Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

7 января 2087 года

1

Марья Петровна Рябова (Маша – для мужа, отца и для дочери) узнала о том, что её муж и дочь вошли в здание ЕНК таким же способом, каким об этом узнал Максим Берестов. То есть – увидела на телеэкране своего мужа Фила, который пережил две трансмутации, входящего рука об руку с Настасьей в помпезную башню: здание Единого новостного канала. Но – Марья Петровна смотрела на экран куда пристальнее, чем Макс. Мысли о необходимости побега не отвлекали её и не сбивали с толку, как доктора Берестова. А потому она сумела разглядеть важнейшую деталь, доктором не замеченную.

И, разглядев её, она впала в ослепляющую ярость. Марье Петровне будто черным дымом глаза застило. Ей даже пришлось зажмуриться на несколько секунд, чтобы этот дымный полог отбросить. А ведь после реградации состояние ярости стало для дочери профессора Королева отнюдь не чем-то диковинным! Собственно, в этом состоянии она пребывала с того самого момента, как вернулась к человеческому существованию – приобретя лицо своей бывшей соседки по дому, Карины.

Но поначалу, сразу после пресловутой реградации, Марья Петровна эту свою ярость весьма успешно прятала. И даже честно пыталась побороть её. «Ну, подумаешь – дело какое! – говорила она себе с мысленной усмешечкой. – Тебе всего лишь придется до конца дней смотреть на чужую физиономию в зеркале. Разве ж это повод, чтобы изображать из себя фурию?»

Однако она с самого начала понимала, что дурит голову самой себе. Вовсе не новое лицо приводило её в бешенство. И даже не тот факт, что лицо это и вполовину не было так красиво, как её собственное – прежнее, утраченное навсегда. Со своей новой внешностью она могла бы смириться, и даже без особого труда. С чем она смириться не могла, так это с тем, что из её жизни пропали – не много, не мало: девять лет. У неё украли годы, когда подрастала её Настасья – и эта кража приводила Марию Рябову в бешенство. Но всё же, всё же…

Не могла она врать самой себе: хуже всего была даже не сама эта потеря. Хуже всего было то, что она испытала в самом конце потерянных девяти лет. В те бесконечные недели, когда она, выйдя из комы, с непреложной ясностью осознала, что стала безликой. А главное – она мгновенно припомнила, как и при каких обстоятельствах произошла её недобровольная экстракция. И какую роль во всем произошедшем сыграли её отец и её муж Фил.

А теперь он, её муж – даже не бывший! – приволок в штаб-квартиру ЕНК Настасью. Приволок, словно собачонку – пристегнув её к себе наручниками. Их-то Марья Петровна и углядела на телеэкране. И еще – она увидела ту балтийскую барышню, Ирму фон Берг. Мария Рябова помнила её по прошлогодним процессам «Добрых пастырей». Как помнила и то, что Настасья говорила тогда: «Ирма – моя хорошая подруга». И эту Настасьину подругу какие-то амбалы тоже приволокли в штаб-квартиру медиа-гиганта.

Но черная пелена гнева и ярости, застлавшая Марье Петровне глаза, схлынула уже через минуту. А еще раньше, чем это произошло, Настасьина мать принялась торопливо шарить руками по столу, за которым она сидела. Ей было точно известно: с краю на столе лежит толстенный том ин-фолио. Сброшюрованный еще в эпоху, когда компьютеры считались почти что экзотикой. И содержавший в себе подробнейшие планы всех подземных коммуникаций Москвы.

2

Александр Герасимов понятия не имел о том, какие визитеры решили наведаться посреди ночи в штаб-квартиру ЕНК. Но сам он шел пешком по заносимым снегом улицам в том же направлении, в каком незадолго до этого проехал черный «Рено-Альянс». Вьюга швыряла ему в лицо пригоршни мелкого, как толченое стекло, снега. И ветер пробивал насквозь и зимнюю куртку с капюшоном, и вязаную шерстяную шапку, так что Сашке казалось: он шагает по ледяному городу в одной только фланелевой рубашке, поверх которой он даже джемпер надеть не догадался. Хотя – в оправдание себе он мог бы сказать: когда утром он одевался перед выходом из дому, то совсем не планировал шастать по Москве в метель. У него такого и в мыслях не было.

