко раскинутых ног, затопив сознание, – я осознал себя распятым на некоем подобии гигантского колеса, которое понемногу вращается то в одну, то в другую сторону. Безумный вопль вырвался из груди, но из глотки, сквозь грубое полено кляпа, просочился только слабый сип.

Зато вернулся слух.

– Кро-ви! Кро-ви! Кро-ви! – дружным хором скандировали звонкие детские голоса.

– Казнить! Проклятого! Троцкиста! – Отдельные несущиеся со всех сторон выкрики неожиданно сложились в цельную и крайне неприятную фразу.

– Смерть врагу народа! – вдруг вытеснил все противный женский визг. – Четвертуем бешеную собаку!

С огромным трудом, буквально разрывая шею, я сумел приподнять голову чуть выше и взглянул вперед…

Над беснующейся в ожидании расправы толпой нависала красная, как запекшаяся кровь, зубчатая кирпичная стена. Чуть ближе, в ее тени торчали полированные грани неуклюжей кубической махины Мавзолея. Длинный ряд ответственных руководителей на трибуне сливался в серую ленту, однако торчащая посередине стойка микрофонов безошибочно выдавала местоположение Хозяина.

– Ну что, товарищи, не пора ли нам казнить изменника социалистической родины? – раскатился по площади громовой вопрос. Характерный акцент не оставлял сомнений.

– Сталин! – просипел я.

– Казнить, казнить, казнить! – эхом откликнулась толпа.

– Наши цели ясны, задачи определены, – легко согласился «вождь всех времен и народов». Картинно заложив руку за обшлаг шинели и чуть нагнувшись вперед, он доверительно добавил: – За работу, товарищи!*["1912]

[Закрыть]

– Ура! Ура! Ура! – дружно оскалились головы широких народных масс.

Вращение колеса подо мной наконец-то прекратилось, откуда-то сбоку вылез здоровенный детина в нелепом черном колпаке и с огромной ржавой секирой в руках.

– Ну что, сердешный, – пробасил он, – готовься, будет больно.

И тут же, не примериваясь, почти без замаха, рубанул ногу где-то пониже колена.

Хрясь! Хлестанул по нервам вал боли, во рту захрустели осколки сломанных о кляп зубов.

Хрясь! Соленая кровь залила горло, а потом с криком вылетела алым фонтаном изо рта.

Хрясь! Исчезла рука, но грамотно привязанное к колесу тело не смогло извернуться от следующего удара.

Хрясь! Сознание наконец-то покатилось в спасительную черноту небытия.

Вдруг прямо перед моими глазами появилось смутно знакомое лицо, круглое, почти лысое и в пенсне.

– Зря ты так, гражданин Коршунов. – Голос сочился подозрительным состраданием. – Нет бы свалил за океан воплощать великую американскую мечту, нашел бы себе крепкозадую девку да наживал добро в свое удовольствие. Так ведь нет! Решил, что покажешь красивые картинки на куске пластика – и тебя враз сделают советником нашего любимого и дорогого вождя? Ха-ха! Так получи же заслуженный приговор, проклятый прогрессор!

Лицо исчезло, но я успел заметить, как тускло блеснула над головой летящая вниз сталь.

Хрясь!..

В мои широко распахнутые от ужаса глаза из-за плотно зашторенного окна лился свет тусклого дня. Колеса вагона неторопливо отбивают свое извечное «чучу-чу-чух, чучу-чу-чух».

Плечо толкнула чья-то ладонь:

– Просыпайся, уже по Москве едем.

Все еще пытаясь спастись от палача из сна, я резко дернулся в сторону, но только с размаха ударился плечом в обшивку салона. Боль ушиба – уже не фантомная, а самая что ни на есть реальная – живо прогнала остатки сна.

– Яков! Черт, напугал-то как!

– Посмотри лучше, красота-то какая. – Мой спутник отдернул вверх край занавески. – Дождь, да еще со снегом!

