Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Но тут размышления Ньютона вынужденно прервались: на углу Охотного ряда и Тверской все проезжающие транспортные средства останавливал и проверял полицейский патруль. Пришлось и Алексею Берестову остановить свой «Руссо-Балт».

Они снова встал рядом с огромным уличным щитом. Однако здесь, на Тверской, в отличие от Комсомольского проспекта, царствовали не деньги, а власть и политика. Так что на щите не было рекламы электрокаров или чего-либо другого: на нем был изображена огромная карта Евразийской конфедерации. Самая последняя версия этой карты, согласно которой в границах России снова находилась Аляска, в декабре прошлого года выкупленная обратно у обнищавшей и переживающей жестокую депрессию Америки. Мало того: изрядный кусок Калифорнии, на котором огромным мегаполисом выделялся Форт-Росс, снова стал теперь Русской Америкой.

Между тем к «Руссо-Балту» подошел молодой человек в полицейской форме и постучал согнутым пальцем в стекло:

– Ваши документы!

В электрокаре на полную мощность работал обогреватель, и, когда Алексей Берестов опустил стекло, внутрь ворвался поток морозного туманного воздуха. Алексей Федорович показал карточку, которая на всех остальных служителей порядка оказывала моментальное воздействие. И ожидал, что этот полицейский тут же пропустит. Но – ошибся.

Тот повертел в руках удостоверение Ньютона, потом бросил быстрый взгляд на водителя «Руссо-Балта», а затем – отступил на шаг. Карточку Алексею Федоровичу он при этом даже не подумал возвратить.

– Так вы, стало быть, отец того самого Берестова? – На скулах у молодого служителя порядка заиграли желваки. – Можно сказать, дедушка трансмутации?

– Я ничей не дедушка! – рявкнул на него Ньютон. – Внуков у меня нет. И будут ли они – еще большой вопрос.

– Да ладно! – Молодой полицейский осклабился. – Все, кто прошел трансмутацию – ваши внуки. С лицами или безликие – неважно. И, уж конечно, безликих-то среди них больше. Моя сестра, например, вполне может считаться вашей внучкой.

Электрокары, остановившиеся позади красного «Руссо-Балта» уже сигналили нетерпеливо. И Ньютон, стараясь говорить спокойно, произнес:

– Будьте любезны, верните мне мой документ! Вы прекрасно знаете, что обязаны меня пропустить. И я очень тороплюсь!

– Документ? – Полицейский словно бы удивился и длинным взглядом посмотрел на удостоверение Ньютона. – Так выйдите – и заберите его!

И он бросил карточку на тротуар.

Ньютон, не сдержавшись, выматерился. Выходить из машины он не желал категорически – тем более что видел: его самого и молодого полицейского уже снимают на профессиональную камеру. И Алексей Федорович практически не сомневался: они попали в объектив журналистам ЕНК. Что было скверно само по себе – а уж в свете того, что молодой полицейский только что во всеуслышание объявил, кем Ньютон является, было скверно вдвойне.

И Ньютон принял решение.

Все электрокары, находившиеся впереди, уже проехали, и он вдавил в пол сцепление. Роскошная машина рванула с места, молодой полицейский отчего-то зашелся хохотом, а Ньютон подумал: «Вот будет номер, если он сейчас откроет стрельбу по мне!». Но – ни в кого стрелять служитель порядка не стал – только проводил красный «Руссо-Балт» глазами, что Ньютон успел заметить в зеркале заднего вида. Равно как и то, что видеокамера повернулась в сторону его уносящего электрокара.

Алексей Берестов пролетел на полном ходу квартала два по Тверской, а потом сбавил скорость. Во-первых, его никто не преследовал. А, во-вторых, ему просто пришлось ехать чуть медленнее. Поток машин здесь оставался изрядным, и большинство из них двигалось в том же направлении, что и красный «Руссо-Балт»: от Охотного ряда в сторону Садового кольца. Но Ньютон рассчитывал, что он и без своего магического удостоверения сумеет доехать до Художественного театра – в архиве которого наверняка нашелся бы экземпляр той пьесы, компьютерную распечатку которой много лет назад приносила домой жена Алексея Берестова, Светлана – страстная театралка.

