Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

И от этого взгляда Ньютону вконец поплохело. Он вспомнил: в точности такой же взгляд он видел в зеркале лифта, когда поднимался в номер своих тестя и тещи в гостинице «Ленинград» – сразу после смерти его жены Светланы: их дочери, матери Макса.

6

Вопреки распространенному предубеждению, никто среди его друзей-байкеров не баловался запрещенными веществами. И ни одного алкоголика среди них не было. А сам Ньютон ничего, крепче пива, в жизни своей не употреблял. И, уж конечно, в ту роковую ночь он не был ни пьяным, ни под кайфом. По крайней мере, сам он в этом не сомневался.

Ньютон не пересел на электроцикл, как многие из его знакомых. Он и в 2060 году предпочитал вечную классику: ездил на «Харлее-Дэвидсоне». И в качестве единственной уступки новым веяниям установил мощный глушитель на его двигатель. Так что, когда в июне того года Алексей Берестов со своей женой Светланой на байке возвращался домой из гостей, то двигались они по московским улицам практически бесшумно.

Время близилось к полуночи, и движение в городе если не замерло, то сильно утихло. Погода стояла дивная. Дома под присмотром няни их ждал восьмилетний сын. У Ньютона – инженера-программиста Берестова – имелась любимая и высокооплачиваемая работа. Они с женой обожали друг друга. И никогда еще Ньютону его жизнь не казалась такой совершенной, как тогда.

Ньютон старался не вспоминать, как он жил и с кем водил знакомства до того, как повстречался со своей Светой – светом его жизни, его девой лучезарной. Хотя, уж конечно, жизнь его началась отнюдь не в момент их встречи. Много чего происходило и до этого – когда Алексей Берестов после окончания университета поехал стажироваться в Санкт-Петербург, столицу Евразийской Конфедерации. И кое с кем там познакомился.

Ну, то есть, в конце-то концов он познакомился там со Светланой Жуковской – своей будущей женой. И, случись это знакомство на полгода раньше, Ньютон чувствовал бы себя счастливейшим человеком на земле. Но видно у них с Максимкой была одна планида: всё время чуть-чуть опаздывать.

И тогда, в июне 2060-го, Ньютон и Светлана тоже немного запаздывали. Няня должна была пробыть у них до полуночи, а значит – в течение двадцати минут им следовало вернуться домой. И Ньютон гнал «Харлей» по полупустым улицам на скорости почти в 100 километров в час – не выше разрешенного предела, но на самой его грани. Они оба ехали в шлемах: и он сам, и Светлана, сидевшая позади него. Не хотели, что их остановила дорожная полиция. Хотя его жена всегда надевала шлем скорее для виду: не любила туго затягивать под подбородком его ремешок. И только смеялась, когда Ньютон выговаривал ей за это.

– Да ладно тебе, – говорила Света. – Я знаю: ты довезешь меня в целости и сохранности.

Сияла полная луна – как и в конце мая 2086-го. Но и без этого в городе было бы светло, почти как днем. Открытие Теслы в одном уж точно принесло пользу: электричество сделалось так дешево, что никто не скупился на освещение. И потому Ньютон страшно удивился, когда обнаружил, что катят они по абсолютной темной улице.

Он около минуты пребывал в уверенности, что все фонари внезапно погасли, а полная луна скрылась за облаками. И даже не подумал остановить мотоцикл: он знал дорогу так хорошо, что и в полной тьме не заблудился бы. Только тогда, когда тьма эта начала наливаться фиолетовым оттенком, а затем и вовсе – сделалась багровой, Ньютон уразумел: дело тут не в городском освещении.

Он попытался нажать на тормоз, но его ноги, руки, шея – всё будто одеревенело. Тело стало чужим. Он не мог ни пошевелиться, ни заговорить, ни хотя бы моргнуть.

Однако он продолжал всё слышать – хорошо, даже слишком хорошо.

– Алексей! – донесся до него словно бы многократно усиленный, ставший громовым, голос его жены. – Леша, остановись! Мы разобьемся!

