Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

И на сей раз уже Максимка перебил его:

– Да, я знаю, что требуется. Я всё сделаю.

9

Макс нащупал в кармане своей куртки нужную ему вещь одновременно с тем, как увидел Настасью. Его невеста (Бывшая, бывшая, невеста…) стояла вместе с Сашкой Герасимовым в двух шагах от парапета Башни. И в десятке шагов от человека с плакатом. Человека, отнюдь не выглядевшего теперь, как Петр Петрович Зуев. Но ясно было, что для Сашки это не имеет ровным счётом никакого значения. Он жаждал увидеть, как тот понесет заслуженное наказание. Именно ради того, чтобы это увидеть, он и пришёл сюда. О роли своего интервью в предстоящих событиях он явно знать не знал.

– Настасья! – заорал Макс, нимало не заботясь, что привлекает к себе всеобщее внимание. – Уходи оттуда! Валите с крыши оба!..

Мария Рябова что-то спросила, поворачиваясь к Максу, но тот её слов не услышал. Он умел отсекать от себя все ненужные ему звуки. В своем кармане он уже отыскал то, что требовалось. И теперь, работая локтями и отдавливая ноги всем подряд, он сквозь толпу устремился к своей бывшей невесте и своему бывшему пациенту.

Эти двое, похоже, услышали его возглас. Но – то ли не придали ему значения, то ли им оказалось попросту некуда уходить. Со всех сторон на них напирали журналисты, которых безуспешно пытались вытеснить с крыши сотрудники ОСБ. И на них с противоположной стороны нажимали другие журналисты. Те, которые считали, что им страшно не повезло: они назодились слишком далеко от главного ньюсмейкера нынешней ночи.

Макса крыли последними словами все те, кого он грубо распихивал. Однако он всё-таки продвигался вперёд, хоть и гораздо медленнее, чем следовало. В левой руке он крепко сжимал предмет, на который возлагал все свои надежды, а в его правой по руке всё ещё оставалась включенная рация.

– Папа! – крикнул он, поднося её к губам. – Сколько на твоём таймере?

– Минута и десять секунд… – Голос отца донесся до него словно бы из дальнего далека: гомонящие люди вокруг почти полностью его перекрыли.

– Я понял! Конец связи! Мне нужны будут обе руки!

И с этими словами Максим Берестов отключил переговорное устройство. А потом опустил его во внутренний карман куртки, предварительно достав оттуда второй предмет, который требовался ему для исполнения его замысла.

10

Настасья видела, как к ним сквозь толпу пробирается Макс. А до этого она сумела уловить – больше по наитью, чем на слух, – что он велит им уходить с того места, где они стояли сейчас. И она потянула Сашку Герасимова за рукав.

– Надо убираться отсюда!

Однако с таким же успехом она могла бы потянуть за капитель мраморной колонны. Здоровенный амбал, в которого превратился вчерашний школьник, даже не пошевелился.

– Я никуда не уйду, – сказал он. – Не для того я столько ждал, чтобы теперь уходить. Ступай – иди одна. Вон – и твой женишок к нам уже спешит!

Настасье пришлось отвернуться от Сашки, чтобы посмотреть в ту сторону, куда тот указывал. И тотчас Настасья встретилась взглядом с Максом, который резко взмахнул левой рукой, в которой был зажат какой-то блестящий предмет. Наверняка снова призывал их: уходите! Но девушка только качнула головой и взглядом показала на Сашку, проартикулировала: Он не уйдет!

Макс что-то пробормотал, и Настасья могла бы поклясться: её жених нецензурно выругался. Однако это ни на мгновение не замедлило его продвижение вперёд. Так что не прошло и пяти секунд, как он протолкался к парапету. И очутился лицом к лицу с человеком, сжимавшим в руках нелепый плакат: бывшим директором зоопарка Зуевым.

– Что это он хочет сделать? – громко вопросил Сашка. – Спасти эту мразь?