Это была распечатка – не бумажная книга – совсем не оттого, что пьеса никогда не была опубликована. Нет: её включали когда-то в собрания сочинений того великого писателя, чье имя теперь носил Художественный театр. Вот только – всё это были публикации полувековой давности и более. В 2027 году, после череды трагических совпадений, это произведение попало под запрет. Причем совсем не по вине написавшего его драматурга. И теперь выходило: либо этот самый герр Асс по чистой случайности назвался тезкой персонажа этой пьесы. Либо – он каким-то образом побывал в Художественном театре и тайком ознакомился с рукописью.

Ньютон понятия не имел, удастся ли ему выяснить, был ли в театре тот здоровяк, который уволок теперь невесть куда его Максимку. Но всё же – это была ниточка. И Ньютону очень нужны были подсказки.

«Руссо-Балт» свернул в Камергерский, и Алексей Берестов остановил машину на театральной парковке, в этот час – практически пустой. Сегодня был понедельник, и, стало быть, спектаклей в театре не играли. Но неясно было: на руку это окажется непрошеному гостю или наоборот?

Распахнув дверцу, Алексей Берестов вышел из машины. И поглядел на фасад дома № 3 по Камергерскому переулку, где рельефно выделялись золотые буквы:

Московский художественный театр

имени М.А.Булгакова

6–7 января 2087 года

1

При входе в театр Алексея Берестова никто не остановил и не окликнул. Вахтер, для которого справа от дверей устроили стеклянную будочку, на своем рабочем месте отсутствовал – как видно, не планировал трудиться в канун Рождества. Так что Алексей Федорович беспрепятственно прошел внутрь. И ему подмигнула зелеными огоньками детекторная рамка на входе – подтверждая, что посетитель не пытается пронести с собой какие-либо запрещенные девайсы, вроде капсулы Берестова/ Ли Ханя.

В вестибюле Художественного театра, почти напротив входа, красовался огромный портрет в золоченой раме. На нем в полный рост был изображен мужчина в пиджачной паре, с зачесанными назад светло-русыми волосами, с иронической улыбкой на губах: Михаил Афанасьевич Булгаков, главный нарушитель спокойствия театра с 1926 года, когда состоялась премьера «Турбинных», и до 1939 года, когда премьера его пьесы «Батум» не состоялась. Хоть пьесу эту великий драматург написал (явно – превозмогая себя) к юбилею её главного героя: к шестидесятилетию товарища Сталина. И – запрет на её постановку поверг тогда всех не только в шок, но и в крайнее изумление.

Алексей Федорович задержался возле портрета. И в который раз подумал о том, каким невероятным образом сложилась творческая судьба этого человека. Он, ставший главным фрондером от литературы при жизни, после смерти своей превратился в хрестоматийного классика. А ведь Булгаков сам себя почитал неудачником, да и его современники держались того же мнения. Но все – ошиблись. Да еще как!

– Добрый вечер! – услышал Алексей Федорович женский голос у себя за спиной. – Я могу вам чем-то помочь?

Он обернулся. Позади него стояла симпатичная женщина лет тридцати пяти. Её длинные светло-русые волосы, слегка волнистые, свободно ниспадали на спину и плечи, а глаза у неё были двухцветные – серые с карим. Она была стройной и высокой: всего лишь сантиментов на десять-двенадцать ниже самого Ньютона. На женщине был брючный костюм из серого твида, и её можно было бы принять за какую-нибудь бизнес-леди. Но Ньютон тотчас понял, кто она такая – успел краем глаза увидеть её фото на стене театрального фойе. А перед тем еще и сделал звонок в театр со своего полулегального мобильника.