Ему показалось, что это голос не Светланы: не могла его любимая жена издавать такие звуки, от которых его череп, казалось, вот-вот лопнет. Он мотнул головой – это, как ни странно, ему сделать удалось, – и даже не услышал, а всем своим существом ощутил звук удара, показавшегося ему чудовищным. Только потом, уже несколько часов спустя, Ньютон догадался: в тот момент его шлем стукнулся о шлем Светланы, которая прижималась к его спине.

Раздался женский (Светкин?) крик, и «Харлей» повело в сторону: Света, похоже, стала соскальзывать со своего сиденья. Возможно, они и раньше-то ехали не очень ровно – иначе с чего бы она стала так вопить? А теперь даже Ньютон, в своем полупараличе, уловил: байк под ним начал вилять из стороны в сторону.

Ньютон снова попытался нажать на тормоз. И – чудо: ему это удалось. Так что в бетонное основание гигантского телеэкрана на Большой Никитской улице они врезались на скорости не больше восьмидесяти километров в час. Ха-ха, какие пустяки!..

Он до сих пор не мог понять, что произошло тогда. Каким-то образом оказалось, что он лежит на газоне – позади великанского телевизора. От удара о землю из Ньютона чуть не вышибло дух, но он ощущал, что остался цел: ничего себе не сломал.

– Света! – позвал он, обнаружив, что язык снова соглашается ему служить. – Светик, ты как?

Никто не отозвался; он только услышал визг тормозов остановившейся где-то поблизости машины.

Он все еще плохо видел, и шея его поворачивалась туго, но всё же ему удалось оглянуться – поглядеть через плечо.

Позади себя он увидел полицейскую машину, затормозившую рядом с его разбитым «Харлем». А суть поодаль от байка лежала на асфальте, словно отброшенная ребенком кукла, его жена.

Ньютон сразу же заметил две вещи. От первой сердце его похолодело. А от второй – его начало рвать, бурно и неудержимо. Он словно хотел исторгнуть наружу свое заледеневшее, как у мальчика Кая в детской сказке, сердце.

Первая вещь была – Светкина голова без шлема. Тот отлетел далеко в сторону. А второе – были босые ноги Светланы, с которых свалились туфли: с поперечными ремешками, застегивавшимися на пряжки. И байкер Ньютон знал, что это значит. С живых людей обувь вот так не сваливается. Его жена погибла на месте.

Позже медэксперты подтвердили это его заключение. Да еще и дополнили его своим: указали, что в крови Ньютона присутствовало вещество галлюциногенной группы, синтезированное годом ранее в Китае – тогда еще безвестным биохимиком по имени Ли Хань. Вещество это получило в Конфедерации вполне обоснованное прозвание: Китайская стена. Поскольку употребить его было – как налететь на стену. Что случай с Ньютоном и доказал – в буквальном, не в фигуральном смысле.

– Да не закидывался я этой вашей стеной! – орал тогда Ньютон на врачей, делавших анализ его крови. – Я даже не пил ничего в тот вечер, кроме лимонада!

И – да: медики с последним его утверждением согласились. Алкоголь в его крови и вправду обнаружен не был. Только благодаря этому он и не угодил тогда за решетку. В законодательстве имелась лакуна: Китайскую стену еще не успели внести в перечень препаратов, запрещенных к употреблению при вождении транспорта. Так что формально Берестов Алексей Федорович закона не нарушал.

7

Однако для его тестя и тещи, которые на следующий день прибыли в Москву из Санкт-Петербурга, формальные вещи не играли ни малейшей роли. Родители Светланы выглядели бледными, как мраморные ангелы на кладбище. И от них веяло таким же холодом. Света была их единственным ребенком, и сочувствовать Ньютону из-за того, что он потерял жену – вместо которой он легко мог бы обзавестись новой – они уж точно не собирались. Пока он был в больнице – ругался с врачами, они поехали к нему домой и забрали с собой рыдающего Макса. Увезли его в старинную гостиницу «Ленинградская», где они всегда останавливались, когда бывали в Москве – пренебрегая квартирой зятя и дочери.

