Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Соавторы: Дмитрий Самохин,Алла Белолипецкая,Александр Вайс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 248 (всего у книги 358 страниц)

Глава 16

Скорая приехала быстро. Стрельцова сразу госпитализировали. Я записал адрес больницы, в которую его повезли. Состояние раненного было тяжелое, но стабильное. Усталый пожилой врач сказал, что пациент жить будет. Пуля попала в мягкое, жизненно важных органов не задела. Хотя крови он потерял много. Звоните завтра в справочную.

Журналиста Овсянникова мы доставили в Контору и сразу провели в наш кабинет под охраной оперативников и Рябинина. Овсянников выглядел подавленным, голову держал вниз, смотрел в пол. Ни с кем не разговаривал. Понятное дело, открыл огонь по сотруднику милиции при исполнении. Тут срок серьезный светил.

Я пошел на доклад к Амбарову. Сказал Рябинину, чтобы он пока в разговор с Овсянниковым не вступал, ничего у него не спрашивал. Пусть сидит в неведении. Клиент должен хорошо промариноваться.

Амбаров был у себя, разговаривал с кем-то по телефону. Увидев меня, прикрыл трубку рукой и вопросительно посмотрел. Я доложил, что журналист Овсянников задержан. При задержании оказал вооруженное сопротивление. Стрельцов с огнестрелом в тяжелом состоянии в больнице. Он тут же прервал разговор и повесил трубку.

– Я чего-то не понимаю. Почему он стрельбу то открыл? Получается виноват. Вы что там сразу его прессовать начали?

– Нет. Только представиться успели, – ответил я.

– Ладно. Личный досмотр уже сделали? – спросил Амбаров.

– Только на предмет оружия.

– Тогда пойдем. Посмотрим, что это за фрукт.

Овсянников сидел на стуле по центру кабинета с опущенной вниз головой и рассматривал свои начищенные до блеска ботинки. При виде нас он поднял голову и с вызовом посмотрел.

В углу помимо нас за своим рабочим столом сидел Степан Пироженко и что-то писал, с интересом поглядывая в нашу сторону.

– Здравствуйте, товарищ журналист. Расскажите, какими судьбами вы к нам залетели? – атаковал Овсянникова в лоб вопросом Амбаров.

– Так. Я не знаю, зачем вы на меня засаду устроили. Я приехал к конструктору, чтобы собрать материал для статьи, а тут вы, – спокойно ответил журналист.

– Статья дело хорошее. Но вот откуда у вас оружие? И почему вы открыли стрельбу по нашему сотруднику?

– Испугался. Вот и открыл. Я же не знал, что вы на меня насели, – сказал Овсянников. – А пистолет этот я нашел на улице возле гаражей. Как раз собирался его после встречи с товарищем Игнатовым в милицию отнести.

– Прямо так и нашли, – спросил Амбаров.

– Именно что нашел, – твердо заявил Овсянников. – Поэтому прошу занести в протокол, что я собирался отнести и сдать пистолет.

– Любопытно. Какой честный гражданин нам попался, Ломанов. Нашел, пистолет, нес в милицию, чтобы сдать, по дороге зашел к знакомому конструктору. Увидел тут подозрительных людей и решил, вероятно, что это те самые потерявшие ствол. Поэтому тут же попытался их задержать. Сдать пистолет хорошо, а если вместе с бандитом, так еще лучше. Верно я излагаю, товарищ Овсянников? – спросил резким тоном Амбаров.

– Я испугался. Какие-то люди накидываются на меня и что-то требуют. А тут пистолет. Я же знаю, что если я его нашел, то кто-то его потерял. Я просто испугался и не знал, что делать, – запричитал журналист.