Нечасто можно видеть, как человек, приехавший из лета, радуется стылой слякоти.

Ответная гримаса на моем лице могла бы легко напугать детей старшего школьного возраста, но у Якова оптимизма не убавилось, он даже соизволил дать очевидное объяснение:

– Меньше лишних глаз по городу шатается!

– Не поспоришь. – Я помедлил в попытке отыскать затерявшуюся с вечера мысль. – Да, кстати, как же нам тогда быть с Александрой?

– А что с ней не так, по-твоему? – недовольно пробурчал Яков.

– Платье…

– Что с того?

Не думаю, что экс-чекист сильно жалел девушку, скорее понимал, как вызывающе неуместно будет смотреться ее летний наряд при почти нулевой температуре.

– Может быть, в чемодане ее вынесем? – неуклюже пошутил я.

С верхней полки свесилась голова Саши.

– Слезай, – поманил ее рукой Яков. – Будем твой гардероб обновлять. – А ты… – Он повернулся в мою сторону. – Кончай сидеть сиднем, вытаскивай чемодан. Да не свой! В твоих шмотках ее только на поле ставить, ворон отпугивать. Мой открывай! Вот не было печали!

И правда, чего это я?

Знаменитый на весь СССР товарищ Блюмкин на полголовы ниже меня и заметно уже в плечах. Не слишком обнадеживающая разница по сравнению с субтильной, больше похожей на подростка девушкой, но хоть полы по дороге волочиться не будут.

Против ожиданий, черное пальто, пошитое партнером из роскошного драпа еще в Палестине специально для Москвы, село на Александру вполне достойно. Подогнули рукава, запахнули потуже, стянули поясом, теперь только шагов с пяти можно разобрать, что вещь с чужого плеча. В любом случае кого эдаким удивишь в стране, где каждый третий носит перешитую солдатскую шинель? Хуже получилось с кепкой, но тут выручил мой шарф, который наша спутница ловко и даже изящно намотала на голову вместо платка.

Управиться до прибытия поезда мы, конечно, не успели. Особенно много времени потребовало стаскивание красивых кожаных шкурок с чемоданов – для превращения последних во вполне обычные по советским меркам конструкции из крытой тканью фибры. Но и другой возни хватило: пока нашли и вытащили необходимое, утрамбовали ненужное – пассажиры успели разбежаться.

Яков не преминул позлорадствовать звукам разгоревшегося под окном скандала.

– Слышь, замешкавшиеся товарищи надрываются? Самые расторопные всех носильщиков захомутать успели, а эти последнего поделить не могут!

– Главное, чтоб денег на такси хватило, – философски заметил я в ответ. И продолжил, но уже про себя: «А в двадцать первом веке тут Uber вовсю работает. Прямо из вагона вызвать можно…»

– Пусть у гостиничных портье голова болит, – небрежно отмахнулся от проблемы партнер. – Эта братия в любую погоду толчется перед вокзалами, как только голос не срывают со своими «свободные номера, свободные номера»…

Вылезли мы под застекленные перекрытия неимоверно огромного, набранного из стальных арок дебаркадера Брянского вокзала*["1913]

[Закрыть] только через четверть часа. Затем, удачно влившись в жиденький поток людей с пригородного поезда, пробились через длинные, вонючие – но по советским меркам идеально чистые! – переходы к выходу, дождю и снегу.

Несмотря на отвратительную погоду, все пространство вокзальной площади заполняла суета и толкотня. Вдоль, поперек, наискосок – а возможно, и кругами – около расположенного в самом центре трамвайного кольца сновали будущие или бывшие пассажиры. То и дело без всяких правил подъезжали и уезжали разнокалиберные экипажи на конной тяге, рвали клаксоны пытающиеся протиснуться через хаос автомобили и маленькие автобусики. Однако нигде не наблюдалось ничего похожего на стройный ряд таксомоторов, как, впрочем, начисто отсутствовали и обещанные отельные агенты.