– Да, Ольга Андреевна. – Ньютон кивнул, беззастенчиво разглядывая женщину: завлита Художественного театра он представлял себе совсем не так. – Это я звонил вам. И очень рассчитываю на вашу помощь.

– Слава Богу, что хоть проводная связь у нас работает. – Женщина в твидовом костюме усмехнулась. – Идемте! – Она приглашающе взмахнула рукой.

– И вы даже не хотите взглянуть на мои документы? – изумился Алексей Федорович.

Пластиковой карты «Законов Ньютона» у него больше не было, но биогенетический паспорт оставался у него при себе.

– Зачем? – Ольга Андреевна даже брови взметнула в изумлении. – Когда вы телефону назвали себя, я сразу поняла, кто вы. Я сегодня полдня смотрела ЕНК. Ну, а если б вы оказались колбером, который замаскировался под Берестова-старшего, то уже на весь театр завывала бы сирена: детекторы капсул Берестова/ Ли Ханя у нас стоят самые надежные во всем городе.

И она повела его за собой.

2

Ольгу слегка нервировал настойчивый взгляд посетителя, который всматривался в её лицо так, будто сличал её черты с портретом у входа. Многие глядели на неё с любопытством – когда узнавали, чья она родственница. Но этот высокий мужчина с длинными седыми волосами и широченными плечищами явно отличался от всех остальных. А чем именно – Ольга всё никак не могла понять. И, чтобы не показывать своей нервозности, она начала говорить. Благо рассказывать о Театре (даже в её мыслях это слово всегда писалось с заглавной буквы) она могла бы часами, а посетитель слушал её с крайним вниманием. И даже иногда переводил взгляд с неё самой на предметы, о которых она говорила.

Они шли через театральный музей, и Ольга указывала посетителю то на старые афиши, то на фотоснимки, то на костюмы в стеклянных витринах.

– Вот это, – говорила она, – первая афиша «Чайки». Обратите внимание: здесь написано – комедия. Никогда не понимала: опечатка это или шутка Антона Павловича? А здесь – костюм Ивана Грозного из пьесы «Иван Васильевич». Эта была постановка 2041 года – когда отмечалось 150-летие со дня рождения Михаила Афанасьевича.

– А вы никогда не называете Михаила Афанасьевича прадедушкой, только по имени-отчеству? – спросил Алексей Федорович Берестов – отец великого генетика.

– При посторонних – нет. – Это прозвучало несколько резко, и Ольга добавила: – Так уж принято в нашей семье. И, кстати, я не правнучка Михаила Афанасьевича – не родственница по прямой линии. Я его правнучатая племянница. Мой прадед приходился Михаилу Афанасьевичу младшим братом, а мой дед – его младший сын. А потом и мой дедушка, и мой отец очень поздно вступали в брак и обзаводились потомством. Вот так и вышло, что меня от Михаила Афанасьевича отделяет так мало поколений. Но вы ведь приехали не для того, чтобы вникать в детали моей родословной. Вы интересовались той пьесой – «Адам и Ева». Так что – нам надо идти дальше, в литчасть театра.

3

Открывая сейф, Ольга Булгакова повернулась к Ньютону спиной – так, чтобы загородить от него панель с кодовым замком. Хотя Алексей Федорович демонстративно глядел в другую сторону и не имел намерения подсмотреть набираемую комбинацию замка. С величайшей осторожностью – словно это была мифическая бомба, которую террористы заложили в здании подмосковного санатория корпорации «Перерождение», – женщина извлекла наружу старомодного вида картонную папку с тесемками, завязанными бантиком.

– Вот, – произнесла она, поворачиваясь к Алексею Федоровичу, – единственный экземпляр пьесы. Даже в Государственной библиотеке имени Столыпина нет копии. По крайней мере, официальных копий этого текста больше точно нет.