А сейчас мысли у него в голове отчаянно путались и как бы наползали одна на другую. После реградации подобное происходило с ним часто. Он думал одновременно и о своей бывшей однокласснице Наташке, и об её отце, и о своих собственных родителях, которые, похоже, так и не признали его полностью, и о единственном по-настоящему близком ему человеке – сестре Надежде.

Но – самая неотвязная мысль была о негодяе, который обманул его, Сашку, самым немыслимым образом: о Максиме Берестове. Сашка до сих пор не мог принять как данность, что тот доктор – молодой человек с добрыми карими глазами – и есть виновник глобальной катастрофы, из-за которой погиб весь Сашкин класс. Да что там – его класс! Из-за которой погибла чуть ли не половина человечества. Но сейчас он, Александр Герасимов, не мог, хоть убей, заставить себя ненавидеть того молодого доктора. Не складывался у него в мозгу образ монстра – ну, что тут будешь делать?

Так что Сашка почти что обрадовался, когда мысль о докторе Берестове перебила другая, вернувшаяся по кругу: мысль о Петре Ивановиче Зуеве, который диковинным образом сумел улизнуть чуть ли не из самого охраняемого спецучреждения Москвы. Вот уж его-то Сашка и вправду ненавидел. Тут ему не требовалось накручивать себя и подогревать эту ненависть в себе, как с Максимом Берестовым. Собственно, именно желание добиться для Зуева справедливого воздаяния и подтолкнула Сашку к тому, чтобы идти сейчас сквозь метель.

Впрочем, изначально-то он ехал на метро. До того момента, как стал замечать на себе полные ужаса и неприязни взгляды других пассажиров. Поначалу Сашка никак не мог уразуметь, в чем причина этого. А когда до него дошло, наконец, в чем было дело, его успело уже узнать слишком много народу. И то, что он поспешно из метро выбрался и пошел пешком, вполне могло стать запоздалой мерой, которая уже ровным счетом ничего не решала. Однако после реградации приступы мнительности у Сашки порой случались буквально на пустом месте, а сейчас – он это ощущал ясно – основания для беспокойства имелись вполне всамделишные, не надуманные.

И всё-таки, когда Сашка, шагая по улице, услышал вдруг позади себя возглас: «Эй, Седой! Тут люди поговорить с тобой хотят!», он не сразу сообразил, что обращаются именно к нему. Лишь когда раздалось: «Седой, я к тебе обращаюсь!», Сашку осенило: прежнего обладателя его внешности звали Сергеем Седовым! И его лицо знало невесть сколько народу – уж наверняка попытку ограбить склад «Перерождения» освещал не один только ЕНК!

Александр Герасимов оглянулся через плечо – не замедляя, впрочем, шага.

Его нагоняли двое мужиков. Возрастом они были примерно ровесниками Сергею Седову – и, стало быть, они были примерно вдвое старше, чем Сашка сейчас на самом деле. А если принимать во внимание, что пять лет своей жизни Сашка потерял – то и втрое старше. Их лица показались ему смутно знакомыми, хотя он никак не мог припомнить, где он видел этих людей прежде. И еще – Сашка был почему-то убежден, что их было не двое, а четверо.

Он ускорил шаг, убеждая себя, что при ночном освещении, даже – при праздничной иллюминации, он мог и обознаться. Про свою мнительность реграданта он хорошо помнил.

То, что он не обознался ни в малейшей степени, Сашка удостоверился, когда дорогу ему заступили еще двое крепких мужчин возрастом за тридцать. Их и вправду оказалось четверо. И Александр Герасимов вспомнил внезапно, откуда недобро лыбившиеся хари этой четверки ему знакомы.