– И где же эти… как их… портье? – поинтересовался я.

Мой спутник лишь пожал плечами. До сих пор я еще не видел товарища Блюмкина столь растерянным.

– Не понимаю, – признался Яков. – Вот же, тут оно и было всегда… – Он кивнул в сторону солидно устроенной, но явно заброшенной будки с вывеской «Такси-taxi». – Может, сегодня праздник какой?

– Видать, был ты долго в пути и людей позабыл. Мы всегда так живем, – протянул я когда-то слышанное в будущем.

– Да я сюда всего два года назад приезжал последний раз!

– Давайте на трамвай пойдем? – вмешалась Александра.

– Как все? – недовольно фыркнул в ответ Яков. – Хотя отчего не попробовать!

Первые же наши шаги в сторону остановки возымели неожиданный эффект. Как из-под земли вылезла пара страшно грязных, замотанных в мешковину и тряпки индивидуумов лет пятнадцати, один из которых с поразительной для его облика вежливостью обратился ко мне, не иначе решив, что размер имеет значение:

– Извиняюсь, гражданин, вам в трамвай или понести?

– В трамвай, – ляпнул я от неожиданности, заодно на всякий случай крепче сжимая ручку чемодана.

– Если в трамвай, то за каждого фунт хлеба или деньги на этот фунт, – отбарабанил скороговоркой парень. – Можно багаж за два-три фунта донести по городу.

– Нет, товарищи, так не пойдет, – быстро вмешался Яков. – Мы лучше ваньку возьмем!

– Как желаете, – подозрительно легко согласился местный «решала». – Ежели что, милости просим, – добавил он, уже перенацеливаясь на пожилого крестьянина с огромным узлом за спиной.

– Наверняка ведь облапошат, а то и ограбят! – поделился я несложной догадкой с многоопытным Блюмкиным.

– Не думаю, – удивил тот ответом. – Беспризорники в такой толпе честно отрабатывают свое: залезут в трамвай на предыдущей остановке, а уже тут затащат лапотника и его баул в вагон изнутри. Самому, без помощи ему нипочем не пробиться. Но почему опять за хлеб?! Совсем как в девятнадцатом!

– Так карточки уже год как ввели, – напомнила Александра, и совершенно напрасно.

Яков и сам прекрасно знал причину. Его родная Одесса пострадала от нехватки хлеба едва ли не первой в СССР*["1914]

[Закрыть], хотя там это не особенно сильно ощущалось из-за проникшего везде и всюду черного рынка.

– Пойдем. – Тяжело вздохнув, он махнул рукой направо, в сторону возвышавшихся над людским мельтешением лошадиных морд.

Поездки на экологически чистом транспорте давно не вызывали у меня энтузиазма. Только в плохих фильмах будущего барин разъезжает в огромной, похожей на сарай карете. Настоящие же пролетки больше напоминают продуктовую тележку приличного супермаркета, чем автомобиль. Комфорт передвижения – соответствующий, конструкцию нещадно шатает, мотает и корежит на каждом ухабе. А уж запах…

Актуальное состояние транспортного бизнеса в Москве оказалось куда печальнее, чем я ожидал. Короткий до безобразия рядок из полудюжины извозчиков, одинаково мокрые, явно заморенные коняги, рваная кожа тентов и сидений, обшарпанная, а то и откровенно разбитая фанера коляски – все это не добавляло оптимизма.

Сперва мой партнер, еще надеясь на чудо, поинтересовался:

– Подскажите, уважаемые, такси где теперь стоят?

– Уж год, почитай, авто по госконторам разобрали, – сдвинув с лица капюшон прорезиненной накидки, степенно разъяснил сложность текущего момента ближайший «водитель кобылы». – Нонче возьмешь, ежели только фортуна к тебе особливо благоволит.

– Вот жалость какая… – разочарованно протянул Яков. – Почему тогда вашего брата так мало?