– Хватит валять ваньку, Овсянников! Нам все известно про вас. Как вы ходили по изобретателям и воровали у них чертежи. Никакую статью вы писать не собирались. Статья – это прикрытие. Вас интересовали наработки Самоделкиных. Что-то вас там очень интересовало. Но вы не конструктор и не техник, и в машинах разбираетесь шапочно, так поскольку поскольку, колесо на дороге поменять. Вашу машину в автосервисе смотрят. Зачем самому внутрь лезть. А тут такой интерес. Значит вам кто-то рассказал о том, что искать нужно. Кто-то вас отправил на поиски, дав четкие указания. Так, товарищ Овсянников, – Амбаров кружился вокруг стула, на котором сидел журналист, словно коршун вокруг добычи. Он нависал над ним, выплевывая обвинения, а журналист сидел, пригнувшись, смотря в пол, и продолжал твердить свое:

– Я ни в чем не виноват. Я просто интересовался новым явлением. Я ничего такого не делал.

– Как это не делали⁈ Вы человека убили⁈ Человека! Понимаете, это? Не просто нашего гражданина, а сотрудника, находящегося при исполнении. Все ваши эти чертежи и прочее, просто фантики. Теперь на вас расстрельная статья висит. Суд не станет ваш жалеть и жалкий ваш лепет слушать. Вы человека убили! – резко выдал новое обвинение Амбаров.

Я с интересом посмотрел на него. Стрельцов был жив. Никакой другой информации не поступало. Значит, наш Мегрэ ищет новые пути давления на клиента. Не получилось с одной стороны, заходит с другой.

– Как это убил? Я никого не убивал! Я просто выстрелил. От испуга. Я не хотел никого убивать, – затараторил журналист.

От волнения он даже попытался привстать, но Амбаров схватил его за плечи и резко усадил на место.

– Просто выстрелил⁈ Раз десять просто выстрелил⁈ И когда убегали, просто стреляли на ходу. Это у вас такое увлечение стрельба трусцой называется. Овсянников, не стоит отпираться. Мы все про вас знаем и про ваших кураторов!

Амбаров встал напротив него, упер руки в бока, словно надсмотрщик, и продолжал на него давить.

Интересно, а про каких таких кураторов говорил Амбаров. Вроде бы никакой дополнительной информации у него нет, а теперь у него какие-то кураторы появились. Или я чего-то не знаю, и Мегрэ владеет большей информацией. Но вот откуда? Журналиста вел только я. Стрельцов его не разрабатывал. Ничего не понимаю.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Какие кураторы? О чем вы? – журналист как-то съежился, словно раздавленный тяжестью обвинений.

– Вы человека убили, Овсянников. Вы понимаете, что вы натворили! Вам уже не отвертеться! – давил Амбаров.

– Я никого не убивал.

– Встать!!! – рявкнул Амбаров.

От неожиданности журналист подпрыгнул на стуле, попытался встать, но ноги его не держали, и он упал. Тогда Амбаров резко схватил его за плечи и поставил на ноги.

– Выворачивайте карманы на стол. Пироженко, протоколируй изъятое, – распорядился Амбаров.

Степан тут же выдернул чистый лист бумаги, схватил ручку и приготовился писать.

Журналист сначала замялся, словно не знал с чего начать, а потом стал вынимать содержимое карманов своей куртки и выкладывать на ближайший рабочий стол. На столе появилась смятая пачка сигарет «Стюардесса», бюджетный вариант курева, бензиновая зажигалка «ZIPPO», откуда у простого журналиста такая фирма, клетчатый носовой платок, какой-то смятый почтовый конверт, горсть мелочи, пластиковый игрушечный индеец коричневого цвета, надорванный билет с московского ипподрома и спичечный коробок.

– Это все? – спросил Амбаров.

Овсянников запустил руки в карманы брюк, извлек блокнот на спирали, к которой была прикреплена ручка, бумажник, квитанцию из химчистки и связку ключей от автомобиля и квартиры.

– Все.

– Хорошо. Степа, проверь клиента. Мало ли он что забыл нам показать.

Пироженко неохотно поднялся из-за своего рабочего стола, подошел к журналисту и попросив его снять куртку. Внимательно проверил ее карманы, затем тщательно прощупал все швы и уплотнения в ткани. Аккуратно повесил ее на стул. После этого он быстро прохлопал туловище нашего подопечного, затем серьезным образом его ощупал, кажется, не оставляя ни одного сантиметра не исследованной ткани. К коллекции предметов на столе добавилась металлическая губная гармошка.

Увидев ее Амбаров ухмыльнулся.

– Любите играть?