3

Марья Петровна Рябова почти мгновенно раскрыла том ин-фолио именно на тех страницах, которые были ей нужны. Она и прежде изучала именно их – так что ей почти и не требовалось сверяться со старинными планами. Два месяца назад, когда Настасьина мать только разрабатывала свой нынешний комплот (она любила неоархаизмы), её эмиссару с удивительной легкостью удалось эти планы раздобыть. Том ин-фолио зарастал пылью в одном почти заброшенном библиотечном архиве. Да и кому, спрашивается, могли бы пригодиться столетней давности сведения о подземных коммуникациях Москвы?

Но – комплот Марии Рябовой как раз и был основан на том, чтобы захватить и использовать допотопную подземную инфраструктуру Первопрестольного града, которая еще сто лет назад считалась «законсервированной».

– Может быть, – осторожно осведомился эмиссар Марьи Петровны, когда узнал, что ему придется из архива выкрасть, – нам лучше поискать в Корпнете что-нибудь более актуальное?

Марья Петровна едва сдержала себя тогда, чтобы не вмазать умнику по физиономии. И не объяснить ему доходчиво, куда он может пойти со своими советами. После реградации приступы раздражительности накатывали на неё даже не ежедневно, а чуть ли не ежечасно. Но – услуги, которые оказывал «эмиссар», были для Марьи Петровны слишком уж ценны. И она сказала – почти без раздражения, вроде бы даже с иронией:

– Вы, сударь мой, поменьше умничайте – доверьтесь мне.

И он, этот её эмиссар, вынужден был признать впоследствии её, Марии Рябовой, правоту. Если бы они не знали наверняка, какие канализационные трубы остаются сухими уже более века, вряд ли они смогли бы перемещаться под городом с такой скоростью – и, можно даже сказать, с комфортом! Да, в старом коллекторе попахивало – но не более того. Разве это можно было сравнивать с чудовищной, вышибающей слезы из глаз, вонью, какую источали действующие системы канализации?

Вот в этом-то старом, пересохшем русле зловонных подземных рек Мария Рябова и устроила свой штаб – в который давеча её эмиссар и доставил Петра Ивановича Зуева. И где теперь сама она, склонившись над столом, в пятый или шестой раз старые планы проглядывала.

Благодаря этим планам она и её эмиссар и сумели прошлым вечером проникнуть в здание ЕНК. Где оставили – на крыше – своего временно обезличенного посланца с плакатом. Марья Петровна любила не только неоархаизмы – она еще и с юных лет питала склонность к театральным эффектам. И после реградации она этой склонности отнюдь не утратила. Так что она не поленилась: провела вначале недобровольную экстракцию для бывшего директора зоопарка, а потом устроила ему отложенную реградацию.

Последнее оказалось не так уж сложно сделать. Её настоящий отец, Петр Сергеевич Королев, экспериментировал когда-то с мозговыми экстрактами приматов, стремясь за счет дополнительных присадок замедлить процесс трансмутации. Но оказалось, что получить временной лаг между моментом введения экстракта в мозг реципиента и началом трансмутации – проще простого. Для этого достаточно было заморозить капсулу Берестова и держать её при температуре минус 18 градусов в течение суток. Широкого распространения этот лайфхак не получил – хотя профессор Королев даже опубликовал на эту тему статью в каком-то научном журнале. Но уж Марья-то Петровна об открытии своего отца прекрасно знала. Так что, исходя из целей своего комплота, она решила это открытие испытать на Зуеве. И, судя по репортажам телевизионщиков, пролонгированная реградация вполне удалась.

Как она и планировала, а появление безликого на крыше ЕНК отвлекло всеобщее внимание. Так что Мария Рябова и её помощник без препон покинули штаб-квартиру Единого новостного канала тем же путем, каким проникли туда.

А сейчас Марья Петровна проклинала себя за то, что не додумалась отыскать для себя укрытие – любое! – внутри здания-башни. И не дождалась там полной реализации своего комплота. Не сообразила даже оставить там своего эмиссара – дала ему другое задание. Как видно, реградация далеко не лучшим образом повлияла на её интеллект.