И он, выдернув свой рукав из пальцев Настасьи, двинулся вдоль парапета к Максу, Зуева и нескольким людям в штатском, которые настойчиво пытались оттеснить Макса от "пикетчика". Один из них даже схватил Макса за плечо, но тот, мгновенно к нему повернувшись, что-то ему сказал – тихо и яростно. И хвататель мгновенно его плечо отпустил. А потом ещё и сделал большой шаг назад.

В следующий миг Настасья заметила, что к ним с Сашкой пробирается сквозь толпу ещё кое-кто: её мать, за которой по пятам, шаг в шаг, следовал господин Ф. Настасья удивилась тому, что они идут именно таким порядком. По её мнению, руководитель ОСБ должен был бы следовать первым. Но потом она заметила, как её мать что-то раз за разом повторяет, обращаясь к создающим для них препятствия людям. И те будто растекаются в разные стороны, освобождая им с господином Ф. дорогу.

– Маша! – крикнула Настасья. – Помоги Максу!

И та явно расслышала её слова, но в ответ лишь коротко качнула головой, словно бы говоря: я ничего не могу сделать.

И Настасья не стала терять время на то, чтобы снова к ней взывать – перевела взгляд на своего жениха.

За прошедшие несколько мгновений с Петром Петровичем Зуевым произошли перемены. Во-первых, с головы его был теперь сброшен капюшон. Наверняка Макс постарался. Голова обновленного Зуева оказалась начисто лишена растительности; то ли лысым был донор экстракта Берестова, который ввели бывшему директору зоопарка, то ли у Петра Петровича осталась эта черта после пребывания в ипостаси безликого. Во-вторых, Макс отвел в сторону плакат, который Зуев держал – но не отобрал его, не бросил на крышу. Вместо этого Настасьин жених просунул под этот плакат левую руку и проделывал там какие-то манипуляции, разглядеть которые Настасья не могла. Зуев при этом по-прежнему стоял неподвижно, и его открывшееся лицо отображало полнейшее равнодушие ко всему происходящему.

– Настасья! – услышала девушка голос своей матери. – Беги оттуда! Ради Бога, беги!

Голос Маши выражал абсолютное отчаяние. Но девушка даже не посмотрела туда, где находилась сейчас её мать. Будто зачарованная, Настасья наблюдала за тем, что проделывал Макс.

Он явно что-то закрепил на руке бывшего директора зоопарка, а потом вскинул свою правую руку, в которой сжимал маленькую вещицу, напоминавшую автомобильный брелок. И тут к нему протиснулся Сашка – крепко схватил Макса за запястье правой руки. А потом что-то спросил – слишком тихо, чтобы Настасья могла его слова разобрать. Но зато ответ Макса она прекрасно расслышала – тот выкрикнул зло и отрывисто:

– Двадцать секунд, самое большее!

И подбородком указал на что-то, находившееся на теле бывшего директора зоопарка.

Сашка разжал пальцы, и Макс тотчас же надавил на брелок – который оказался отнюдь не автомобильным. Раздался резкий, свистящий звук, от которого у Настасьи – хоть она совсем даже не рядом стояла – разом заныли все зубы. И одновременно с этим звуком до девушки долетел запах: вонь горелой плоти и жженой кости.

И тут лицо Зуева наконец-то утратило своё флегматическое выражение – на нем отобразилось неестественное, словно бы удивленное страдание. А потом бывший директор зоопарка завопил – пронзительно и протяжно, словно бы персонаж какого-нибудь старинного фильма ужасов, какие Настасья смотрела когда-то вместе со своим отцом, изображавшим её деда.

И одновременно с наивысшей нотой этого вопля рука Зуева отваливалась и бескровным обрубком упала на крышу. Вместе с плакатом и с каким-то устройством, которое на этой руке закрепили и прикрыли обычным листом ватмана для камуфляжа. Блестящий браслет отсек эту руку примерно на уровне середины предплечья – срезал начисто. "Лазерный скальпель", – прошептала Настасья. Только теперь до неё дошло, какие именно манипуляции произвел её жених: закрепил браслет-скальпель на руке бывшего директора зоопарка. Выше того устройства, которое на этой руке находилось. И снять которое, по-видимому, не представлялось возможным.