– Зато конины теперича в лавках достаток, – недобро осклабился собеседник. – Как лошадку-то держать, коли хлебушек по карточкам? Овес-то нынче дорог!

Сказать честно, я на странную связь хлеба и овса внимания попросту не обратил.

Зато Александра отреагировала мгновенно и очень зло:

– Правильно прижали! Так вам и надо! Люди от голода умирают, а вы свою скотину хлебом по твердым ценам кормили!*["1915]

[Закрыть]

– А коли и так… дамочка? – Извозчик мазнул по мне взглядом и в последний момент сумел удержаться от грубости.

– Ладно, дело прошлое, – расторопно перешел от политики к конкретике экс-чекист. – Сколько до «Мосторга» возьмете?

– Значит, до «Мюра и Мерилиза» хотите добраться?

– Да, и желательно поскорее.

– Пятерочку надо бы, или серебром рубль с полтиной! – Ванька еще раз внимательно оглядел нас, потом – чемоданы. И как кнутом рубанул: – Каждому!

– В смысле?

– Надоть вам двоих брать, иначе не вывезет лошадка-то.

Поторговались, впрочем, без всякого успеха – «овес-то нынче дорог, а завтра еще дороже будет!» – и поехали. В первой пролетке Яков с багажом, во второй – я с Сашей.

Под кое-как вздетой полукруглой крышей не мочило хотя бы со спины, но особого уюта не добавилось. Даже с девушкой в качестве полупассажира плечам оказалось тесно, вонь превысила концентрацию до угрожающего здоровью уровня, а резко поднявшийся центр тяжести мотал убогую конструкцию на грубой брусчатке так, что нам приходилось то и дело хвататься за борта и друг друга.

Шустро перескочив по широкому и практически пустому мосту через Москву-реку, мы углубились в город по застроенной двух-трехэтажными домами улице…

В прошлом, то есть в двадцать первом веке, я успел потратить несколько дней на достопримечательности столицы, но, увы, не более того. Так что теперь таращился на главный город страны, как впервые, без всякого преувеличения. Полагаю, ничего знакомого, кроме Красной площади и Мавзолея, увидеть тут мне не удастся.

Зато спутница жадно всматривалась в привычные с детства места, с удовольствием рассказывая обо всем, что попадалось на глаза.

Однако скоро и ей пришлось удивляться, прежде всего – очередям. Нет, не самому факту наличия – советский строй без «хвостов» существовать не может принципиально. Но вот длина хвостов! При виде особо многочисленной толпы, уходящей в бесконечность поперечного проулка, девушка не выдержала:

– Прямо как на биржу труда столпились!*["1916]

[Закрыть]

– Может, дефицит на прилавок выкинули? – щегольнул я новыми-старыми словами.

– Да какое! Вон смотри, там парнишки с бидонами, значит – за керосином.

– С ним всегда проблемы? – удивился я. – В Одессе, наоборот, лавочники стараются, рекламой к себе заманивают.

– Так же как и в Москве, когда я уезжала! Не было печали…

– А здесь, смотри, с бутылками мужики кучкуются, – невежливо перебил я Александру, тыкая пальцем в сторону. – Тоже за топливом?

– Нет, – рассмеялась она. – За водкой, без сданной посуды не продают. Но тут все как было, разве что малость хуже.

Обсуждения новых особенностей очередей нам хватило примерно на пять кварталов, благо за примерами далеко ходить не пришлось. За чем-нибудь да стояли на каждом углу, и это не художественная метафора, а суровая действительность.