– Немного. Знаете, нервы успокаивает. Помогает сосредоточится, – рассеянно ответил Овсянников.

– Поиграйте, – предложил Амбаров.

– Что? – не понял журналист и нахмурился.

– Вы нервничаете. Поиграйте.

Овсянников неуверенно взял в руки гармошку, поднес ко рту и выдул первые неуверенные звуки. Затем словно осмелел и заиграл. Я мелодию узнал не сразу, а когда узнал, то у меня мурашки по коже побежали. Задержанный играл «Интернационал».

Амбаров ухмыльнулся:

– Играть вы умеете. Хватит. Гармошку на стол. Сядьте.

Овсянников положил гармошку к остальному содержимому своих карманов и сел.

Амбаров взял губную гармошку и стал ее разглядывать.

– Ломанов смотри-ка, дорогая вещь. Ты видел такую?

Я подошел к нему и взял гармошку. Я в этих музыкальных инструментах совсем не разбираюсь. Гармошка как гармошка. На корпусе было написано HOHNER. Интересно, почему немецкое название, советских гармошек в стране что-ли не производилось. Память Тени, которая теперь полностью слилась с моей, подсказывала, что производилось и в большом количестве. И Амбаров тут же подтвердил мои мысли:

– Губная гармошка прямо хорошее увлечение. Прямо уважаю. Но вот почему у вас фргешный хонор. У советского гражданина ожидаешь увидеть «Симфонию» Московского завода. Сколько она там стоит: два-три рубля от силы. Можно встретить «Спутник» Ленинградского завода музыкальных инструментов. Но у товарища журналиста Хонор Ехо. Просто так этот инструмент не купишь, разве что в три дорого из-под полы. Можно попробовать удачу в магазине «Березка». Вы посещаете магазин «Березка», товарищ Овсянников?

– Нет. Я ни разу там не был. У меня нет возможности его посещать, как вы изволили выразиться, – хмуро ответил журналист.

– Тогда откуда у вас эта губная гармошка?

– Как вы изволили выразиться из-под полы купил.

– А у кого позвольте полюбопытствовать?

– Не помню.

– Кхм… девичья у вас память, товарищ Овсянников. А где вы нашли пистолет?

– У гаражей. Я уже говорил же.

– Точно у гаражей? Или может и тут вас память подводить.

Журналист ничего не ответил, молчал, разглядывая стену напротив, на которой висел агитационный плакат с надписью: «Моя милиция меня бережет».

Амбаров продолжил изучать содержимое карманов задержанного.

Спичечный коробок заинтересовал его особенно. Он повертел его в руках, внимательно рассмотрел, потом перекинул мне с выражением лица, мол зацени. Я тоже повертел его в руках, но ничего не понял, что так заинтересовала нашего Мегрэ. Спички были выпущены Московской экспериментальной спичечной фабрикой. Единственное, что привлекало внимание – это какие-то точки и тире, нарисованные синей ручкой. Но они на мой взгляд не несли за собой никакого смысла. Просто кто-то, когда сидел скучал, пытался что-то черкать на ближайшем доступном предмете.

Я положил спичечный коробок назад к вещам журналиста.

– Скажите, когда вы в последний раз были в Москве?

– Давно. Не помню. Может пару месяцев назад, – рассеянно ответил Овсянников.

– Вы курите, товарищ Овсянников? – спросил очевидное Амбаров.

– Да, конечно.

– Курите не стесняйтесь. Мы может тоже покурим, – предложил Амбаров.

Овсянников поднялся, подошел к столу, взял пачку сигарет и зажигалку. Достал сигарету зубами, прикурил от зажигалки, положил все на место и сел.

Амбаров торжествующе посмотрел на меня и подмигнул. Я пока слабо понимал, что здесь происходит.

– Вот вы говорите в Москве были давно. Вы курите. А у вас и зажигалка и спички в кармане. Спички вам зачем?

– В зажигалку не всегда вспоминаю бензин заправить. Пользуюсь спичками, – ответил журналист.

– Хорошо. Тогда почему у вас спички московской фабрики. Эти спички в Ленинград не привозят. Здесь ими не торгуют. В Ленинград планово привозят спички Балабановской фабрики из Калуги. А у вас в кармане московские. Откуда они у вас?