Ньютону они оставили записку: написали, что будут ждать его в своем номере – для разговора. Вот тогда-то, поднимаясь к ним на лифте, он и увидел в зеркале свое жалкое отражение.

– Ты угробил Свету, – сказал ему тесть, едва только Ньютон переступил порог, – но Максима ты не получишь. Он – всё, что у нас с женой осталось. Так что он поедет с нами в Питер. Да, и на случай, если ты не понял: там же мы будем хоронить Светлану. Как только медэсперты разрешат забрать её тело, мы уедем.

– Максимка – мой сын! – вскинулся Ньютон. – Вы не имеете права забирать его без моего разрешения. Как и хоронить мою жену в другом городе.

– Ну, так я советую тебе дать нам это разрешение – подобру-поздорову. Если ты не хочешь, конечно, чтобы суд лишил тебя родительских прав – когда будут обнародованы обстоятельства Светланиной смерти.

– Это ошибка! – Ньютон всё еще пытался протестовать, но уже знал, что проиграл; ему было не отмыться уже никогда. – Я не понимаю, что произошло.

– Зато я понимаю! – Тесть говорил шепотом – явно для того, чтобы не побеспокоить жену и внука, находившихся в смежной комнате. – Ты, поганец, наглотался какой-то дряни – и даже не помнишь этого. По твоим глазам вижу: ты в самом деле этого не помнишь. И ладно бы – если бы после этого ты сел на свой поганый мотоцикл один. Так нет – тебе надо было ехать вместе с моей дочерью. Я бы убил тебя своими руками, да не имею права сесть в тюрьму. Мне еще надо вырастить Максима. И, кстати, ты можешь попрощаться с ним прямо сейчас: до нашего отъезда ты его уже не увидишь.

И Ньютон утер злые слезы, которые текли у него из глаз уже минут пять – а он только теперь это заметил. После чего пошел в соседнюю комнату.

– Максимка, – сказал он зареванному сыну, – ты какое-то время поживешь у бабушки с дедушкой в Питере.

– А школа? – ахнул мальчик.

– Переведешься в питерскую. Будешь, наверное, учиться в одном классе со своим другом – с которым ты всегда играешь во дворе, когда ездишь в Питер: с Дениской Молодцовым. Уж он-то точно твоему переезду обрадуется.

Так всё оно и вышло. Макс уехал в Санкт-Петербург, там же похоронили Свету, а Ньютон – точнее, уже не Ньютон, а просто Алексей Берестов, – вернулся в свою квартиру на Большой Никитской. Где с тех пор – тому уже двадцать шесть лет – жил один.

Правда, тесть и теща потом всё-таки смилостивились: Максимка их упросил, чтобы они разрешали ему на летних каникулах навещать отца. Так что один месяц в году его мальчик жил у него. И – чего Ньютон не мог себе простить наравне с той поездкой в июне 2060 года, так это одной вещи, которую он постоянно проделывал в присутствии своего сына. Бывший байкер то и дело читал вслух стихотворение Эдгара Алана По «Ворон»: и в оригинале, и на русском языке, в переводе Валерия Брюсова. Это стало для него сродни психической навязчивости. Он дня не мог прожить, чтобы не повторить эти строки:

Ради неба, что над нами, часа страшного суда,

Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне дальней,

Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда?

Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?[10]10
  Э.А. По. «Ворон» (пер. В. Брюсова).


[Закрыть]

Так что, если кто-то и вправду был повинен в глобальной катастрофе, вызванной открытием трансмутации, то это был он – Алексей Федорович Берестов. А вовсе не его гениальный сын, которого он своей дуростью и неуемной жалостью к самому себе подтолкнул к чудовищной, невозможной, блистательной идее. Заставил его придумать, как навеки сохранить облик дорогих покойников где-то, помимо собственного сердца. И не объяснил своему сыну, что гений одних – это всегда сфера наживы для других.

Главное же – он так и не рассказал ему о своих подозрениях касаемо его лучшего друга. В прошлом, конечно, лучшего: Дениса Молодцова.