Скоро подоспело новое развлечение. Едва мы миновали широкий, больше похожий на парк бульвар, как напротив наглухо заколоченного павильона «Узбеквино» уперлись в самую настоящую пробку. Развороченные рабочими для ремонта, но, вероятно, из-за погоды брошенные как есть булыжники мостовой изрядно сузили дорогу. Да так ловко, что груженный кирпичом ломовик не вписался в габарит и умудрился стряхнуть какого-то парня с задней подножки попутного трамвая, и к несчастью – под тележное же колесо. Катящийся сзади Ford с недовольным писком клаксона заблаговременно принял влево, погромыхивая, перевалил через рельсы… И тут же впилился во встречную коляску. Сзади в кучу наддал жару крестьянский битюг, в телегу которого с треском затормозил, скользя наискосок по осклизлым камням мостовой, чей-то роскошный белый лимузин…

Через несколько секунд стены окрестных домов содрогнулись от дружного мата.

– Это ж какой талант нужен устроить затор на пустой дороге! – пробормотал я.

– Тпру!!! – навалился на поводья извозчик. – Поворачивай, нечистая сила!

Пролетку резко понесло в сторону, в какой-то момент она буквально встала на два колеса. Мне с трудом удалось удержать на скользком валике сиденья себя и Александру.

– Лихач! – взвизгнула она в затянутую накидкой спину.

– Полицейский разворот! – восхитился я.

– Ништо! В обход доедем, – невозмутимо и спокойно прокомментировал смену маршрута лошадиный гонщик.

Тема беседы сама собой перекинулась на трамваи.

Со стороны невозможно представить, как граждане вообще умудряются в них залезать или, наоборот, вылезать. Вернее сказать, для себя алгоритм я уже сложил: с размаху или даже короткого разбега навалиться плечом, как в американском футболе, тем самым сдвинуть внутрь пару-тройку товарищей. Не особенно сложная задача для тренированного парня весом в шесть пудов. Но каким приемом в рельсовый транспорт втискивалась Саша?!

Чуть смутившись, моя спутница призналась в страшном:

– Меня всегда через переднюю дверь пускали.

Ну надо же!

Большевики, конечно, революционеры и низвергатели буржуазных традиций, а правила на общественном транспорте завели, точно как в «прогнившей» Европе. Спереди могут входить только дети с родителями или без оных, беременные женщины, инвалиды и приравненные к ним особо важные чиновники.

Тут я вспомнил про так и непонятый мной пассаж из «Трех столиц» Шульгина – про сложившееся в триэсэрии саморазделение публики на более чистую в первом вагоне и ту, что попроще, во втором. Рассказал про это Александре и получил наконец удивляющий простотой ответ:

– Да по привычке!

Оказывается, до революции первые вагоны трамваев были вагонами первого класса. Для Шульгина и его читателей-эмигрантов, в отличие от меня, данная «мелочь» представлялась очевидной и не требовала объяснений.

Между тем дома вокруг становились все выше и солиднее, поток людей на тротуарах дошел до состояния «впору ставить знаки приоритетов и разметку движения по полосам», а плотно забитая гужевым транспортом дорога подсказывала, что слухи о забое всех лошадок на мясо оказались сильно преувеличенными. Мы явно подъезжали к центру.

Еще пара кварталов – и среди безликих, одетых в разные варианты темного сукна советских прохожих все чаще и чаще начали попадаться настоящие «леди и джентльмены». Мужчины под зонтиками, в изящных пальто и идиотских канареечных ботинках, дамы в шляпках и шубках из хороших мехов, с огромными лакированными сумками в руках.

Преобразились и магазины. На многочисленных рекламных плакатах – неожиданный отблеск импортного лоска и нэповской роскоши. В витрине кондитерской лавки все еще выставлены красиво выложенные мармеладом портреты вождей. В галантерее – Маркс и Энгельс в окружении изящных дамских комбинаций – видать, модницы еще не осознали, что следующий шанс купить красивое белье представится, только когда они станут бабушками. В светящемся окне огромного, занимающего целый квартал торгового центра*["1917]

[Закрыть] – рисунок ромашки, в центре которой лицо девочки с большими черными глазами. По кругу идиотская реклама – «Есть дороже, но нет лучше пудры «Киска-лемерсье».

Неожиданно Александра толкнула меня под локоть и показала на короткий ряд торговок всякими мелочами, спасающихся от мороси под козырьком пассажа:

– Смотри, смотри! Сам стоит!