– Купил.

– Не могли вы их купить в Ленинграде. Они здесь не продаются.

– Значит из Москвы привез, – рассеянно ответил Овсянников.

– И за два месяца вы их не израсходовали. Допустим.

Амбаров взял в руки смятый билет с ипподрома и сказал:

– Откуда у вас билет с московского ипподрома?

– Я люблю лошадей. Иногда хожу на скачки. Могу поставить пару рублей ради интереса.

– И давно вы были на ипподроме?

Я, кажется, начал понимать в какую сторону клонит Мегрэ. Но что нам даст, если мы докажем, что Овсянников был в Москве недавно, а не два месяца назад? Как мы приблизимся к объяснению роли журналиста в убийствах конструкторов-любителей. У меня до сих пор нет доказательств того, что он убил Самоделкиных. А тот факт, что он стрелял в милиционеров никак не доказывает, что он убийца конструкторов. Пока что я видел только тупик.

– Пару месяцев назад. Я же говорил.

– Странно, а почему билет датирован двадцать девятым августа? – спросил Амбаров. – Может это не ваш билет?

– Да это не мой билет? – ухватился за подсказку Овсянников.

– А чей это билет? – спросил Амбаров.

– Товарища. Он ездил недавно в Москву. Ходил на скачки, – неуверенно ответил журналист.

– А зачем вы носите в кармане чужой билет?

– Я не ношу. Прихватил, наверное, случайно.

– Заврались вы окончательно, товарищ журналист. То вы были в Москве, то не были. А давайте я расскажу, как мы легко установим, когда именно вы были в Москве. Запросим железнодорожников, покупали ли вы билет, и очень быстро узнаем дату приезда и отъезда. Интересно, только зачем вам скрывать поездку в Москву? Не расскажите, товарищ журналист. Нет, ну я не удивлен. Тогда я вам расскажу. Вы ездили в Москву для встречи с каким-то серьезным человеком. Назовем его вашим куратором. Этот человек ставил вам задачу, которую вы должны были выполнить. Это вероятно было месяца два назад. А недавно вы ездили отчитываться о проделанной работе. Правильно я говорю?

Амбаров навис над Овсянниковым, словно намеревался упасть на него и раздавить.

– Рассказывайте. В вашем положении нельзя ничего скрывать. Вы человека убили! Что вы искали в чертежах конструкторов? Какие части чертежей вы крали? Кому передавали информацию? Кто ваш куратор? Сколько вам платили за это? За что вы убили Колмыкова и Тапочкина?

Вопросы Амбарова падали на Овсянникова словно метеоритный дождь. Он съеживался под ними, пытался вжать голову поглубже в плечи, но последний вопрос возмутил его. Он взорвался, вскочил на ноги и запротестовал:

– Я не убивал Колмыкова и Тапочкина. Я вообще никого не убивал. Да интересовался чертежами. Да признаюсь, фотографировал изображения. Иногда не мог этого делать, тогда просто вырывал часть чертежа. Конструкторы, Самоделкины эти, все равно в них заглядывали редко. У них вся конструкция в голове держалась. Я просто подрабатывал. Меня попросили, я сделал. Но я никого не убивал. Зачем мне убивать. Они ребята компанейские. Всегда рады принять, рассказать обо всем. Когда они о машинах своих говорили, глаза прямо горели. Зачем убивать. Не убивал я никого.

– Кто вас просил красть чертежи? – резко спросил Амбаров.

– Григорий Иванович, он так представлялся. Больше ничего не знаю о нем.

– Как вы познакомились?

– На скачках. Я тогда в пух и прах проигрался. Он подсел. Разговорились. Он узнал, что я из Ленинграда. Предложил выпить. Мы сходили в «Буревестник», выпили, и он предложил подзаработать. Ему надо было в Ленинграде кое-какие чертежи посмотреть. Сказал, что сам не может попросить людей. Секретная мол информация. Конструкторы собственники единоличники, но журналисту обязательно покажут и расскажут. Я согласился. Ничего в этом криминального не видел. Гриша меня ввел в курс дела. Дал денег. Я поехал, придумал эту историю со статьей и пришел в клуб. Дальше стал входить в доверие и все узнавать. Ничего такого преступного я не делал.