А в следующий момент Макс поднял отсеченную руку Зуева и с размаху метнул её в гигантский раструб вентиляционного продува. После чего две вещи произошли одновременно: раздался звук взрыва и стальная заслонка продува опустилась резко, словно нож гильотины.

Эпилог

Февраль – март 2087 года

1

Берестов Максим Алексеевич, реальный возраст которого приближался к тридцати пяти годам, хоть он и выглядел юношей, де-факто стал третьим президентом биоинженерной корпорации «Перерождение». Пусть даже де-юре и считался вторым. И уже полтора месяца, как он занимал кабинет на сорок четвёртом этаже головного офиса корпорации. Кабинет с панорамным окном, выходившим на Финский залив.

В марте погода в Санкт-Петербурге всегда стояла сырая, промозглая – это Макс помнил ещё со времён своего детства, проведенного в столице Евразийской конфедерации. И сейчас он наблюдал, как дождевые струи прямо-таки размазывало ветром по сверхпрочному, армированному оконному стеклу. Возникала полная иллюзия, будто дождевые капли падают вовсе не вниз. Некоторые из них перемещались во стеклу вбок, стремясь к боковым откосам огромного окна. А некоторые и вовсе выворачивали вверх – вопреки закону всемирного тяготения. И ползли, хоть и медленно, под ажурный козырек окна.

Из-за густых темно-серых туч, обложивших небо, рассвет в ту мартовскую пятницу словно бы и не наступил. И в кабинете Макса горел свет – из-за которого он почти не мог разглядеть панораму города, раскинувшегося внизу.

Зато в оконном стекле Макс видел сейчас свое собственное отражение. Темноволосый, темноглазый, с гладкой матовой кожей – он куда больше походил на героя какого-нибудь старинного сериала для подростков, а не на президента глобальной инновационной гиперконкурентной компании, от усилий которой зависели сегодня жизни чуть ли не всех, кто населял Евразийскую Конфедерацию. Да что там: от разработок «Перерождения» зависело благополучие половины Евразийского материка. И это еще – по меньшей мере. И первым лицом в такой компании почти наверняка должен был сделаться кто-то, имевший хотя бы солидный вид – не такой, как у её нынешнего президента. Так что Макс от оконных стекол отвернулся и громко произнес:

– Занавесить окно!

После чего шторы в его кабинете стали медленно, бесшумно сдвигаться – пряча от взгляда президента корпорации и его собственное отражение, и мокрые дорожки на стекле, оставленные обезумевшими дождевыми каплями. Когда Макс только-только занял этот кабинет, то решил: будет неплохо, если его отец оснастит тут всё приспособлениями умного дома.

«Наш с Дениской отец», – тут же поправил сам себя мысленно Макс. И воспоминание о погибшем брате вызвало у него болезненный спазм в горле. Так что даже пришлось откашляться. Он и сам не ожидал, что до такой степени будет по своему брату-врагу тосковать. А профессора (Фила – Филиппа Андреевича Рябова) так и не привыкнет видеть с Денискиным лицом.

Да, теперь с этим несусветным обманом было покончено. Филипп Андреевич Рябов подписал полное признание в присвоении чужой личности. Но, поскольку экстракция Дениса Молодцова была произведена уже после смерти, уголовное преследование Филу не грозило. Он всего лишь вынужден был покинуть пост президента "Перерождения". И ему надлежало возместить все денежные суммы, полученные им в качестве первого лица глобальной корпорации. Но – угрызений совести Макс после этого меньше ощущать не стал. Он не сумел – и не захотел – помешать Филиппу Рябову занять место Дениса. Поскольку понимал: такого случая начать внедрение технологии реградации в самые короткие сроки ему ни за что бы не представилось, если бы не содействие Филиппа Андреевича. И это являлось непреложной истиной – даже с учётом того, что его несостоявшийся тесть решил потом пойти на попятный.