– Я идиотка! – Она с такой силой треснула кулаком по тому ин-фолио, что несколько калек с планами порвалось. – Я точно туда не успею! Только не под землей!. Да и поверху – не успею…

Она знала: выход у неё оставался только один. И ей срочно надо было позвонить – то есть, прямо сейчас покинуть свое подземное убежище, где мобильная связь – якобы не существующая – не работала.

4

Сашка закрутился на месте – заозирался. Но – ночная улица была пуста. Если не считать, конечно, самого Сашки и той четверки. Звать на помощь было некого. Хотя (Сашка сам удивился этой мысли) он и не стал бы никого звать, если б даже увидел поблизости припозднившихся прохожих.

Во-первых, вряд ли они стали бы помогать незнакомцу. Почти наверняка поспешили бы пройти мимо.

Во-вторых, Сашка не считал, что он вправе подвергать опасности людей, которые его даже не знают. И он понятия не имел, что задумали эти четверо, которые преследовали его – явно еще от станции метро.

Ну, и в-третьих (в-главных, как мысленно уточнил для себя Сашка): он больше не был ребенком, который, чуть что, готов кинуться за помощью к взрослым. По крайней мере, внешне – не был. Да и внутри него после реградации что-то необратимо переменилось. И порой ему хотелось… Даже не так: порой он прямо-таки жаждал…

– Эй, ты! – снова крикнули ему. – Не прикидывайся, что нас не помнишь! Мы-то уж точно тебя не забыли.

И Сашка был уверен: тот не врет. Эти люди – все четверо – выступали в качестве потерпевшей стороны на процессе по делу Седова Сергея Сергеевича, чью внешность Сашка носил сейчас на себе, словно накрепко прилипший к его телу костюм. Родственники всех четверых являлись наемными работниками корпорации «Перерождение», при нападении на склад которой Седов и был пойман с поличным – вместе со своими подельниками. И все четверо перерожденцев при том нападении погибли.

– Я – не он, – выговорил Сашка. – Вы и сами должны это понимать.

Однако собственный голос сыграл с ним недобрую шутку. После прогулки на ледяном ветру у Сашки буквально зуб на зуб не попадал. И даже для его собственного уха эти слова, произнесенные с жалкой дрожью, прозвучали фальшиво, как нота, извлеченная смычком из провисшей скрипичной струны.

Он успел еще прибавить:

– Вы же наверняка все были на его казни!.. – Выговорить политкорректное «на принудительной экстракции» Сашка со своими стучащими зубами не сумел бы.

И тут сзади на него обрушился чудовищной силы удар. Сашке показалось, что ему на голову вся упала занесенная снегом крыша соседнего пятиэтажного дома. Но бандитский череп снова не подкачал. Сашка упал на одно колено, и голову его наполнил адский гул, однако он даже не потерял сознания.

Он повернулся всем корпусом – посмотреть, кто именно напал на него. И едва успел увернуться от нового страшного удара: повалился набок, откатился в сторону. Его мощное, взрослое тело сделало это словно бы само – без всякой команды со стороны Сашки. А тот, кто хотел вторично ударить, сам не удержал равновесия. Его повело вперед, и он упал бы рядом Сашкой, если бы не выставил вперед предмет, который перед тем использовал как дубину.

Импровизированная дубина (один конец – тонкий, другой – утолщенный, как у бейсбольной биты) переломилась пополам при столкновении с тротуаром. И даже в своем полуобморочном состоянии Сашка испытал прилив удивления, когда понял, чем именно ударили его сзади: нападавший сжимал в руках обломок гигантской сосульки. Во времена Сашкиного детства такие срезали из-под московских крыш при помощи лазера. Но тогда их ледяные обломки сразу вывозили куда-то. А теперь, как видно, стали бросать прямо под стенами домов.

Всё это промелькнуло у Сашки в голове за доли секунды. Вот – он откатился в сторону, сумев избежать нового сокрушительного удара ледяной биты. А в следующий миг его уже саданул ножищей в незащищенный бок тот мужик, который давеча говорил, что его (в смысле – Сергея Седова) не забыли.