– Что именно интересовало Гришу? – спросил Амбаров.

– Какое-то ноу-хау в двигателе. Мол в Ленинграде есть один умник, что придумал сверхпрочный двигатель, который может работать на разных видах топлива, и разгоняться до двухсот километров. Только конструктор держит секрет при себе. И мол двигатель этот из какого-то уникального секретного материала разработан, который используют в оборонке у нас.

Клиент потек. Журналист рассказал все о своих контактах с таинственным Григорием Ивановичем. О том, как часто они встречались, какие материалы он ему передавал, сколько тот платил. Свою причастность к убийствам конструкторов Овсянников наотрез отрицал. Да и я уже чувствовал, что это не наш клиент. Когда стало понятно, что допрос идет по кругу и ничего нового журналист нам уже не расскажет, Амбаров позвонил по внутреннему номеру и попросил конвоиров увести арестованного.

После того как Овсянникова увели, Амбаров заявил:

– Ну, что товарищи сыщики, поздравляю. Мы кажется поймали шпиона.

– Только шпиона нам в этой истории и не хватало, – сказал я разочарованно.

– С одной стороны, это хорошо. Так как мы предотвратили возможное государственное преступление. С другой стороны, плохо, потому что теперь придется звонить в КГБ и передавать Овсянникова им. Шпионы это не наш профиль.

– Как бы они нам палки в колеса не стали ставить, – выразил я свои сомнения.

– Эти. Могут ставить. Тут ты прав. Но постараемся сделать так, чтобы два этих дела шли параллельно друг другу. Шпионы отдельно, убийства отдельно. Ладно. Я пошел звонить. Работаем дальше.

– А откуда вы в гармошках разбираетесь? – неожиданно спросил я.

– Так я музыку люблю. А в детстве гармошка был единственный доступный мне инструмент. Немного играю. Хонор я вам скажу вещь серьезная, дорогая и редкая. Было за что уцепиться.

Амбаров ушел к себе. Я остался в кабинете, стал листать блокнот, размышляя над тем, в какую сторону двигаться дальше.

Ветка с журналистом Овсянниковым оказалась продуктивной, но для нашего дела тупиковой. Мы так и не узнали, кто убил журналиста.

Я перечитал информацию в блокноте и набросал план дальнейших действий.

Я должен поговорить с родителями Колмыкова и встретиться с его заказчиками.

Что-то из этого выстрелит обязательно. Я и не подозревал, что нахожусь в двух шагах от разгадки преступлений.

Глава 17

Родители Льва Колмыкова проживали в Ленинграде на Загородном проспекте в непосредственной близости от Ленинградского технологического института пищевой промышленности. Отец Льва трудился преподавателем на кафедре Бродильных производств, являлся специалистом по пивоварению. Мама работала там же на кафедре Молочного производства. Адрес родителей мне дала жена убитого Клавдия.

Я созвонился с родителями накануне вечером, договорился о встрече и утром к десяти был у них.

В этом районе города в основном были коммунальные квартиры, но у Колмыковых старших была отдельная трехкомнатная. Хорошо живут институтские преподаватели.

Дверь мне открыл пожилой мужчина. Солидную лысину обрамляли редкие седые волосы. Черные усы, большие очки и домашний коричневый халат дополнял картину типичного ленинградского интеллигента.

– Проходите. Мы вас ждем, – впустил он меня в квартиру и провел в свой кабинет, заставленный книжными шкафами. – Людмилы сейчас нет. Она на кафедре.

– Примите мои соболезнования, – сказал я традиционную ни к чему не обязывающую фразу.

Удивительная эта фраза. С одной стороны, она звучит банально, но с другой без нее как будто в душу плюнули.

– Присаживайтесь, – показал он мне на стул рядом со своим рабочим столом. Сам он сел в большое плетеное кресло и спросил меня:

– Вы не против, если я закурю?

– Курите, конечно, – сказал я.

Он достал пачку сигарет из ящика стола и зажигалку. Вытащил одну, прикурил и затянулся.