Однако завершить ревизию своих прегрешений Максим Берестов не успел. Из коммутатора, стилизованного под прибор конца двадцатого века, послышался голос его секретарши Марины:

– Максим Алексеевич, 14.30! Вы помните об интервью? Корреспондентка Единого новостного канала уже здесь!

– Через две минуты можете её приглашать! – распорядился Макс.

А затем привстал с кресла и оправил на себе светло-серый двубортный пиджак, и заодно проверил узел галстука – не скособочен ли? Но – и костюм его, и галстук пребывали в идеальном порядке. Придраться корреспондентке было бы не к чему.

Он подумал: это словцо – корреспондентка – еще в середине нынешнего, двадцать первого века сочли бы просторечным. Однако с тех пор много словарей – лексиконов – отправили в макулатуру. А сейчас такие вот словечки, когда-то считавшиеся устаревшими, стали на каждом шагу употреблять на всей территории бывшей Российской империи. Модное веяние: неоархаизмы.

Телевизионная корреспондентка позвонила ему еще на прошлой неделе.

– ЕНК поручил мне взять интервью у нового президента корпорации "Перерождение", – начала она тот разговор, сразу же отметая все вопросы, которые – вдруг! – могли бы у него, президента "Перерождения", возникнуть.

Первым побуждением Макса было – отказаться, никакого интервью не давать. Но, раздосадованный на самого себя, Макс тогда ответил:

– Буду рад рассказать о новой эре корпорации зрителям ЕНК. Но у меня будет одно условие: не задавать мне вопросов о деятельности моего предшественника. Говорить о нем я не желаю.

«Как будто она не знает», – тут же съехидничал он мысленно над самим собой. Однако не удержался и прибавил – больше из-за смущения, охватившего его, едва он услышал голос этой самой корреспондентки:

– Намерения его наверняка были благими, но всем известно, куда именно вымощена дорога такими намерениями!

Собственный тон показался Максу ворчливым, даже брюзгливым. Как будто ему было не тридцать пять, а, скажем, восемьдесят пять лет. Однако корреспондентка ничего неприятного как будто и не заметила.

– Да, я знаю, куда, – сказала она просто. – Мне и справки наводить не нужно!

И на том их телефонная беседа завершилась.

Так что – о сегодняшнем интервью Макс, конечно же, помнил. Он вообще не имел привычки забывать о чем бы то ни было. «У тебя, Максимка, память как у слона», – частенько говаривала его бабушка по материнской линии, Вера Васильевна. Причем произносила она это далеко не всегда в позитивном контексте – дескать, есть вещи, о которых лучше было бы забыть.

– Кто старое помянет, – любила еще Вера Васильевна прибавлять, – тому глаз вон!

Но вот отец Макса – если он при таких разговорах присутствовал – неизменно парировал:

– А кто старое забудет – тому оба вон!..

Уж он-то всегда был на стороне своего мальчика. Вот только – чего бы он сам, Максим Алексеевич Берестов, не отдал, чтобы позабыть навсегда некоторые дни своей жизни! Да вот, хотя бы – то день, когда он согласился возглавить корпорацию "Перерождение".

2

После событий, случившихся в минувшее Рождество, Мария Рябова не отправилась ни в тюрьму, как ожидал Макс, ни в клинику для душевнобольных преступников – на что, быть может, рассчитывал Фил. Фактически она получила полную амнистию – как пострадавшая от недобровольной экстракции. Этого потребовали представлявшие самые разные правозащитные организации юристы, включая Ирму фон Берг.

Этой барышне всё оказалось нипочем. Макс знал со слов своего отца, что именно она застрелила полковника Хрусталева. Конечно, в свете всего случившегося никаких обвинений ей не предъявили – её действия квалифицировали как необходимую самооборону. Но и сама Ирма из-за того выстрела нимало не переживала. И благополучно сумела избежать модного диагноза ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство, хоть и оказалась захваченной в заложницы. И, невзирая на то, что угрожал ей тогда пистолетом именно сподвижник Марии Рябовой, Ирма не проявляла к Настасьиной матери ни малейшей неприязни.