– Кто, где?! – Я с трудом оторвался от калейдоскопа рекламы.

– Да Солодовников же, младший! Вон, справа, в высоком картузе!

Пролетка уже миновала удобное для обзора место, но я успел разглядеть сгорбленного мужчину, чей возраст и вообще внешний вид не позволяли определить запущенные до кудлатости усы и борода. Однако род занятий не вызывал сомнений – он продавал с рук какие-то коробочки, кремы или духи, точнее не разобрать.

– Чем же он знаменит?!

– Ты что, правда не знаешь?! – вскинула брови вверх Саша. – Сын бывшего владельца вот этого самого пассажа. Только представь: его отец по завещанию оставил городу двадцать миллионов рублей. Это еще перед войной!

– Ничего себе, сумма!*["1918]

[Закрыть] – За три с лишним года в прошлом я успел твердо осознать то, сколько золота содержал царский червонец. – Куда же их пристроили?

– Вот как раз этот идиот, – девушка небрежно махнула рукой за спину, – так и продержал деньги на счетах до самой революции. Жалко расставаться было. А дальше – большевиков спрашивать надо.

– Тпру!!! – прервал нас крик извозчика. – Приехали. – Он обернулся и широким жестом указал на вывеску «Мосторга»: – Пожалте в «Мюр и Мерилиз».

Сооружение, у которого мы припарковались, менее всего походило на магазин. Скорее оно напоминало затейливую и лишенную симметрии комбинацию обычной многоэтажки с узкими, устремленными к небу готическими арками окон собора Парижской Богоматери. Зато стоящее через дорогу здание подбирали не иначе как из соображений контраста. При более чем солидных габаритах оно напоминало кургузый амбар*["1919]

[Закрыть]. Всего один ряд нормальных окон на втором этаже, а выше – редкие маленькие бойницы.

Между домами, словно подчеркивая их «самобытность», красовался огромный кумачовый плакат – мокрый, он казался с земли почти черным. Но натянут исправно, легко читаются слова: «Сбором утильсырья увеличим свой экспорт».

Тем временем подъехал Блюмкин.

– Хватит глазеть по сторонам, тут тебе не театр! – начал он командовать еще из пролетки.

– Почему? – Александра указала рукой на стену напротив. – Вот же он…

– Лучше нормальное пальто купи девушке, пока я разбираюсь с жильем, – продолжил Яков, спрыгивая на мостовую.

– Холодно в плащике-то? – с ноткой злорадства посочувствовал я.

– Встречаемся через час, смотрите без опозданий! – Бывший чекист не стал ругаться, а тут же отомстил: впихнул мне в руки оба чемодана, дернул кепку за козырек в шутливом салюте и растворился в толчее.

Легко сказать. За несколько минут, что мы протискивались через толпу у входа, на багаж в моих руках покушались трижды: некстати закрывшаяся тяжелая дверь, звероватая тетка с обитым стальными лентами сундуком в руках и долбанутый на голову воришка, попытавшийся располосовать бритвой импортную фибру, но добившийся только глубокой царапины на боку чемодана.

Да уж…

Это не берлинский гигант KaDeWe, и даже не особо полюбившийся мне магазин-дворец Wertheim*["1920]

[Закрыть]…

Вокруг – бессмысленная суета и толкотня очередей, узкие, явно не рассчитанные на такой поток людей лестницы. В теории есть пара лифтов, однако в реальности они закрыты на бессрочный ремонт.

Пришлось приткнуться в углу у лестницы, снабдить спутницу десятком червонцев да отправить ее в самостоятельное путешествие по лабиринтам из прилавков и витрин.

Деньги – сущий пустяк, около двенадцати долларов, если менять их на черном рынке*["1921]

[Закрыть]. Однако Александра смущенно, но твердо уверила меня, что эдакой огромной суммы «хватит на все, еще останется», после чего торопливо убежала куда-то наверх.