– Расскажите пожалуйста, какие отношения связывали вашего сына с товарищем Тапочкиным Петром Сергеевичем?

Игорь Игнатьевич Колмыков, отец убитого ответил, не задумываясь:

– Дружили они с детства. Петр на год старше был Льва. Ходили в одну школу. Квартиры у нас были на одной лестничной площадке. А вы сами понимаете свадьбы, похороны, беды и радости все вместе. Все встречаемся, обсуждаем, говорим. Спорим, дружим, выпиваем. Вот и получилось, что Петя и Лева они с детства не разлей вода были. И Стас конечно. Их трое было. Все время вместе. Мы тогда в Мичуринском жили. Это потом я приглашение получил в Ленинград в Холодильник. И перевелся.

– В Мичуринском? – удивился я.

– Да. Я и Екатерина Потаповна родом оттуда. В Ленинграде мы лет десять как.

– Вы с семьей Тапочкиных дружили? Они там и остались в Мичуринском?

– Они через пару лет переехали в Ленинград. Отец Петра работал тоже в пищевке, нашел себе место на молокозаводе.

– Скажите, а вот этот Стас, о котором вы упоминали, можете назвать его полное фио?

– Станислав Сергеевич Безгородний, – ответил отец Колмыкова.

– Как сильно дружили Тапочкин, Безгородний и ваш сын?

– Трех мушкетеров читали? Вот так же. Все время вместе. Во всех передрягах, приключениях, повсюду. Один за всех и все за одного. Хорошие счастливые времена были. Мы смотрели на ребят, радовались, такие хорошие. Увлекались техникой, моделированием. Всякие разные штуки конструировали. Наш Лева говорил, что мечтает создать робота, такого человекоподобного, как у Чапека. Очень талантливые ребята. Я, честно говоря, думал, что Лева пойдет по этой стезе, поступит в институт, обучится профессии и станет хорошим, крепким профессионалом. Все для этого сделали, себя с матерью не пожалели, а оно вон как получилось. Он же и поступил, а потом вылетел после первого курса. Связался с девкой, и тут же женился, дурак. Хорошо у нас статья за тунеядство есть, а ведь она и есть сущая тунеядка. Дома сидела, спала сутками напролет, кровь из него, тварь, сосала. Ничего ей не надо, ничего ей не хочется. Парень чахнуть на глазах стал. Но после того как его отчислили, в армию призвали. Он ушел, а вернулся, она от него сбежала. На развод подала. Расстались. Клаву он потом нашел. Хорошая она женщина. Молились мы на нее. Простите пожалуйста.

Игорь Игнатьевич смахнул ладонью одинокую слезу с правой щеки.

– А мозг то у него деятельный. Не может он без дела сидеть. Увлекся машинами. Вернее, как увлекся. Вспомнил былые увлечения. Они в юности с Петей и Стасом машинами увлекались, мечтали свою машину собрать. У меня гараж в Мичуринском был. Вот они там все время возились. То одно крутят, то другое. Мою старушку раз двадцать перебрали.

– Скажите, а ваш сын, Тапочкин и Безгородний они продолжали общаться после того как вы переехали из Мичуринского?

– Сначала нет. Жили далеко, не наездишься. Перезванивались. Потом и это прекратилось. Но вот через пару лет в Ленинград переехали Тапочкины. И Лев стал с Петром встречаться. Вместе они несколько раз ездили в Мичуринское. А потом случилась эта трагедия.

Игорь Игнатьевич сильно затянулся, потом еще раз и затушил сигарету о стеклянную пепельницу.

– Какая трагедия? – заинтересовался я.

– Стас погиб.

– Как это случилось?

– Я подробностей не знаю. Он утонул.

– А где утонул, вы случайно не знаете?

– На Журавлевском озере. Мы туда ездили на рыбалку часто. Лева, Петя и Стас тоже любили порыбачить. Вот во время рыбалки Стас и утонул. Подробностей то я не знаю. Лева не рассказывал. Ему тяжело это было вспоминать. Но только это произвело на него сильное впечатление. Они с Петей даже какое-то время не общались совсем. А потом снова стали общаться. Буквально несколько лет назад.