Но все же – Макс никак не ожидал услышать от барышни фон Берг то, что она передала ему, когда в начале февраля заявилась без предупреждения в квартиру Берестовых на Большой Никитской.

– Марья Петровна Рябова находится сейчас в санатории "Перерождения", как тебе наверняка известно, – начала тогда Ирма.

И – да: Макс, конечно же, о местопребывании госпожи Рябовой знал. Причём находил довольно-таки ироничным тот факт, что его несостоявшуюся тещу поместили в тот самый подмосковный санаторий для реградантов, захват которого она сама же и организовала в первых числах января. В это же заведение благодаря Максу были также отправлены на реабилитацию Наташа Зуева и Сашка Герасимов. И Макс даже самому себе с неохотой признавался в том, что устроил он близкое соседство бывших одноклассников из своих собственных расчетов. В надежде на то, что Сашкина подростковая влюбленность в Наташу выльется во что-то взрослое и серьезное. Но Сашка на присутствие бывшей одноклассницы даже и внимания не обращал. И только спрашивал все время персонал санатория о Настасье Рябовой. Сашка явно влюбился в неё. И Максу отчего-то была неприятна эта мысль – невзирая на полный разрыв с бывшей невестой.

– Да, о Марье Петровне мне всё известно, – сказал он Ирме. – Как я понимаю, она решила нанять тебя, чтобы ты представляла её интересы?

– Верно. – Барышня кивнула. – Потому-то я и пришла к тебе, дружочек. Моя клиентка хочет, чтобы ты навестил её в подмосковном санатории. Прямо сегодня. Если хочешь, поедем вместе на моей машине – она припаркована прямо у твоего подъезда. И, кстати, за рулём – Алекс. Мы решили, что станем жить в Москве, когда поженимся. И наша свадьба – через месяц. Ты получишь приглашение, разумеется.

Это её бархатный голос с легчайшим немецким акцентом – он почти убаюкивал. И Максу пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить насмешливо и грубо:

– Чего хочет твоя клиентка – это уж точно не мои проблемы. Можешь передать госпоже Рябовой, – он осекся, поняв, что это прозвучало двусмысленно, и уточнил: —…передать Марье Петровне Рябовой от меня кукиш с маслом. Или как вы, немцы, говорите – Pustekuchen! – И для вящего эффекта он ещё и сложил пальцы правой руки в неприличную дулю.

Но, если он рассчитывал смутить барышню фон Берг, то напрасно. Та при его словах и не поморщилась.

– Моя клиентка, – сказала она, – предполагала, что ты не проявило энтузиазма. А потому просила тебе передать: встретиться с ней – в интересах твоей семьи. Она ни в коем случае не пытается угрожать твоему отцу, отнюдь нет. Но – в случае, если ты отклонишь её просьбу, она может случайно припомнить, кто именно вел машину, которая доставила вас всех в ту ночь к зданию ЕНК. Конечно, для тебя благополучие Ольги Андреевны Булгаковой может особой роли и не играть. Однако у Алексея Фёдоровича может быть иное мнение на сей счёт. Это не мои слова – я дословно цитирую мою клиентку.

Вот так и вышло, что в первую неделю февраля Максу довелось ещё раз побывать в Егорьевском уезде Московской губернии. Разумеется, поехал он туда на своей собственной машине. Но электрокар Ирмы, за рулём которого сидел бывший рижский полицейский Алекс, следовал по пятам. Как будто барышня фон Берг опасалась, что он, Максим Алексеевич Берестов, в последний момент передумает и повернет обратно.

Тот день выдался куда более вьюжистым и морозным, чем шестое января. И парковочная площадка перед санаторием была полупустой: всего шесть электрокаров, явно – принадлежавших персоналу – стояли на ней в ряд. Ни одного человека поблизости Макс не увидел. Из метели не появлялись ни тележурналисты, ни полицейские, ни, паче того, террористы. И только медноствольные сосны всё также величаво вздымали свои темно-зеленые головы чуть в стороне от санаторного корпуса – невозмутимые, словно викторианские аристократы.