Мне же оставалось только ждать, надеяться, верить… И гнать из головы мысли о предательстве. Ведь кто помешает девушке броситься с чистосердечным признанием в органы? Или – в лучшем случае! – просто исчезнуть, оставив нас с Яковом мучиться неизвестностью?

Чтобы отвлечься, я попробовал вслушиваться в разговоры проходящих мимо людей. Думать над каждым словом москвичей еще не приучили, поэтому они без стеснения поносили в полный голос все и всех: постное масло, советскую власть, соседей, жен, примусы, управдомов, скрипучие кровати и, конечно, мировой империализм. Время от времени попадались вполне достойные рассказчики.

Например, парнишка в ковбойке и крепких футбольных башмаках с глуповатой ухмылкой на лице втолковывал полногрудой девахе о «настоящем пролетарском подходе к вопросам» товарища Вышинского, который торжественно обещал запретить употреблять в университетах церковные слова «ректор» и «декан», а вместо них предлагал ввести в обиход знакомое каждому по фабрике слово «директор».

Стайка симпатичных машинисток-секретарш судачила о возможности реквизиций их средств производства – пишущих машинок. Дикость на первый взгляд, но, оказывается, у частных зубных врачей советская власть уже отняла кресла и инструменты – «для сельских больниц», из квартир музыкантов частенько увозят рояли, ибо их не хватает «для дарований из рабочего класса», обывателей же попроще пугают «неделей сундука», то есть всеобщим изъятием одежды и всяких ценностей для продажи в пустых магазинах и вывоза за границу.

Пожилой господин в некогда дорогой шинели, сохранившей темные, все еще не выцветшие следы от погон, шутил со своим коллегой или другом о том, что большевики поссорились с Фордом, когда тот в ответ на их желание построить в СССР завод производительностью три тысячи машин в год*["1922]

[Закрыть] посоветовал им обратиться в игрушечную лавку.

Но чем больше я ждал, тем тоскливее становилось на душе. Сперва – под неторопливое шарканье щетки, которой уборщица скатывала по ступенькам вал из грязных опилок, – я лишь посмеивался про себя, понимая, как тяжело женщине оторваться от прилавка. Потом – недоумевал и сетовал: «Все бабы – дуры!» Затем – просто ругался в голос: на отсутствие сотовой связи, на Александру, на чемоданы, на себя и собственную лень, а особенно – на прохиндея Блюмкина, который специально меня подставил под удар в случае предательства девушки.

На сороковой минуте не выдержал, потянулся в карман и нервно погладил смартфон, а потом – зашитый в подкладке пиджака узкий непромокаемый конверт с презентационной подборкой из полусотни кадров на фотопленке. Мой самый последний шанс купить если не свободу, то хотя бы жизнь.

Пришлось, так сказать, озаботиться. Уж очень мне показалась обидной ситуация, в которую я влип зимой двадцать шестого года, когда из-за собственной беспечности попал в концлагерь «за Обухова». Сейчас, после изучения учебников двадцать первого века и современных газет, а также близкого знакомства с белой эмиграцией и товарищем Троцким, досадно втройне. Ведь четыре года назад, до разгрома всех видов оппозиции, катастрофического усиления репрессий и сворачивания НЭПа, у меня имелся реальный шанс «подружиться» с большевиками – в их более-менее коллегиальном, а потому вполне способном на здравые решения виде.

Ныне – слишком поздно: любое послезнание лишь усилит позиции единственного лидера, который, без сомнений, способен ради личной власти залить страну и мир реками крови. Даже если он сумеет закончить Великую Отечественную не в Берлине, а в Париже или Лондоне.

Больше смертей, больше горя, страшнее коллапс неизбежного отката…

Поэтому, едва вернув артефакт из будущего, я не успокоился на достигнутом – неизвестно, в какие руки он может попасть, и вообще, мало ли что может случиться с хрупкой электроникой. Еще в Берлине потратил больше месяца, но переснял все книги, учебники и документы с экрана LG на фотопленку.