Игорь Игнатьевич внезапно умолк и уставился в одну точку, словно вспоминал что-то. Мое предположение оказалось верным.

– Лева однажды как-то сказал, что виноват перед Стасом. Я его спросил, почему виноват, но он ушел от ответа. Ничего не сказал.

– Скажите, а у вас случайно нет фотографии Стаса? – спросил я.

– Где-то была. Подождите. Сейчас посмотрю, – Игорь Игнатьевич встал и вышел из кабинета.

Он отсутствовал минут пять. Вернувшись, протянул мне старую фотографию. С фотографии на меня смотрели трое молодых парней. Двух я узнал сразу же Тапочкин и Колмыков. А вот третий мальчишка был мне незнаком. Лет восемнадцати, русоволосый, простое веснушчатое, располагающее к доверию лицо. Это и был утонувший Стас. По всей видимости я держал в руках копию фотографии, которую убийца забрал из мастерской Колмыкова. Чем-то эта фотография была дорога убийце. Похоже, наш преступник связан именно с этим Стасом.

– Скажите, а родители Стаса они где сейчас живут?

– В Мичуринском так и живут.

– А Лев поддерживал с ними контакт после смерти Стаса? – спросил я.

– Сначала нет. В первые годы, а потом стал раз в год на годовщину гибели ездить на могилу Стаса, а потом к ним в гости ходить.

Кажется, кое-что начало проясняться. Вот откуда возвращался Колмыков, когда попал в аварию, а потом его оперировал доктор Шубик. Но вот за что убили доктора Шубика? Это вообще никак в схему не вписывалось.

– Скажите, а вам знакома такая фамилия Шубик? Врач.

– Шубик… Шубик… – задумчиво произнес Игорь Игнатьевич. – Что-то знакомое. Мне кажется, я уже слышал эту фамилию. Подождите. А это не Олег Шубик?

– Да его так звали.

– Тогда конечно знаю. Он оперировал нашего сына после той аварии. Они потом к нам в гости вместе приходили. Лева говорил, он его с того света вытащил.

– А раньше вам эту фамилию слышать не приходилось?

– Слышать не приходилось. Но Лева тогда говорил, что вот же совпадение, Шубик этот тоже из Мичуринского. Он раньше в больнице там работал.

Вот теперь хоть как-то картина начала вырисоваться.

– А у вас контакты родителей Безгороднего есть?

– Нет, к сожалению. Я никогда не интересовался. А когда жили там. То не общались сильно. Мы немного разного поля-ягодки были и интересы у нас были разные. Отец Стаса снабженцем был на «Красном серпе», совхоз у нас так назывался. Все время где-то по району мотался, то одно надо достать, то другое. Ходили слухи, что всякие разные делишки проворачивал. Но то слухи, кто знает, что вправду бывало.

– Какие такие делишки? – заинтересовался я.

– Я не знаю… – замялся Игорь Игнатьевич. – То дела старые. Может не стоит их ворошить.

– Так все же, – твердо настаивал я.

– Говорят, что толкачеством он занимался. Через личные связи договаривался о поставках дефицитных материалов. Стройматериалы, запчасти и прочее. Все шло сверх установленных норм. По бумагам одни цифры, по факту другие. За это совхоз поставлял нужным людям свою продукцию также сверх списка. Поступившие материалы шли на личные нужды, либо продавались. Безгородние всегда жили на широкую ногу, но Павла Валентиновича никто за руку поймать так и не смог. Хотя все знали, что у него можно достать дефицитные материалы по сходной цене.