В палату своей несостоявшейся тёщи Макс пошёл один. Слава Богу, у Ирмы хватило ума остаться в машине – не сопровождать его и в здании тоже, не раздражать ещё больше. Он и без того ощущал себя ввинченным сверх всякой меры. Причём даже не из-за того, что Мария Рябова побудила его приехать сюда при помощи плохо завуалированного шантажа.

Ирма не могла этого знать, но никаких угроз Марьи Петровны он, Макс, не боялся. Не имел оснований бояться. Существовала куда более веская причина, подтолкнувшая его совершить поездку в Егорьевский уезд. Чего бы там ни хотела от него Марья Петровна, сам-то он хотел одного: поговорить о Настасье. С которой он после событий в штаб-квартиру ЕНК и десятком слов не перемолвился. Она уехала тогда со своим отцом, не сказав Максу – куда. А при расставании только и спросила:

– Можно, Гастон пока побудет пока со мной?

И Макс, конечно же, сказал: "Можно". Хоть и понятия не имел, как он будет обходиться без своего ньюфа. Но – если бы потребовал немедленного возвращения их общего пса, могло бы возникнуть впечатление, что таким способом он, Макс, вознамерился наказать Настасью за то, что она его бросила. А создавать такое впечатление Макс не желал. Категорически. Ну, уж нет, дамы и господа, только не это. Наказывать Настасью ему было не за что. А если бы и было за что, он скорее согласился бы пройти новую трансмутация без наркоза, чем стал бы это делать.

Палата Марии Рябовой, куда Макса привела медсестра в коротеньком, идеально подогнанным по фигуре, белом халате, больше походила на номер-люкс в пятизвездочном отеле. И даже решётки на окнах – явно ручной ковки, с затейливыми завитками и пышными чугунными розами – не портили впечатления.

Марья Петровна сидела на мягком кожаном диване возле зарешеченного окна – лицом к двери, явно поджидая посетителя.

– Я очень рассчитывала, что вы придете, Максим Алексеевич, – произнесла она так, словно Макс наносил ей светский визит. – Прошу вас, присаживайтесь!

И жестом королевы она указала ему на кожаное кресло, стоявшее от её дивана чуть сбоку. Наверняка понимала: садиться с нею рядом на диван посетитель не захочет.

Но Макс не захотел садиться вовсе.

– Благодарю, я предпочту постоять. Не думаю, что наш разговор затянется. – Макс прикрыл за собой дверь, но отходить от неё далеко не стал.

Марья Петровна оглядела его с головы до ног. Свою куртку он оставил в гардеробе, и теперь на нем были только джинсы и свитер – вероятно, не самая подобающая одежда для визита к королеве. Она-то сама облачилась отнюдь не в больничный халат, а в английский костюм: – синий шерстяной жакет без воротника и юбку фасона «миди».

– Стойте, если вам угодно, – сказала Марья Петровна. – Тем более что разговор наш и вправду не должен выйти долгим. У меня, собственно, будет к вам одна-единственная просьба: стать преемником моего мужа Фила. Занять кресло президента «Перерождения», которое ему в связи с открывшимся обстоятельствами пришлось освободить.

Макс едва не расхохотался – гомерическим смехом. Да, он ожидал от своей несостоявшейся тёщи какой-нибудь нелепицы, однако всему же есть предел!

– А то что? – спросил он. – Вы найдёте способ очернить Ольгу Андреевну Булгакову, завлита Художественного театра, чтобы подгадить моему отцу? Или, быть может, представите, что они все действовали сообща: мой отец, Ольга Булгакова и герр Асс, которому они совместными усилиями придумали булгаковский псевдоним?

Марья Петровна его тираде только улыбнулась. И эта её улыбка – чуть хитроватая, почти ребяческая – мгновенно заставила Макса вспомнить о Настасье. Мимика людей не меняется при трансмутации: мать и дочь улыбались совершенно одинаково.