Тщательно упаковал и разместил их вместе со съемной флешкой в сейфе Union Bank of Switzerland – пусть не в самом крупном, но предлагающем внятные условия банке Швейцарии. Доступ оформил без сложностей, но только и исключительно для себя, хранение оплатил на три года вперед.

При моем полном и безнадежном отсутствии сверх указанного срока – архив и оставленные на черный день двадцать тысяч долларов должны уйти душеприказчику, которым я назначил господина Капицу Петра Леонидовича, действительного члена Лондонского Королевского общества. Лучшего варианта придумать не смог.

Завершив жесткое архивирование, я напрочь стер из памяти телефона бо́льшую часть материалов. Так что теперь не смогу выдать врагам секреты даже под пыткой. Оставил только самое нужное в области истории и электротехники, фильмы, музыку, немного беллетристики для борьбы со скукой и, кроме того, презентации – кадры заглавных страниц и содержания оставшегося в Цюрихе богатства. А на случай потери или поломки смартфона – продублировал последнее в материальном виде. В том самом конверте, который можно потрогать пальцами для успокоения нервов…

– Держи!

Я едва успел подхватить небольшой сверток, который сунула мне в руки материализовавшаяся ниоткуда Саша.

– Уф! – облегченно выдохнул я. – Долго-то как!

Есть, все же есть у товарища Блюмкина чутье!

Я со вчерашнего дня переживаю, извожу себя до ночных кошмаров, жду, как дурак, места себе не нахожу. А ему и дела нет: с чудовищным легкомыслием, без рефлексий и проверок поставил нашу миссию и жизни в зависимость от случайной встречи. И вроде как в очередной раз угадал. Надо было ему не в революционеры идти, а на скачках деньги зашибать.

– Хлеба нет, придется есть пирожные, – перебила мои мысли девушка. – Разверни, попробуй! – Она указала на сверток. – Дорогущие, я целый червонец за два фунта отдала.

– Спасибо, госпожа Антуанетта, – попробовал сострить я. – Ты уже пробовала?

– Только одну штучку успела, вкусно!

– Все что нужно купила? – Я оглядел девушку, пытаясь найти изменения.

– Вот. – Александра вытащила из-под мышки второй сверток, чуть побольше, чем с пирожными. – Дичь какая-то, у них даже шпагата нет обвязать!

– Ничего, не рассыплется, – улыбнулся я, устраиваясь половчее открыть чемодан.

– Аккуратнее! – с панической ноткой вскрикнула она, видя мою небрежность.

Точно, белье… Наверняка потратилась на красивые штучки вместо теплых.

– Деньги-то остались? – поинтересовался я невзначай.

– Нет. Нету ничего, – как-то удивительно покраснела и одновременно побледнела Александра. Зачастила: – Я старалась. Я искала. Все вокруг обежала. Но цены взлетели вдвое, втрое, вчетверо! Пусто. Не страшно, мне пока хватит. Только несколько дней, а там весна придет. Главное, чулки купила, вот, смотри!

Она чуть приподняла полу пальто так, чтобы я смог разглядеть на ее голени… Уродливый чулок из грязно-коричневой пряжи кустарно-деревенского производства.

Наверно, мое отношение к данному элементу одежды отчетливо прописалось на лице, потому как девушка вдруг спрятала лицо в ладонях и… разревелась, совсем по-детски вздрагивая плечами.

«А ведь неплохо вышло… – отметил я, прижимая ее к себе в тесном не дружеском объятии. – Только откормить бы сперва малость не помешало!»

Вслух, разумеется, пошли в ход совсем иные слова.

– Ну что ты, хватит, нашла проблему! – тихо зашептал я, сдвигая дыханием прядь волос около симпатичного ушка. – На рынок сходим, найдем что-нибудь, не могла же советская власть всех спекулянтов изничтожить.