8

Ньютон соскочил с подоконника, положил дробовик на кухонный стол и, пододвинув себе второй табурет, уселся напротив своего гостя. А потом, уперев руки в колени, приблизил к нему лицо.

– Если вы считаете, что я идиот, то это не совсем так, – сказал он. – Так что хватит темнить. Что случилось с вашей дочерью Марией? Её захватили добрые пастыри?

Королев отшатнулся от него так резко, что едва не упал спиной назад вместе с табуретом. А выражение его лица стало таким, что можно было и не переспрашивать. «Я угадал», – подумал Ньютон. Была и еще одна вещь, которую его мальчик унаследовал именно от него: способность к озарениям. Слово интуиция Ньютону никогда не нравилось.

– Ладно, – медленно проговорил профессор, – я расскажу вам, как всё было. Но сразу хочу предупредить: вам очень многое не понравится.

Ньютон только пожал плечами, дескать: «Что уж тут поделать?»

– После того, как я поместил Машу в то специализированное учреждение, у меня была в жизни только одна цель. Ну, точнее две. Но другая цель – защитить Настасью, – всё-таки оставалась для меня на втором месте. А первое, о чем я думал беспрестанно: это как вернуть Машу.

– Как вывести её из комы?

– О, нет. Я быстро понял, что кома оказалась для неё подлинным спасением: продлила её физическое существование на годы. Я думал о том, как снова сделать её человеком – а потом уже вывести из комы. И все исследования, какие я проводил после 2077 года, были направлены только на это: разработать технологию деэкстракции. Говоря простым языком: научиться вводить в мозг так называемых безликих экстракт Берестова.

– Это невозможно, – сказал Ньютон. – Корпорация «Перерождение» лет восемь назад проводила подобные эксперименты на преступниках, приговоренных к принудительной экстракции. Максим сперва не хотел в этом участвовать, но потом всё-таки согласился. Сказал: «Эти люди всё равно обречены. А так у них появится хоть какой-то шанс – если они дадут согласие на проведение тестов со своей видоизмененной оболочкой». Ну и, конечно, почти все такое согласие давали. Только результатов те эксперименты не принесли.

– Знаю, знаю! – Королев нетерпеливо взмахнул рукой. – Это были попытки вводить донорам их же собственный мозговой экстракт. Но я-то пошел по иному пути! Правда, завершить разработку своей технологии я так и не успел – поэтому апробацию на людях не проводил. Однако опыты на приматах прошли в высшей степени успешно. Я вводил в мозг животных, подвергшихся экстракции, вытяжку из мозга других подопытных. И более чем в девяноста процентах случаев достигал нужного мне результата: реципиенты приобретали внешние характеристики доноров. Я был так близок к своей цели! Но тут словно бы злой рок вмешался: Маша очнулась. Ну, как очнулась: вышла из комы, не из того состояния псевдо-кататонии, в котором пребывают все безликие. Так что я стал работать день и ночь, понимая, что могу не успеть: её жизнь оборвется в любой момент. И уж никак я не думал, что в дело вмешаются мои соседки: две сестры, жившие в квартире этажом ниже.

И профессор принялся рассказывать – начав с того, как его внучка пошла к своему жениху Ивару, который внезапно приболел. Он поведал все детали случившегося – включая вынужденную экстракцию одной из сестер. И дошел до того места, как он с Настасьей и её женихом покинул свою квартиру – сперва кое-что своей внучке отдав. На всякий случай – если он сам не выберется. И в расчете на то, что в Новом Китеже найдется человек, который сумеет довести до конца дело всей его жизни.

– Я не мог спуститься с балкона на землю, – говорил профессор, – не хватило бы длины веревки. И я должен был вернуться в квартиру Озолсов. Во-первых, я обещал, что выведу оттуда Карину и Сюзанну, сестер Ивара. А во-вторых – я забыл кое-что из этой квартиры забрать.