Бережно, как младенца, она положила папку на стол, но не торопилась развязывать тесемки.

– Вы так и не объяснили мне, – обратилась Ольга Андреевна к Ньютону, – для чего вам понадобилась эта рукопись? Её никто не запрашивал уже почти двадцать пять лет.

– И вы тоже её не читали? – изумился Ньютон; но, по крайней мере, он только что получил ответ на крайне важный для себя вопрос: мог или не мог герр Асс ознакомиться с текстом пьесы здесь?

– Я сказала: никто не запрашивал, имея в виду посторонних. Я её читала, конечно. Мрачная пьеса. Сейчас её жанр определили бы как постапокалиптику, но, когда Михаил Афанасьевич писал «Адама и Еву», такого слова не употребляли. Так зачем она вам понадобилась?

– Возникла одна аллюзия – если, конечно, так можно выразиться. ЕНК, видите ли, не всё знает о том, что нынче произошло в Егорьевском уезде.

4

– Невероятно, – Ольга Андреевна покачала головой. – Просто невероятно… Если главарь террористов представился именем персонажа этой пьесы, то каким образом он её прочел? Ведь неспроста же её запретили публиковать! Вы ведь наверняка знаете: уже находились безумцы, которые пыталисьисполнить эту пьесу не на театральных подмостках, а в реальной жизни. И вот вам, пожалуйста: вторая попытка!..

Да, Ньютон о таких случаях знал. Чего стоил один только раритетный питерский трамвай, который угнали специально для того, чтобы протаранить им витрину одного из супермаркетов, расположенных рядом с трамвайной линией. И Светлана – жена Ньютона, коренная петербурженка, – говорила когда-то: после ареста угонщики заявили, что вдохновил на это деяние фрагмент булгаковской пьесы. Тот, где говорилось про ленинградский универмаг советских времен: «Гигантские стекла внизу выбиты, и в магазине стоит трамвай».

– Я убежден, – произнес Алексей Федорович, – что к теперешним событиям пьеса Михаила Афанасьевича ни малейшего отношения не имеет. И если этот герр Асс и вправду прочел «Адама и Еву», то, уж конечно, читал он её не в литчасти Художественного театра. Так что об это не переживайте. Сейчас нужно думать о другом: почему этот человек выбрал себе именно такой псевдоним?

– И мы должны прочесть пьесу, чтобы понять это?

– Я должен прочесть и понять, – поправил её Алексей Федорович. – Ни в коем случае не хотел бы впутывать вас, Ольга Андреевна, в это дело.

– А вы уже впутали, – сказала женщина. – И, в любом случае, я не могу оставить вас с этой рукописью наедине: я лично отвечаю за её сохранность. Так что вы будете читать, а я посижу рядом.

И она, опустившись на стул, наконец-то развязала тесемки на папке и откинула картонную крышку.

Алексей Федорович увидел толстую стопку желтоватых листков бумаги, ничем не скрепленных, исписанных крупным характерным почерком: вытянутые буквы, отчетливый наклон вправо. Так писали только люди, обучавшиеся каллиграфии при помощи перьевой ручки и чернильницы. У Ньютона от волнения закололо кончики пальцев. Не присаживаясь на стул, пододвинутый ему Ольгой Булгаковой, он протянул руку, взял верхний лист и прочел:

Акт первый

Май в Ленинграде. Комната в первом этаже, и окно открыто во двор.

После этого он не помнил, как опустился на стул и как брал в руки страницу за страницей. События пьесы разворачивались в неназванном времени, но нетрудно было догадаться, что Михаил Афанасьевич подразумевал ту самую эпоху, в какую пьеса и создавалась: вторую половину тридцатых годов двадцатого века, когда донельзя обострились противоречия между СССР и Германией. И никакого пакта о ненападении между двумя странами подписано тогда еще не было. Да и что он изменил – этот пакт?