– Зря ты и твои дружки укокошили дворника на автостоянке «Перерождения», – выговорил он почти насмешливо. – Дворник-то был – мой дед!

И он снова взмахнул ногой – явно целя Сашке в висок.

Вот только – нанести удар он успел. В Сашкиной голове словно бы что-то перещелкнуло. И щелчка этого хватило. Да и немудрено: Сашка исподволь жаждал именно такого щелчка.

Он схватил обеими руками и рванул на себя ножищу в зимнем ботинке. Внук злосчастного дворника с размаху грянулся спиной на тротуар, затейливо выматерился и попытался вывернуться из Сашкиного захвата. И – да: Сашка его ногу выпустил. После чего с размаху двинул внуку дворника локтем в переносицу. Сашкина куртка отчасти смягчила удар – но всё равно послышался мерзкий хруст, а из носу нападавшего двумя густыми струями хлынула кровь.

Трое друзей, вместе с которыми внук дворника преследовал Сашку, при виде случившегося опешили – застыли на месте. И – бывший школьник Александр Герасимов вполне мог бы этот момент использовать, чтобы дать деру. Однако школьником-то он больше не был – и не только внешне.

Он резко, одним махом, вскочил на ноги – проигнорировав полыхнувшую в голове боль. А затем выхватил обломок ледяной биты у того мужика, который врезал ему по затылку. И ткнул его под дых этой битой-сосулькой – той частью, где находился слом.

Мужик охнул, согнулся, прижал к животу обе руки. А Сашка снова взмахнул тем же ледяным обломком – описал им горизонтальный полукруг, будто косой. Из двух мужиков, что застыли в поле Сашкиной видимости, один успел податься назад. Но зато другому острая ледышка вспорола куртку на груди. Мужик издал хриплый крик боли, а бионейлон, из которого куртка была пошита, окрасился в алый цвет.

Сашка тоже издал возглас – торжествующий. Но в этот самый момент внук дворника, о котором он успел позабыть, ударил его сзади подсечкой по ногам. И бывший школьник снова оказался на тротуаре, тут же получил новый сильнейший удар ногой по ребрам. И услыхал прямо над собой гнусавый голос:

– Зря ты, Седой, деда моего укокошил! Я ведь знаю: это он впустил тебя и твоих дружков в «Перерождение»! Но ты передавай ему от меня привет – скоро ты с ним увидишься!

Сашка попытался было встать. Но его мгновенно принялись лупить ногами уже с двух сторон – так что он успел только подтянуть колени к груди и закрыть сведенными предплечьями лицо. И еще – он успел пожалеть о том, что не сумел убить никого из этой четверки. Ясно было: сейчас в мерзлый тротуар его примутся втаптывать все четверо.

И тут возле тротуарного бордюра затормозил невесть откуда взявшийся ярко-красный «Руссо-Балт».

1

Филипп Рябов оглядывал с крыши штаб-квартиры ЕНК ночную Москву: сияющую огнями рождественской иллюминации, но почти лишенную какого-либо движения. Фил видел с высоты, что по улицам катят одинокие – словно странники в пустыне – электромобили, а пешеходов он и вовсе не мог углядеть. И только мельтешение снежинок в воздухе нарушало статичность картины – позволяло понять, что смотрит он не на фотоснимок, а на реальный город.

Фил изо всех сил старался не думать обо всем, что он делал в течение минувшего часа. Наверное, в прежней своей жизни – той, какая у него была до 2077 года – он рассмеялся бы в лицо тому, кто хотя бы намекнул ему, что он вообще способен на такое. Но – за минувшие десять лет много чего изменилось. Сам он – так изменился аж два раза! В первый раз – когда трансмутировал в своего тестя, профессора Королева. А вторично – менее года назад, когда превратился в президента всесильной корпорации «Перерождение», Дениса Молодцова.

– Так что же, Денис Михайлович, – обратился к нему один из двух охранников, которые стояли теперь справа и слева от него на завьюженной верхотуре, – может быть, нам всё-таки стоит запросить подкрепление?