8

Он спустился на балкон квартиры Озолсов по короткой самодельной веревке и отвязал от неё одну облитую водой простыню: мокрая ткань могла очень ему пригодиться. А потом шагнул с балкона в комнату Ивара. И первое, что заметил – отсутствие Сюзанны. Та ухитрилась каким-то образом уползти отсюда – даже с порванным ахилловым сухожилием. Зато Карина по-прежнему была здесь: стояла возле балконных дверей в своем зеленом платье. Из-за спины у неё поднимался черный дым.

Профессор хотел сделать, как обещал: вывести её на балкон. И он попытался сделать это: в конце концов, она могла бы стать одной из испытуемых, если бы его технология деэкстракции дошла до стадии тестов на людях. Он даже зашел Карине за спину, собираясь вытолкать её наружу – к перилам балкона. Да так и замер на месте.

– Господи, – прошептал он, – да как же она еще жива!..

Платье из зеленой синтетической материи, которое было на Карине, не просто расплавилось у неё на спине. Оно словно бы вплавилось в её кожу и мышцы, растопляя их. Зеленую ткань явно произвели подпольно, на какой-то нелегальной фабрике, а потом продали для пошива одежды под видом оригинального бионейлона. И этот эрзац оказался настолько мощным катализатором горения, что профессор увидел, как из-под расплавившееся мышечной ткани на спине Карины виднеются ребра. Несчастная буквально горела заживо. Но характерного запаха горящего белка при этом не ощущалось – потому-то профессор и не разобрался сразу, в чем дело. Всё перебивала вонь исходящей дымом синтетики: поддельного бионейлона.

Он понял: Карине уже не помочь. И сделал то единственное, что ему оставалось: пустил в ход пистолет, который он хотел было отдать Настасье, да в последний момент передумал. Выстрел прозвучал почти бесшумно, и тело Карины, продолжающее гореть, повалилось на пол – лицом вниз. Ну, то есть – просто ничком. Лица-то у неё больше не было.

А сам профессор набросил на голову мокрую простыню и выскочил в коридор.

Поначалу он пытался из-под простыни выглядывать, но потом понял: так он снижает свои шансы не только добраться до цели, но и вообще – выжить. Всё вокруг заполнял едкий дым: Озолсы питали неумеренную любовь к синтетике не только в одежде. И профессор, накрывшись простыней целиком – наподобие героя старинного мультфильма Карлсона, когда тот изображал привидение, – стал пробираться по коридору к комнате сестер. Благо, по своей планировке эта квартира целиком повторяла его собственную, и заблудиться он не боялся.

И тут он услышал звук хлопнувшей входной двери, а потом – скрежет ключа в замочной скважине.

– Сюзанна, – беззвучно прошептал он и закашлялся.

Он понял: сестра Ивара успела увидеть его, прежде чем выбралась на лестничную площадку. И решила, что профессор не должен покинуть горящую квартиру. Иначе с чего бы ей было запирать на ключ дверь дома, уничтожаемого огнем? Но менять свои планы из-за этого он не собирался.

В одном ему повезло: Сюзанна и Карина заранее уложили свои вещи, готовясь пуститься в бега – с деньгами, вырученными от продажи мозговых экстрактов Ивара и Настасьи. И охромевшая Сюзанна, завидев его, не стала тратить время на то, чтобы прихватить свои пожитки. Так что, когда профессор ввалился из коридора в комнату сестер, он сразу же увидел их чемоданы. Они стояли метрах в трех от двери, а их тугие кожаные бока уже лизало пламя. Пожар-то явно начался именно в этой комнате: от зарядного устройства ноутбука, стоявшего рядом с розеткой.

Профессор попытался было шагнуть вперед, но его обдало таким жаром, что вода на простыне зашипела и начала испаряться. А его самого словно бы погрузили в кипяток. Он снова выскочил в коридор и вернулся в комнату Ивара – молясь, чтобы нужный ему предмет всё еще находился там. И – да: гарпунное ружье по-прежнему валялось на полу. Да и сам гарпун, окровавленный, оставался на тросике.