В пьесе молодожены Адам и Ева знакомятся с полубезумным ученым, академиком Ефросимовым, который только что сделал эпохальное изобретение: сконструировал прибор, позволяющий делать человека невосприимчивым к действию боевых отравляющих веществ. Проникшись симпатией к молодым людям, академик воздействует на них этим прибором, частично обработав также нескольких случайных свидетелей. И надо же было такому случиться, что в тот же самый вечер германская армия осуществила химическую атаку на город Ленинград, где происходили события. Всё население города погибает под воздействием бесцветного и не имеющего запаха газа – зарина, надо думать. Уцелеть удается только самому Ефросимову да горстке счастливчиков, которых он успел обработать своим прибором.

Кое-кого, правда, академику удалось спасти уже после воздействия ядов – вылечить при помощи всё того же прибора. И среди спасенных оказался отважный летчик: влюбленный в Еву авиатор Андрей Федорович Дараган, получивший огромную дозу отравляющих веществ в схватке с немецким летчиком, атаковавшим Ленинград.

– Да, – громко произнес Алексей Федорович, прочитав описание воздушного боя, – тут не может быть никаких сомнений… Я не ошибся. Он ведь и не говорил, с одним или двумя «с» пишется его имя.

В рукописи было сказано следующее:

Дараган. Когда я закончил марш-маневр, я встретил истребителя-фашиста, чемпиона мира, Аса-Герра. Он вышел из облака, и я увидел в кругах его знак – трефовый туз!

– Ну, конечно! – Ньютон пятерней провел по волосам: старая байкерская привычка, от которой он всё никак не мог избавиться. – Из-за его шепелявого произношения мне показалось: он сказал Асс – как медная монета. А это было слово Ас – как летчик-виртуоз.

Ольга Булгакова, до этого сидевшая молча и почти неподвижно, не выдержала: поднялась со стула и встала у Ньютона за спиной.

– И что нам это дает? – спросила она – явно намереваясь участвовать во всей этой истории, хотел того Алексей Федорович или нет. – Ас-Герр – он же герр Асс, – негодяй и в пьесе, и в жизни. Похоже, он использовал эту, как вы выразились, аллюзию, чтобы поиздеваться над всеми. И, кстати, в вы-то сами откуда смогли узнать про Аса-Герра? Кто-то рассказал вам об этой пьесе?

– Вроде того… – пробормотал Ньютон. – И я не думаю, что с этим псевдонимом всё так просто. В любом случае, я должен дочитать пьесу до конца.

И он взял в руки следующий лист бумаги.

– Тут уже, смеясь и зная, что мне уже не летать более, – прочел Ньютон, – я с дальней дистанции обстрелял его и вдруг увидел, как свернул и задымил Герр, скользнул и пошел вниз.

«И пошел вниз», – мысленно повторил Ньютон, чувствуя: вот она – ниточка, нужно только за неё потянуть.

5

Ольга уже раз пять окликала Алексея Берестова, но тот не слышал её: сидел, погруженный в свои мысли. Так что ей пришлось взять посетителя за плечо и хорошенько встряхнуть. Только после этого он поднял на неё глаза и потряс головой – будто отгоняя что-то навязчивое.

– Сколько сейчас времени? – Посетитель глянул на свое запястье, но часов там не было.

– Уже без двадцати двенадцать, – сказала Ольга. – Вы как будто отсутствовали некоторое время.

– Так и было, – кивнул Алексей Берестов, захлопывая папку с рукописью. – И теперь дочитывать мне придется позже. Ровно в полночь меня будет ждать в назначенном месте электрокоптер.

– Эй, не спешите! – Ольга придержала его руку, видя, что он намеревается взять папку со стола. – Надеюсь, вы не думаете, что я позволю вам так просто забрать единственный экземпляр пьесы Михаила Афанасьевича?