– Зачем нам это? – Филипп Рябов изобразил усмешку. – У нас здесь и так сопровождающих – выше крыши.

И он был прав. Мало того, что на крышу с ними вместе поднялся господин Ф. с полудюжиной своих подчиненных и десятком полицейских, так здесь еще и толпилось теперь человек двадцать тележурналистов, операторов и технических работников ЕНК. Все они готовились транслировать событие, на освещение коего Единый новостной канал получил эксклюзивные права: показать всей Евразийской конфедерации обращение Дениса Молодцова. Обращение, в котором тот собирался не только от своего имени, но и от лица возглавляемого им «Перерождения» сообщить информацию, которая коснется всех без исключения. Не только граждан Конфедерации – всех, кто был потребителем продукции и технологий его корпорации на глобальном рынке.

Поразительно, но журналистская братия почти не обращала теперь внимание на того, кто появился на крыше первым – на мужчину с плакатом, хотя совсем недавно все телеобъективы смотрели именно на него.

Бывший безликий – у которого теперь лицо имелось! – по-прежнему держал в руках свой плакат, надпись на котором гласила: «Во всем повинен отец. Покарайте его!» По-над крышей гулял ветер, швырял человеку с плакатом пригоршни мелкого снега в его новообретенное лицо. Однако тот и бровью не вел – в буквальном смысле. Черты его словно были вырезаны из дерева, как и его широко раскинутые руки, из которых ветер пытался, однако никак не мог выдернуть странный плакат.

Сотрудники ОСБ тоже пытались разжать пальцы бывшему безликому – чтобы отобрать плакат. И тоже – неуспешно. Медленный трансмутант намертво вцепился в развернутый лист биопластика, на котором надпись была начертана. Держался за него даже не как утопающий за соломинку – как скупец за последнюю золотую монету.

Впрочем, насчет одеревенелости мышц и черт человека с плакатом Филипп Рябов никаких иллюзий не питал. Понимал, что вовсе не стоицизм заставляет реграданта сохранять каменное выражение лица. Причина была куда проще: сразу после реградации бывшие безликие с очень большим трудом могли владеть своим лицевыми мышцами. Да и всем своим телом – тоже. Так что – тот (та), кто поместил плакатчика на крышу, всё рассчитал верно. Этот плакатчик не сумел бы сдвинуться с места в ближайшие час или два. А большего его хозяевам и не требовалось.

Впрочем, Фил понимал, что обманывает себя: не хозяин имелся у этого человека, а хозяйка. Причем он, Филипп Рябов, отлично знал, кто она такая.

– Всё должно было быть не так, – пробормотал Фил – так тихо, что даже и сам себя не услышал. – Да и сейчас еще не поздно всё исправить…

И как бы он этого хотел! Как хотел бы развернуться сейчас и уйти отсюда. Спуститься на лифте в импровизированный кризисный центп, где он оставил Настасью и её подругу Ирму. Упросить их обеих простить его. Сказать: бес попутал.

Но – эта его последняя мысль у самого Фила вызвала недобрую усмешку. Да, бес и впрямь попутал его. Однако не сегодня – гораздо раньше. И сейчас он не имеет права отступить именно потому, что обязан спасти то, что еще подлежит спасению.

Обязан – хотя бы попытаться это сделать.

– Как думаете, тот отец, которого призывают покарать – это вы или я? – Голос прозвучал прямо за спиной у Фила, и от неожиданности тот едва не подпрыгнул на месте.

Он обернулся: позади него стоял – и тоже усмехался – Алексей Федорович Берестов. Бывший байкер Ньютон.

– Извините, Денис Михайлович! – Один из охранников Фила шагнул вперед. – Мы не подпустили бы его к вам, но ведь он – с сопровождающими! – Охранник кивнул на маленький отряд, который возглавлял юноша, на вид – не старше двадцати лет.

И Фил подумал: еще полтора десятилетия назад никто не поверил бы, что такое возможно. А сейчас – вот-вот люди с внешностью школьников начнут становиться министрами.