Профессор схватил ружье, заправил гарпун в его ствол и кинулся обратно. Дыму в коридоре стало еще больше, а простыня сделалась суше, так что по горлу Королева словно бы водили куском наждака – при каждом вдохе. Но теперь он мог не заходить в комнату Сюзанны и Карины. Прямо от её порога он выстрелил в тот чемодан, который стоял ближе к нему. А когда гарпун вонзился, потянул тросик на себя.

И какие-то высшие силы сжалились над злосчастным ученым. Именно в этом чемодане, прямо сверху, лежал Каринин паспорт. Профессор схватил пластиковую книжечку и бережно упрятал в нагрудный карман своего джемпера, под которым – в жестком футляре на поясе – он еще раньше спрятал капсулу с мозговым экстрактом Карины. И собрался уже бежать прочь – когда вспомнил, что бежать-то ему некуда. Дверь в квартире Озолсов была массивная – не выбить. А если бы стал искать запасной ключ от неё, то лестница за время его поисков сделалась бы непроходимой из-за огня и дыма.

Так что он принял другое решение: дикое и единственно возможное. Но сперва ему, как фокуснику, нужна была престидижитация: трюк по отвлечению внимания.

Во дворе горящего дома собрался народ, и там же, внизу, находились теперь Настасья с Иваром. И профессор не хотел, чтобы они увидели его и поняли, что у него остаются шансы спастись. Они еще, чего доброго, стали бы дожидаться во дворе приезда пожарных. Или – хуже того – сами попытались бы тушить пожар. А дети и так уже слишком долго пробыли на людях. В чем он и убедился лишний раз, когда ползком выбрался на балкон, где нагрелся даже пол, и с великой осторожностью поглядел вниз через раскалившиеся балясины.

Соседи обложили детей, как охотники волков. Разве что – вместо красных флажков по всему двору метались отсветы огня. И первым побуждением профессора было – начать палить из пистолета по негодяям, взявшим в кольцо Ивара и Настасью. Но, во-первых, от дыма у него слезились глаза, и он не был уверен, что сослепу не попадет в самих детей. Во-вторых, зарядов в обойме его пистолета в любом случае не хватило бы, чтобы перебить всех. А в-третьих – он, опять же, подтолкнул бы Ивара и Настасью к тому, чтобы искать способ ему помочь. И почти гарантированно погубил бы их.

Престидижитация требовалась не только для его бегства – она должна была спасти детей, которых он сам больше не мог защитить. И, быстро перебирая локтями, на которых уже тлели рукава его черного хлопкового джемпера, он заполз обратно в комнату Ивара.

И снова ему повезло. Тело Карины уже оплавилось целиком – как если бы её засунули в гигантскую микроволновую печь. Ни платья, ни волос, ни признаков пола на её теле больше не просматривалось. Так что профессор понял: вот оно – его спасение. И возможность отвлечь внимание от детей – дать им шанс бежать. Его простыня – уже почти совсем сухая – всё еще была на нем. Он скинул её с себя, сложил в несколько слоев и через неё ухватил тело Карины. Но даже и так оно ожгло ему руки, как если бы это был снятый со сковороды бифштекс.

Профессор только стиснул зубы – ношу свою не выпустил. И поволок безликую покойницу (теперь – просто обгоревший труп, не подлежащий опознанию) к балконной двери. Соседи внизу галдели, Ивар пытался отбиться от них, и никто не заметил, как профессор оторвал от балконного пола тело Карины, перевалил его через перила и сбросил вниз.

Королев испытал мимолетное удовлетворение, когда увидел, какую панику это произвело. И удостоверился: дети догадались воспользоваться моментом и пуститься в бегство. А потом полез обратно по веревке из простыней в свою квартиру этажом выше. Хотя вовсе не был уверен, что там сработала примитивная система пожаротушения, которую он установил несколько лет назад – из-за того, что некоторые свои опыты проводил дома.

9

– Это была обычная дождевальная установка, да и воды в ней находилось всего ничего, – закончил свой рассказ профессор. – Но она всё же не подвела, и моя квартира не горела. Всего лишь была заполнена дымом и паром. Я выбрался в коридор, но даже не стал открывать входную дверь. Её ручка оказалась раскалена настолько, что я понял: на лестнице бушует пламя.