Схема вырисовывалась интересная. Удивительно, как долго она работала и оставалась безнаказанной. Вообще я не уставал удивляться тому, как эти люди встали против социальной и классовой несправедливости, произвели Революцию, отдали всю власть народу, стали строить новое государство, основанное на принципах равноправия и справедливости. Как там: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Но при этом стали сами выстраивать теневые схемы, взятки, откаты, приписки, левые поставки. Выстроили кучу препонов для любого нормального функционирования социальной системы, чтобы потом создать теневую систему этого функционирования. И ведь это было сделано не снизу, не простыми людьми, а теми самыми идейными коммунистами, которые с трибуны провозглашали громогласные лозунги о «мире, труде и равноправии», а затем пускали вагоны с левым товаром на сторону, создавали дефициты тех или иных товаров, чтобы потом их подороже продать. И ведь так всегда. Революции делают идейные борцы, которых не устраивает несправедливость окружающего мира, а затем на их место приходят дельцы, которым удается идеально мимикрировать под окружающее пространство, вписать себя в систему, а затем внутри системы создать новую систему, которая служит только их нуждам. И вот с такими дельцами, мимикрейторами я должен бороться. Потому что один, два таких персонажа систему не разрушат, но когда они сами становятся системой и плодят себе подобных, то рано или поздно это приведет к обрушению любого государственного строя.

– И этому Павлу Валентиновичу все сходило с рук? – удивился я.

– Мичуринское маленький поселок. Все друг друга знают. Все друг с другом дружны, тесно связаны. Многие в родственных отношениях. Знаете же эту пословицу: рука руку моет. Вот это про нас… было. До Ленинграда далеко, до Москвы еще дальше. Москва она как космос вроде есть, но не достижима. Поэтому мы всегда варились в собственном соку.

– И Павла Валентиновича никто ни разу не поймал. За руку не одернул. Человек вращал свои дела, а все просто наблюдали за этим, перешептывались, но молчали. А куда смотрела милиция? ОБХСС тот же? – в голове не укладывалось, что десятилетиями люди могли в теневую заниматься преступными махинациями, а правоохранительные органы старательно отворачивались в сторону, делая вид, что это их не касается.

– Нет, вот вы сейчас спросили, и я вспомнил. У Петра Валентиновича старший сын был Юрий. Он на десять лет старше Стаса. Юра работал вместе с отцом в совхозе. Тоже по снабжению пошел. И вот там была какая-то история с вагоном брака. По документам брак, по факту добротная продукция. И этот вагон отправили куда-то. Потом схема вскрылась, что списали хорошую продукцию под брак, продали в дёшево, а Юра получил за это хорошую премию от выгодоприобретателя. И замять это дело не удалось. Говорили, что дело курировал сам Петр Валентинович. Но ему удалось выйти сухим из воды, а Юра загремел под фанфары. Дали ему сколько-то, не помню сколько. И пошел он по этапу. Хотя хороший был молодой человек. Улыбчивый такой. Вежливый.

– А это было до гибели Стаса или после? – спросил я.

– До гибели. Лет за пять. Громкое дело было тогда. Петр Валентинович почти сразу с сердечным приступом слег. А потом ничего оклемался. Вернулся к службе. Против него же ничего не было.

– А кем мама Стаса работала? – почему-то поинтересовался я.

Хотя какая мне разница, кем работала его мать. К делу это… вроде… отношения не имело.

– Акушеркой в местном роддоме. Только после приговора Юрию, она уволилась. И вроде пошла на местную ТЭЦ. Ей слава дурная проходу не давала. Так-то ее все знали, все любили. Многим она мичуринцам помогла на свет родиться. Доброй души человек. Но после приговора, куда не пойдет, всюду косые взгляды и осуждения. Вот и не выдержала. Ее понять можно. Правда удивительно, что после такого она с мужем не разошлась. Ведь по сути сын то за грехи отца отдуваться пошел.

– А с чего вы вообще решили, что Петр Валентинович делец и взяточник? На него дело заводили? Его в чем-то обвиняли? – спросил я.

– Нет не заводили. Какой там заводили. Я же говорю рука руку моет. Но слухами как известно земля полнится, – ответил Игорь Игнатьевич.

– Ох уж эти коварные слухи. Ладно. Проверим эту информацию. Спасибо за сотрудничество, – поблагодарил я старшего Колмыкова.

Надо было раньше к нему с визитом прийти, многое бы прояснилось. Надо узнать о судьбе Юрия Петровича Безгороднего. Вполне возможно, что он уже освободился. Тогда у нас есть подозреваемый, а также мотив для совершения преступления. Осталось только найти преступника и собрать доказательную базу. Похоже мне предстоит поездка в Мичуринское и общение с потенциальным дельцом Петром Валентиновичем, которому мне не предъявить никаких обвинений.