– Боюсь, выбора у вас нет, – сказал седовласый мужчина. – В этой папке – разгадка, и она может спасти моего сына. А он может спасти миллионы жизней. Так что я забираю её с собой. Официальный запрос вы получите уже завтра – уверяю вас, с этим проблем не возникнет. А пока – пьеса поедет со мной.

– Хорошо! – сказала Ольга. – Тогда и я еду с вами, И не спорьте со мной! Формально я не имела права даже и показывать вам эту рукопись, не то что – отдавать.

– Да где уж мне спорить с вами… – Алексей Берестов усмехнулся. – Ладно, едемте, только на сборы я не могу вам дать даже минуты.

– Мне и не нужно, – мгновенно согласилась Ольга. – Только захвачу сумку и пальто, а потом запру помещение. Кроме меня никого из сотрудников в здании театра нет.

6

Ольга должна была признать: этот странный человек – Алексей Берестов – водил машину великолепно. Да и «Руссо-Балт» был словно создан для скорости. Он выдавал теперь почти сто километров в час, но дороги были почти пусты, так что водитель успевал еще и разговаривать с Ольгой.

– Сказать по правде, я рад, что вы составили нам компанию. – Алексей Берестов с особенной лихостью вырулил на Большую Полянку. – И не хмыкайте вот так – насмешливо. – Он с иронической точностью скопировал её хмыканье. – Ваш совет и консультация могут мне понадобиться.

Он бросил на Ольгу быстрый взгляд и, должно быть, заметил на её лице смесь удивления и недоверчивого понимания – именно это она ощутила в тот момент.

– И какого рода консультация вам нужна? – спросила Ольга.

Они всё ещё мчались по Большой Полянке, и Алексей Берестов, не отводя глаз от дороги, процитировал:

– В землю! Вниз! В преисподнюю, о прародительница Ева! Вместо того, чтобы строить мост, стройте подземный город и бегите вниз! – Ему даже с текстом пьесы не понадобилось сверяться: память у него явно была отменная. – Так вот, я хотел спросить у вас, Ольга Андреевна… – Однако задать свой вопрос он не успел: умолк на полуслове.

Прямо над их головами возник ритмичный гул вертолетных лопастей, и многократно усиленный динамиками голос произнес:

– Водитель красного «Руссо-Балта», остановитесь и заглушите мотор!

– Ну и ну, – усмехнулся Алексей Берестов, – неужто это из-за того, что я превысил скорость?

Впрочем, он тут же затормозил у обочины – благо, на пустынной улице это не составило труда. И тотчас прямо перед ними – буквально в пяти-шести метрах от «Руссо-Балта» – на дорожное полотно опустился электрокоптер.

– Интересно, какого дьявола они устроили этот цирк? – В голосе Алексея Федоровича слышалось даже не раздражение – удивление. – Минут через десять мы сами бы доехали.

– Выходите из машины! – потребовал всё тот же мегафонный голос.

Алексей Берестов чуть помедлил, аккуратно складывая в папку исписанные наклонным почерком листы, а затем повернулся к Ольге.

– У вас еще есть возможность не встревать в эту историю, – сказал он. – Я объявлю, что привлекал вас как консультанта, и в ваших услугах больше нет необходимости. После этого вы сможете спокойно вернуться домой.

Ольга только усмехнулась одним уголком губ:

– Ну, вы ведь так и не отдали мне рукопись, – произнесла она. – И всё еще не дочитали пьесу. Стало быть, отдать вы её пока не сможете. Так что я остаюсь с вами.

И она, распахнув дверцу, первой покинула электрокар. А следом за ней из кабины вышел Берестов, к которому уже спешил мужчина в полицейской форме.

– Что-то случилось? – быстро спросил Алексей Федорович подошедшего к ним полковника: рослого мужчину лет сорока, с грубоватыми, хотя и не лишенными приятности чертами лица.

Тот лишь скривился и начал говорить, склонившись к самому уху Берестова-старшего.