– Но вы всё-таки сумели спастись.

– Меня выручило знание истории моего дома. Пушкин когда-то сказал: мы ленивы и нелюбопытны. А вот я проявил любопытство. И знал: в том доме, где я жил, когда-то размещалась земская управа. А в ней имелись длинные коридоры, соединявшие разные части здания. Двери в них потом заклеили обоями – когда дом разбили на квартиры. И одна такая дверь находилась как раз в моей прихожей. Я выбил её, перебрался по коридору в соседний подъезд и вышел во двор.

– Столкнулись там с вашими соседями? И с вашей внучкой и её женихом?

– Да нет. – Профессор помрачнел. – Дети убежали, а эти мерзавцы погнались за ними. Но в тот момент я этого не знал. Я решил: Ивар и Настасья укрылись где-то в городе. А соседи… Наверное, я подумал, что они просто отправились выносить свой скарб. Но скорее – вообще ничего не подумал. В голове у меня мутилось. Я выбрался на улицу – прошел мимо кареты «скорой помощи», которая всё-таки прибыла, но к врачам обращаться не стал. Отправился пешком к своему университету. Потому что увидел: рядом с моим подъездом стоит черный автомобиль, а возле него… В общем, это был господин, которому все мои разработки были бы – словно кость в горле. И я решил, что должен срочно наведаться в мою лабораторию – принять меры для их сохранности.

– Этот господин был – сенатор Розен, лидер добрых пастырей? И вы боялись, что его вмешательство может помешать вам вернуть вашу дочь – провести её деэкстракцию?

– Вы – прямо ясновидящий. – Профессор невесело усмехнулся. – Да, это был Мартин Розен. И я, закончив дела в своей лаборатории, хотел повидать Машу – убедиться, что с ней всё в порядке – что её не отыскал никто посторонний. А ведь я уже тогда получил предостережение свыше! Много лет я носил при себе Машин больничный браслет – из того особого отделения, – чтобы ни на минуту не забывать, что я должен делать. А на пожаре я умудрился потерять его – даже не заметил, как. Обнаружил это только тогда, когда уже пришел в университет.

– И там что-то случилось – у вас в университете?

– Случилось, да. Но еще до того, как я там появился.

10

Его лаборатория имела отдельный вход. И он рассчитывал даже в пять утра попасть туда без всяких препон: ключ-карту он всегда носил при себе. Однако эта карта так и осталась у него в руке – пускать её в ход никакой необходимости уже не было. Дверь, ведущая в помещение, висела на одной петле, хотя кто-то для отвода глаз и попытался её захлопнуть. Может быть, желая приглушить шум и гвалт, доносившиеся изнутри.

Профессор ворвался внутрь, и его прошиб холодный пот: в его лаборатории всё равно как Мамай прошел. Лабораторные столы были словно бы нарочно повалены так, чтобы перебить и посуду, и микроскопы, и настольные светильники. Все три стеллажа с папками, книгами и электронными устройствами лежали на полу. Системный блок его компьютера исчез, а дисплей монитора имел такой вид, словно по нему несколько раз крепко шарахнули кувалдой. Но главное – клетки с его животными стояли открытые. И все подопытные макаки – кроме тех, которые являлись, условно говоря, безликими, и сидели в своих клетках недвижно, – с криками и визгом носились по битому стеклу, кускам пластика с острыми краями и шипастым обломкам стеллажей. При виде профессора они загалдели еще громче, и кинулись – кто к нему, а кто от него: прятаться за порушенной мебелью. Все они оставляли кровавые следы на полу.