– Всё в порядке! – Фил кивнул охраннику. – А сейчас – оставьте нас!

И оба его секьюрити мгновенно отступили в сторону. Хотя, конечно, даже иллюзии уединения это не создавало: на продуваемой зимним ветром крыше было сейчас так многолюдно, словно здесь готовились к какому-нибудь рок-фестивалю. Которые, впрочем, не проводились нигде уже лет пять – самое меньшее.

– Я думаю, – обратился Фил к Алексею Берестову – отвечая на его вопрос, – это и вы, и я, и господин Зуев – отец Натальи Зуевой.

– Собирательный образ? – Ньютон снова усмехнулся.

– Да нет! – Фил качнул головой. – Я практически уверен: этот, с плакатом – господин Зуев и есть. Но, конечно, не он сам себя призывает покарать. Этим лозунгом его кое-кто снабдил…

– Ваша жена?

Фил вздрогнул вторично – а потом так и впился в Алексея Берестова взглядом.

– Вы догадались или как-то узнали об этом?

– Понял – сложил два и два. А еще я понял: ваше заявление будет касаться хорошо известной вам дамы: Марьи Петровны Рябовой. Так вот, я пришел, чтобы вас попросить: не надо ничего такого заявлять. По крайней мере – прямо сейчас.

2

Настасья и Ирма сидели вдвоем на короткой банкетке – рядышком, бок о бок. Настасьин отец отстегнул наручники, которыми давеча приковал к себе дочь, а его амбалы-охранники больше не удерживали барышню фон Берг. Но что в этом было проку? Бежать у них обеих не существовало ни малейшей возможности. И не только потому, что здесь, в штаб-квартире Единого новостного канала, их окружали со всех сторон люди в полицейской форме и мужчины в штатском, у каждого из которых будто на лбу была напечатана аббревиатура ОСБ. Нет, этим людям была совершенно не интересна судьба двух девушек, сидевших возле стены на банкетке.

Ну, то есть – поглядывали-то они на них с большим интересом! Настасья не раз и не два ловила на себе любопытствующие и восхищенные взгляды. После того, как бывший Настасьин жених, Максим Берестов, сделал свое гениальное открытие, увидеть красивые лица воочию – не на телеэкране, не на постере и не на обложке журнала – стало почти что невозможно. Обладатели (а паче того – обладательницы) таких вот лиц предпочитали без крайней необходимости свои жилища не покидать. И немудрено, что они с Ирмой произвели здесь чуть ли не фурор.

Но – как на пленниц или на потенциальных преступниц на них с Ирмой тут не глядел никто. Вздумай они вскочить со своих мест и пуститься бежать к лифтам – эти люди в форме и в штатском вряд ли стали бы им препятствовать. А Настасьин отец и его охранники еще четверть часа назад покинули это помещение, выделенное руководством ЕНК под временный кризисный центр. Они тоже отлично понимали: сбежать девушки не смогут. Куда им было бежать? Если Настасьин отец не соврал – а уж в таком-то он врать не стал бы! – на ночных улицах вот-вот должен был разверзнуться ад. Ну, разве что – её отец всё-таки сумеет это остановить.

Однако особенно рассчитывать на благоприятный исход приходилось – с учетом того, какие отчаянные шаги Филипп Рябов уже предпринял. И как мало толку они дали.

– Патовая ситуация, – сказала Ирма – она словно бы прочитала Настасьины мысли.

– Это точно! – Ответила ей вовсе не Настасья: ей ответил невесть как очутившийся рядом с их банкеткой мужчина в форме полицейского полковника; запястья его стягивали пластиковые наручники. – Лучше и не скажешь, фройляйн фон Берг.

– Мы с вами знакомы? – Ирма глянула на него с крайней неприязнью; она, впрочем, глядела с неприязнью почти на всех – после того, как и с Настасьей приволокли полчаса назад сюда, в штаб-квартиру ЕНК. – Я что-то не припомню, чтобы нас друг другу представляли.