– Вы уж очень невысокого мнения обо мне, Максим Алексеевич. Вы бы еще предположили, что я стану на вас воздействовать силой внушения! А, впрочем, мы оба знаем: после неоднократных трансмутаций человек становится невосприимчив к внушению реградантов. Я никоим образом не угрожаю ни вашему отцу, ни его пассии. Однако подумайте вот о чем: очень ли сильно старался мой муж Фил сделать так, чтобы ваше совместное детище – технология реградации – получила повсеместное распространение?

Макс только поморщился – ничего не ответил. Да Марья Петровна его ответа и не ждала – продолжила себе говорить:

– Фил готов был разрушить и вашу жизнь, и жизнь нашей Настасьи, лишь бы только не дать этой технологии хода. Вы ведь уже в курсе, что это он вынудил Настасью с вами порвать? Дабы потом она выдвинула вам условие – что она возобновит вашу с ней помолвку, если вы признаете своё неполное авторство в технологии реградации? Представьте, сколько лет ушло бы на судебные тяжбы, когда вам пришлось бы доказывать, что без вашего участия технология Фила никогда не была бы доведена до практического применения? И сколько безликих погибло бы за это время – хотя их всех можно было бы спасти? Настасья – та всё это поняла очень быстро. Поэтому-то и не может теперь себе простить, что пошла на поводу у своего отца.

– Она ни в чем не виновата. – Макс, не осознавая сам, что делает, подошел к тому креслу, на которое давеча указывала ему Марья Петровна, и тяжело в него опустился.

– Я говорила ей об этом много раз, когда она меня навещала. Но что толку? Она считает – и не без оснований – что по вине её родителей технология реградации оказалась скомпрометированной. Да, да, я нисколько и с самой себя не снимаю вины за всё случившееся.

– Ну, тогда сделайте одолжение себе и мне: перестаньте ходить вокруг да около! Чего вы на самом деле от меня хотите?

– Да, собственно, того же, чего вы сами хотите, бесценный Максим Алексеевич! Вышло так, что наши с вами интересы полностью совпадают. И не нужно хмыкать и крутить головой! Сейчас вы сами поймете, что я права. Я обещаю дезавуировать заявления Александра Герасимова о силе внушения реградантов. И мне поверят, уж будьте благонадежны. Но и вы должны сделать кое-что: осуществить новую разработку. Создать препарат, который поможет реградантам преодолеть эмоциональную нестабильность – как это называет моя адвокатесса. И, чтобы синтезировать подобный препарат в кратчайшие сроки, вам понадобятся все ресурсы «Перерождения».

– А вы ни о чем не забыли, часом? Я – самый одиозный ученый, каких видел свет. Акционеры "Перерождения" рехнулись бы, если я попробовал возглавить корпорацию. Рыночная капитализация компаний вам не подвластна, если вы не в курсе.

– Ну, – проговорила Марья Петровна, поднимаясь с дивана и мимолетным движением оправляя на себе юбку, – эту проблему я намерена решить прямо сегодня. Ирма фон Берг дожидается меня сейчас в своей машине. И она заранее испросила разрешение у руководства санатория, чтобы я могла на полдня покинуть это замечательное заведение. Так что мы прямо сейчас совершим поездку.

3

Макс до такой степени погрузился в свои воспоминания, что даже слегка вздрогнул, когда дверь его кабинета распахнулась, и Марина пропустила внутрь корреспондентку. К удивлению Макса, девушка пришла одна – не в сопровождении телеоператоров, как он ожидал.

Он ощутил укол беспокойства – болезненный, как если бы ему вогнали иглу глубоко в ладонь. В ладонь правой руки – в которой он задержал на секунду или две руку девушки, протянутую для рукопожатия. Впрочем, рукопожатие всё равно показалось ему мимолетным. А корреспондентка уже угнездилась на стуле, стоявшем через стол от кресла Макса.

– А где же телеоператор? – спросил Макс – хотя ответ и так представлялся очевидным.