Вот тут профессор – чуть ли не впервые за минувшие часы – испытал подлинный ужас. Эти макаки составляли дело всей его жизни. Да что там – его жизни! От них зависела жизнь его Маши. Взломщики, проникшие в его лабораторию, не увидели в маленьких обезьянках никакого интереса. А между тем именно они и были главной ценностью здесь. Результаты опытов, которые он отдал Настасье – их он мог бы восстановить по памяти. Но гибель этих животных, на которых профессор начал ставить опыты по деэкстракции три года назад, означала бы: ему придется всё начать сначала. А еще трех лет у Марьи Петровны Рябовой, вышедшей из комы, уже не было.

– Если они погибнут, – прошептал профессор, – то и Маше конец…

Он кинулся было звонить по телефону в ветеринарную клинику, с которой он работал в контакте уже много лет. Однако проводной телефонный аппарат валялся на полу раскуроченный – его будто ногами топтали. И он принялся ловить животных сам.

– Ничего, детки, – шептал он. – Я всем вам сумею помочь.

И – да: он сумел. Он переловил их всех, рассадил обратно по клеткам, а потом загрузил эти клетки в университетский микроавтобус – на котором и уехал, по сути дела, угнав его. Не было еще и семи утра, так что никто профессора за этим деянием не застукал.

Меньше чем за полчаса он довез животных до нужной ему ветеринарной клиники и – прочел на её двери объявление: Закрыто в силу форс-мажорных обстоятельств. У профессора даже в глазах потемнело. Подобная фраза всегда означала одно: до кого-то добрались колберы. И надо было теперь справляться самому.

Профессор монтировкой взломал заднюю дверь клиники и затащил внутрь все клетки со своими макаками. Без отдыха, еды и питья он пять часов кряду обрабатывал раны своих мартышек; вытаскивал занозы; промывал химические ожоги, оставленные содержимым разбитых колб; накладывал пластыри и повязки. А главное – ставил капельницы экстрагированным макакам, кормил и поил их: из-за голода и обезвоживания они находились почти на грани гибели.

Он так и уснул – около трех часов пополудни – возле одной из клеток, с поилкой в руках. Он вливал апельсиновый сок в рот одной из несчастных, изуродованных экстракцией обезьянок, шепча ей: «Потерпи, милая, ты скоро снова станешь красивой…», и лишь на одну секундочку прикрыл глаза. А когда он их открыл, за окном уже вовсю сияло утро нового дня.

11

– В итоге я только в среду днем сумел дозвониться в Комарово – в тот санаторий, куда я поместил Машу, – проговорил профессор. – И знаете, что мне там сказали?

– Ну, я же ясновидящий. – Ньютон скривился: изобразил усмешку. – Полагаю, вам сказали, что ваша дочь пропала. Потерялась, как тот браслет.

– Верно. Я знал, что должен ехать туда немедленно, но сперва мне нужно было переправить своих мартышек в надежное место: в специализированный питомник в ста километрах от Риги. Именно оттуда я их всех получал. А ещё – надо было раздобыть тысячу конфедератских червонцев наличными. Иначе меня бы просто не пропустили через границу. И только в четверг вечером я сумел прибыть в Комарово. Я чуть не убил главврача, пытаясь выяснить, куда Маша делась, и тут – ко мне подошла какая-то медсестра. И передала мне вот эту вещь.

Он сунул руку в карман джинсов и вытащил – Ньютон даже присвистнул от изумления: мобильный телефон-раскладушку. Кнопочный, довольно примитивный, но в рабочем состоянии: как только профессор откинул его крышку, дисплей мобильника засветился.

– Я знал, конечно, что они кое у кого остались, – сказал гость Ньютона. – Но не думал, что мне самому еще доведется таким устройством пользоваться. Когда медсестра мне его передала, там уже было принято голосовое сообщение. Его оставил, представьте себе, сенатор Мартин Розен. Оно автоматически стерлось сразу после прослушивания, но мне и одного раза хватило, чтобы его запомнить. Сенатор начал без обиняков: «На случай, если вы всё-таки живы…» Очень предусмотрительный господин. Он известил меня, что Джейн Доу, которую я регулярно навещал, теперь у него. И что её жизнь, равно как и жизнь моей внучки, в его руках. Ну, насчет Настасьи-то, положим, он соврал… Но главное – он предложил мне сделку.