Настасья подумала: зря она втянула Ирму в эту историю. Не стоило ей звонить – просить о помощи. У Ирмы была своя жизнь – там, в Риге, где был её жених Алекс, и где только-только начинала раскручиваться открытая Ирмой юридическая фирма. А она, Настасья, решила воспользоваться тем, что её подруга приехала в Москву: присватала ей это дельце, к которому Ирма в действительности никакого отношения не имела.

– Разрешите отрекомендоваться! – Мужчину в наручниках отповедь Ирмы ничуть не смутила: он сделал еще один шаг вперед и только что не щелкнул каблуками форменных ботинок. – Полковник Хрусталев! Арестованный полковник – как вы можете заметить! – И он простер к ним с Ирмой свои скованные руки – словно подаяния просил.

– Что-то вы больно свободно передвигаетесь тут! Немного странно для арестанта, вы не находите? – Теперь уже в разговор вступила Настасья.

– Так ведь и вы, – он подбородком указал на Настасью и на Ирму, – тоже не вполне свободны – не в обиду вам будь сказано. Однако я не вижу, чтобы кто-то вас особенно сторожил. Полагаю, мы всё знаем – почему так. Меня лишь удивляет, почему вас-то, глубокоуважаемая Настасья Филипповна, никто не привлек к разрешению этого кризиса? Как по мне, если уж кто и мог бы весь этот бардак исправить, так это – именно вы.

3

Марья Петровна Рябова не была лично знакома с Ольгой Булгаковой. Да что уж там: она даже и не подозревала о её существовании вплоть до той рождественской ночи. Однако Настасья сообщила своей матери – на всякий случай – номер того телефона, который имелся в её красном «Руссо-Балте». Том самом, который ей подарил её жених Макс. И – Марья Петровна набрала этот номер, не чень-то и рассчитывая, что кто-то ей ответит.

Каково же было её удивление, когда в трубке она услышала незнакомый женский голос – не принадлежавший ни Настасье, ни даже её подруге Ирме фон Берг! Однако – выбирать не приходилось. Настасьина мать должна была срочно попасть в штаб-квартиру ЕНК – иначе катастрофы было не избежать. Так что – Марья Петровна поведала незнакомке полную правду о том, что должно было произойти. И незнакомка, назвавшаяся Ольгой Сергеевной, заставила Настасьину мать удивиться вторично.

– Хорошо, – сказала она, – я вас отвезу. – А потом прибавила: – Всё равно мне нужно именно туда.

Дороги ночью были почти пустынными, так что Ольга Булгакова, завлит Художественного театра, сумела забрать Марью Петровну от дверей её убежища даже быстрее, чем та рассчитывала. И Настасьина мать подумала: они успеют вовремя. Обязаны успеть.

По крайней мере, так она думала до тех пор, пока в их поездке не произошла непредвиденная заминка.

Впрочем, произошло это из-за самой Марьи Петровны. Именно она увидела человека на тротуаре, которого четверо негодяев, разбившись на пары, попеременно лупили по ребрам ножищами в тяжеленных ботинках. Ольга – та смотрела только на дорогу. И цепко сжимала руль, держа руки на два часа и на десять часов. Только малоопытные водители делают так. И Настасьина мать, быть может, предпочла бы сесть за руль сама – если бы знала Москву хоть чуточку лучше.

– Притормозите! – бросила Мария Рябова.

Ольга Андреевна кинула на неё удивленный взгляд, но потом и сама заметила, что происходит снаружи. И остановила «Руссо-Балт», едва не наехав на бордюр передним и задним правыми колесами. А Марья Петровна выскочила из машины – почти с радостью ощущая, как её накрывает очередная волна ярости. В прежней своей жизни – до трансмутации, до реградации, – она даже не предполагала, что ярость бывает настолько похожа на эйфорию. И теперь дело было отнюдь не в ощущении подлой несправедливости происходящего: четверо избивали одного, да еще – лежащего на земле. Для ярости Марьи Петровне требовалась не причина, а просто повод.