– Зачем он мне – этот оператор? – Девушка пожала плечами и поставила на стол Макса миниатюрную видеокамеру. – Я сама произведу запись. Надеюсь, возражений не будет?

И что, спрашивается, Макс должен был отвечать? Он родился не вчера и отлично понимал: если вам кажется, что с вами ведут какую-то игру, то – вам совсем даже не кажется. Однако – не спорить же ему было с новоиспеченной журналисткой? И он сказал:

– Разумеется, я не возражаю. Мы можем начинать? Или, быть может, я вначале всё-таки смогу получить список вопросов для ознакомления?

Собственно, список он просил у неё еще в прошлый раз, но тогда корреспондентка отговорилась. Сказала, что она избрала для себя журналистское кредо: заранее интервьюируемого с вопросами не знакомить. И сейчас девушка сделала вид, что даже и не слышала его вопроса. Это было совершенно в её духе. Она установила видеокамеру так, чтобы объектив смотрел на Макса, и спросила – явно для проформы:

– Итак, мы можем начинать?

При этих её словах Максу послышалась за дверью кабинета, в его приёмной, какая-то возня. Однако он особого значения ей не придал. Пусть Марина во всём разбирается – ему-то уж точно сейчас не до того.

– Да, не будем тянуть время, – кивнул он. – Какой будет первый вопрос? Полагаю, не о том, в каком возрасте я увлёкся генетикой?

Он попробовал улыбнуться, но представил, как его улыбка должна выглядеть сейчас со стороны – и тут же её погасил. Скроил серьёзную мину.

Корреспондентку, однако, его шутка явно позабавила. И на губах её возникла усмешка: лукавая, чуть ребяческая.

– О, нет. – Девушка включила видеокамеру. – Мой первый вопрос будет о другом. Каково это было – навсегда расстаться со своим инкогнито?

Макс размышлял не меньше минуты, прежде чем ответить.

Он подумал: если бы Мария Рябова не уничтожила его инкогнито так быстро и безвозвратно, решился бы он сам когда-нибудь на такой поступок? А главное тогда решился бы он сам, без давления извне, вернуться в корпорацию, покинутую много лет назад? И как приняли бы нового (старого) руководителя нынешние акционеры и прежние коллеги, когда б ни Марья Петровна?

Он вспомнил ту их февральскую поездку – когда они на двух разных электрокарах прибыли в московский офис "Перерождения". Где – сюрприз, сюрприз! – как раз проводил выездное заседание совет директоров корпорации. И Макс, злорадствуя мысленно, заявился на его заседание в джинсах и толстом свитере с высоким воротом.

То, что случилось потом, он, Максим Берестов, должен был бы предвидеть. Но вот, поди ж ты – не предвидел. А ведь он знал: большинство тех, кто заправлял делами в "Перерождении", успело уже пройти трансмутацию. И, поскольку выбор у этих людей был огромный, и финансы позволяли, они с самого начала выбрали для себя такие физические параметры, которые устраивали их полностью. Так что – в повторном перерождении никакой потребности у членов совета директоров не возникло.

– Я рада представить вам, – сказала им всем тогда Марья Петровна Рябова, – нового президента корпорации – Максима Алексеевича Берестова. Осталось только уладить формальности – сейчас вы все проголосуете за его кандидатуру.

И – уже три дня спустя Макс покинул квартиру своего отца на Большой Никитской. Перебрался в продуваемый ветрами Санкт-Петербург.

А теперь Макс ответил корреспондентке:

– Расстаться с инкогнито оказалось нетрудно – в свете того, что сейчас рядом с мной нет близких мне людей, которые могли бы пострадать из-за раскрытия моей истинной личности.

На миг девушка смешалась – или, возможно, Максу это просто померещилось. Но улыбка с её лица пропала – это точно. А за дверью своего кабинета Макс опять услышал звуки какой-то непонятной возник. И ещё – приглушенно прозвучал голос его секретарши, которая явно увещевала кого-то.

Корреспондентка между тем быстро совладал с собой, задала свой следующий вопрос: