Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Макс даже не стал у неё спрашивать, почему вместо Москвы она не отправилась в Санкт-Петербург. С Питером-то всё было ясно: корпорация «Перерождение», во многом – стараниями самого Макса, провела там тотальную кампанию по пропаганде реградации. И уж там-то не нашлось бы сомневающихся, которые стали бы против этой технологии выступать. Москва же – это было иное дело. Москвичи почти гордились своим консерватизмом, и уж точно – гордились тем, что были привержены ценностям и традициям прошлого. А реградация – это, как ни крути, было новый удар по этим ценностям и традициям. Пусть даже предпринимался он во спасение – для тех, кого еще возможно было спасти.

Так что проводить в Москве агитацию – вербовать сторонников очередной инновации «Перерождения» – было бы не только бессмысленно, но даже и вредно. Принесло бы обратный эффект: москвичи все как один выступили бы против. И – после макиавеллистской выходки (профессора) добрых пастырей самому Максу было небезопасно оставаться в Москве и дальше. Как только соседи по дому поймут, что сын Алексея Берестова живет себе, поживает в квартире своего отца, спокойной жизни у него не будет – ни одной минуты. Но – он всё-таки задал Ирме вопрос:

– И что наш Первопрестольный град – оценила ты общественное мнение?

Вместо ответа Ирма быстро огляделась по сторонам – бросила два коротких взгляда вправо и влево. И сказала Максу – полушепотом, но с улыбкой, призванной изображать безмятежность:

– Давай-ка, дружочек, пойдем в мою машину – там и поговорим. Если мы тут будем стоять столбами – тебя кто-нибудь непременно опознает. Минуты через две. Хорошо – если через три.

3

Ирма фон Берг припарковала свой электрокар на некотором отдалении от полицейского оцепления – там, где во дворе санатория росла огромная ель, которую персонал сплошь увешал рождественскими игрушками. Даже гирлянду на её ветки нацепили, так что она подмигивала сейчас многоцветными огоньками – хоть был еще день. По всей видимости, её так и не отключили с ночи – просто некому оказалось это сделать. И Макс подумал: «Захват случился раньше, чем все думают. Просто те, кто всё это проделал, не сразу оповестили власти – выжидали». Он даже предполагать не хотел, с чем это их выжидание было связано – с тем, что они хотели дождаться бегства Зуева? Или – (профессор) кто-то дал им отмашку, едва только Настасья покинула Москву?

– Ты видел большой автобус на парковке? – спросила Ирма, едва только Макс уселся рядом с ней на переднее сиденье и захлопнул правую дверцу электрокара. – Догадываешься, кто в нем?

– Да что уж тут гадать. – Макс опять искривил губы – красивые, пухлые губы Ивара Озолса – в сардонической ухмылке. – Там – группа захвата. Когда-то была такая аббревиатура – СОБР. Вот это он самый и есть: специальный отряд быстрого реагирования. Ждет команды начинать штурм.

– Вот и я так думаю, – с непонятной раздумчивостью кивнула Ирма. – А насчет общественного мнения – можешь особо не волноваться, дружочек. Тебя и бэбиньку москвичи станут превозносить как героев, если ты спасешь людей из этого «санатория» ценой отказа от очередной технологии инфернального толка.

Бэбинькой она привыкла именовать Настасью – хоть в глаза больше и не называла её так. И Макс искривил губы еще сильнее.

– На Настасье всё это уж точно не отразится, – сказал он и, увидев, как изумленно взметнулись брови Ирмы, прибавил: – Я потом тебе всё расскажу, сейчас времени нет. Мне, вероятно, и вправду очень скоро придется выйти к журналистам и полиции – как только прибудет мой референт. Только я ума не приложу, что стану говорить.

– А вот с этим я могла бы тебе помочь, – сказала Ирма, и прежнее раздумчивое выражение вернулось на её лицо. – Если, конечно, ты посвятишь меня во все детали произошедшего.

И она в двух словах обрисовала Максу, в чем именно её помощь могла бы состоять. А пока она говорила, уже брови самого Макса ползли вверх – он просто не мог ничего с собой поделать. Когда Ирма договорила, он молчал, наверное, целую минуту – переваривал услышанное. Но потом принял решение.

– Хорошо, – сказал он, – вот тебе некоторые детали. Сегодня в особой клинике сорвалась принудительная экстракция одного из самых одиозных преступников в истории Москвы – Петра Зуева. Да-да, того самого – бывшего директора зоопарка. Сейчас никто не знает, где Зуев находится – хоть на ноги подняли, я полагаю, всех представителей органов правопорядка, которого не задействовали здесь. – Он кивком указал за окно машины. – Но главное: перед самым своим бегством – если это, конечно, и вправду было бегство – Зуев сообщил кое-что. Уж не знаю, что именно развязало ему язык. Но – он выступил оракулом, если уместно так выразиться.

– Неужели он… – Голубые глаза Ирмы, – яркие, как васильки на ржаном поле, – широко распахнулись.

– Да, – кивнул Макс, – ты правильно поняла. Он откуда-то знал заранее про весь этот бардак – который сейчас тут творится. Зуев сказал перед самым своим исчезновением: «Сегодня все позабудут и про меня, и про то, что я сотворил пять лет назад. Есть место под Москвой, о котором сегодня станут говорить во всех новостях. Там сейчас находятся возвращенные зомби. Реградация вернула им лица, только до конца починить их не смогла. А те, кто эту штуку – реградацию – придумал, знали, что так будет. Им теперь и отвечать за всё». Это, конечно, не стенограмма его речи, но я уверен: общий смысл мне передали точно.

6 января 2087 года

1

Петр Иванович Зуев, бывший директор московского зоопарка на Красной Пресне, никогда не грезил о славе Мишеля Нострадамуса. Да и ни о какой славе он не грезил, что уж там говорить. Деньги – вот что всегда интересовало его. Ну и еще, пожалуй, возможность закрутить интрижку с кем-то, кто был помоложе и посимпатичнее его опостылевшей жены. На этих двух своих слабостях он, собственно, и погорел. Раскаивался ли Петр Иванович в том, что сделал тогда, в октябре 2081-го? Он сам себе не задавал такого вопроса. На судебном слушании обвинитель об этом его спрашивал, и Петр Иванович, конечно, истово поклялся ему: о, да, раскаяние прямо-таки сжигает его изнутри. Ведь он до исступления хотел жить, и поклялся бы в чем угодно, если бы это дало ему крохотный шанс на спасение. Но – в действительности ему было всё равно.

Эти дети, одноклассники его Наташи – он никогда не думал о них как о людях, равных себе. Вообще – не думал о них, как о людях. Должно быть, многолетняя привычка работать с представителями фауны так сказалась на нем: для него теперь люди перестали отличаться от любых теплокровных животных. Или, быть может, прав был школьный психолог, который когда-то, много лет назад, без обиняков поставил десятилетнему Пете Зуеву диагноз: полное отсутствие эмпатии. Он даже, возможно, указал бы и что-то похуже: назвал бы своего юного пациента социопатом, к примеру. Написал был в его медицинской карте: диссоциальное расстройство личности. Но не решился, должно быть, на такое определение. Всё-таки школа платила ему за то, чтобы он помогал детям решать их психологические проблемы, а не припечатывал бы их всякими неприятными дефинициями.

И теперь Петру Ивановичу оставалось только гадать: а что было бы, если бы с психологами плотно пообщалась в школе его дочь Наташа? Узрели бы в ней мозгоправы признаки тяжелой наследственности? Ответ на это был: скорее всего – да. Ибо чем еще, кроме такой наследственности, можно было объяснить то, что его дочь сотворила сегодня – шестого января 2087 года, в канун Православного Рождества? А еще – объяснить, почему она накануне, посетив своего отца перед его не-казнью, выложила ему всё то, что он потом пытался передать своим не-палачам – в пустой надежде получить от них снисхождение?

Да, это она, его дочь, прознала откуда-то об акции, которая готовилась в хорошо знакомом Петру Ивановичу месте: санатории, находившемся под патронажем корпорации «Перерождение». Впрочем, знаком он был с ним лишь в чисто поверхностном смысле: много раз проезжал на электрокаре мимо его ограды, когда ехал из дому или домой. И с любопытством глядел сквозь кованые прутья высоченной ограды на обширный двор, почти всегда пустовавший. Лишь изредка по нему проходили люди, но по их деловитой, размашиистой походке можно было сделать вывод: это – работники странного заведения, а не его обитатели.

А вчера бывший директор зоопарка так и не понял, для чего Наташа сказала ему:

– Санаторий захватят шестого числа – и все будут думать, что это дело рук «добрых пастырей». Ну, ты знаешь, кто они такие. Хотя – может, кое-кто из пастырей там и вправду будет, тут ни за что поручиться нельзя. И вот, вообрази себе: Максиму Берестову придется либо во всеуслышание заявить, что «Перерождение» не станет внедрять технологию реградации, либо…

Впрочем, сам Петр Иванович при этих словах дочери тут же подумал: «Да ладно, какое-то там либо-либо! Есть еще и третий путь!.. И Берестов будет просто дураком, если по нему не пойдет»

2

Однако теперь Петру Ивановичу было отнюдь не до воспоминаний о беседах с дочерью. Наташка и прежде удивляла его – что правда, то правда! Да и не его одного, надо полагать. И всё же – то, что она сотворила сегодня, его разум отказывался воспринимать.

Должно быть, каким-то образом его дочь получила доступ к тем денежным средствам своего отца, о которых следствие ничего не знало. И не конфисковало их. Все эти следователи решили, должно быть, что бывший директор зоопарка просто профукал кругленькую сумму за минувшие пять лет. А вот Наташа – та знала, каким прижимистым был всегда её отец. Как он трясся над деньгами. И – явно сумела раздобыть пароль к секретному счету Петра Ивановича, открытому в банке одной из оффшорных зон. Только этим Зуев и мог объяснить всё произошедшее – а иначе откуда его юная дочь раздобыла бы столько средств, чтобы подкупить восемь человек сотрудников той клиники?

Когда сегодня в клинике погас свет, они с такой молниеносной быстротой выволокли его из комнаты для экзекуций, что Зуев и пикнуть не успел. А потом на такой же бешеной скорости его протащили по лестнице вниз – в подземный гараж. И только там Петр Иванович уразумел: то, что произошло с ним – это никакое не чудесное спасение, как он решил в первый миг. Даже близко – нет. Думать так – было всё равно, что принять фургон с затемненными окнами, куда его затолкали, за представительский лимузин.

И вот теперь бывший директор зоопарка не мог даже пошевелиться. А в голове его навязчиво крутилась лишь одна мысль: «А ведь мы вместе с Наташкой смотрели тогда тот старый фильм… Раза три или четыре смотрели – она прямо-таки балдела от него… Вот и решила – воплотить всё в реальность».

Фильм, о котором Петр Иванович вспоминал – это была голливудская картина столетней давности: «Молчание ягнят». И неважно, что его воплощение состоялось не где-нибудь на американском Среднем Западе, а в Москве конца двадцать первого века – посреди предрождественской суеты, среди праздничной многоцветной иллюминации, которую даже окна фургона почти не делали менее яркой. Бывший директор зоопарка играл в этом воплощении совершенно конкретную роль, но внутренне ощущал себя так, как если бы стал совсем другим персонажем блокбастера – одним из тех, кто попался в лапы Баффало Биллу. И неважно, что тот маньяк охотился исключительно на женщин. Дикий страх окатывал Петра Ивановича, словно лавина из мельчайших иголок. Ему казалось – каждая частичка его естества содрогается при мысли о том, что уготовила ему дочь.

Однако физическая усталость и душевная растерзанность всё же брали свое. И даже в той адски неудобной позиции, в какой он находился, Петр Иванович ухитрялся несколько раз задремывать. А тряский фургон, в котором его везли, только способствовал этому – укачивал его. Он то засыпал, едва успев смежить веки, то просыпался – и начинал косить глазами в сторону тонированного окошка фургона – повернуть голову в ту сторону он при всем желании не мог. Но окончательно разбудил его какой-то непонятный звук: металлический, протяжный и крайне неприятный. Когда Зуев его услышал, фургон уже не ехал – стоял на месте. То ли прибыл в пункт назначения, то ли водитель дожидался чего-то или кого-то.

Петру Ивановичу показалось, что кто-то медленно поворачивает ворот, на ржавой цепи вытягивая из колодца полное ведро воды. Зуеву такой звук был хорошо знаком, поскольку во дворе своего дома в Егорьевском уезде он, экзотики ради, такой колодец сохранил. И даже не стал его реставрировать – чтобы не пострадала аутентичность объекта. Однако никаких колодцев рядом с фургоном, уж конечно, не было – откуда им было бы взяться в Москве?

Между тем звук не утихал, и от него у Петра Ивановича начали ныть все зубы. Снова скосив глаза, он попытался что-нибудь разглядеть за окошком. Но понял только, что скрипит и визжит нечто, находящееся вблизи от фургона – метрах в трех-четырех справа от него. И Зуев всё еще гадал, чем отвратительный звук является, когда скрип внезапно оборвался. И почти тотчас раздался резкий свист, а за ним – громкий хлопок.

Воображение Петра Ивановича, до этого рисовавшее ему ворот колодца, тут же предложило свою трактовку: этот ворот упустили, так что полное ведро, разматывая цепь, ринулось вниз и тяжело, словно его наполняли камни, плюхнулось в воду.

Впрочем, все эти образы мгновенно перестали волновать бывшего директора зоопарка. Слишком уж напугало его то, что он увидел. Петр Иванович дернулся всем телом и попытался просунуть голову между прутьев клетки-забрала, которую на него надели. Но сделать это ему, конечно же, не удалось; он только лоб себе поцарапал.

Зрелище, представшее его взору в сумерках, было мутноватым: света внутри фургона никто не включал. Но и при таком освещении бывший директор зоопарка увидел достаточно. Никакого ведра никто, конечно же, в колодец не ронял – это открылась, откатившись вбок, дверца фургона. А потом её резко захлопнули.

Струи прохладного воздуха, которые проникли в салон фургона вместе с вошедшим человеком, несли с собой запахи сырости, плесени, застарелой гнили и – машинного масла. Последний аромат был самым слабым, однако отчетливо выделялся из общего «букета». Зуеву показалось даже, что он улавливает также и другой запах: тот, каким веет от ржавого металла, этим самым маслом обильно политого. И почему-то именно это обстоятельство более всего Петра Ивановича ужаснуло. Но более всего ужаснуло другое – то, кем был возникший в салоне человек.

Да, человек – это всегда по умолчанию мужчина. Но визави Петра Ивановича – даже бесформенный рабочий комбинезон этого не скрывал! – был молодой женщиной. Черноволосой, с высокими скулами, не слишком привлекательной – но и отнюдь не дурнушкой. И эти запахи, от которых свербело в носу и в горле – не должна она была их источать. Если только – не занималась прямо перед этим какой-то работой, которая оказалась для неё важнее заботы о собственной чистоте. Работой, из-за которой ей было плевать, что подумает он, Зуев, о мерзкой вони, которую она принесла с собой.

Петр Иванович принялся изо всех сил дергаться внутри того приспособления, куда его поместили, сам толком не зная, чего именно он рассчитывает добиться. Уж точно – освободиться он бы при всем желании не сумел. Железный каркас с ремнями, внутрь которого Петр Иванович попал благодаря родной дочери, являл собой практически стопроцентную копию устройства, в котором обычно удерживали Ганнибала Лектера в памятном отцу и дочери кинофильме.

3

Дамочка, от которой воняло машинным маслом, подошла к стоячей кровати-клетке, к которой пристегнули Зуева, остановилась и приблизила лицо к пленнику. Улыбка, которая при этом на её губах заиграла, Петру Ивановичу крайне не понравилась: была она не чувственной, и даже не алчной, а откровенной хищной. А женщина между тем заговорила с ним – обратилась к нему на чистейшем русском языке. Однако смысл фразы, произнесенной ею, оказался для Зуева столь же темным, как если бы говорила она, к примеру, по-китайски.

– Ну, что, берестовский выкормыш, – всё с той же улыбкой произнесла женщина, – тебе всё ещё нужен источник средств к существованию?

Петр Иванович несколько раз удивленно сморгнул, не решаясь даже уточнить, что именно она имеет в виду?

Но женщина его молчание истолковала по-своему.

– Думаешь, тебе хватило бы на всю жизнь тех поганых денег, которые ты получил за детей? – спросила она. – Да, это была немаленькая сумма. Только эти деньги – больше не твои. А тебе еще предстоит жить какое-то время. Думаю, ты это и сам уже понял.

При последних её словах Петр Иванович испытал такое чувство облегчения, что у него даже слезы на глазах выступили. Однако он слишком долго жил на свете, чтобы доверять каждому услышанному слову. И, хоть страх продолжал колоть иглами его кожу, решил: надо хоть чуть-чуть набить себе цену.

– Послушайте, сударыня, – проговорил он и слегка прокашлялся, – насколько я понимаю, вы хотите что-то мне предложить. Но мы с вами ни о чем пока не договаривались.

Он до чертиков боялся, что эта его фраза приведет женщину в ярость. Однако она вместо этого улыбнулась еще шире. Прямо-таки на акулу стала похожа.

– А собираешься договариваться? – поинтересовалась она почти ласково. – Или, быть может, предпочтешь вернуться туда, где ты куковал еще сегодня утром? Так это мы организуем – в один миг. Только скажи.

– У меня есть деньги, – промямлил Петр Иваеович, уже проклиная себя за то, что ему вздумалось пустится в фанаберии. – Ну, то есть – помимо тех, которые у меня забрали. И если вы объясните мне, в чем дело, мы с вами вполне сможем сотрудничать даже и на безвозмездной основе…

Он умолк на полуслове: в карих глазах женщины внезапно мелькнул какой-то страшный отблеск. Она сделала несколько шагов назад и три раза стукнула кулаком в перегородку, отделявшую салон фургона от водительской кабины.

– Зайди сюда на минутку – не хочу мараться об него! – крикнула она. – Мы найдем другого эмиссара.

«Вот он – конец, – подумал Зуев, и у него даже пальцы на ногах поджались в ботинках – так сильно ему захотелось уменьшиться, стать невидимым. – Я-то считал – меня прикончит трансмутация, а придется умереть из-за какой-то сумасшедшей, которая…»

Однако закончить свою мысль он не успел.

– Довольно, Маша, довольно! – крикнул из кабины какой-то мужчина. – Выводи его оттуда, надо с ним побеседовать – серьезно, без экивоков. Другой такой кандидатуры на роль эмиссара у нас нет. У него – бесценный опыт, не забывай об этом.

И тут, наконец, Зуева осенило – дураком он всё-таки не был! – что чудовищная ирония судьбы столкнула его сейчас со своими, можно сказать, товарищами по профессии: бенефициарами трансмутации. С теми из них, кого СМИ более десятка лет именовали «колберами». Но – после случившегося ему это показалось ничтожнейшей из всех его неприятностей.

А еще – упоминание о его «бесценном опыте» наполнило сердце Петра Ивановича такой небывалой гордостью, какой прежде он еще не испытывал.

4

Зуев больше не был пленником клетки Ганнибала Лектера. Он сидел, привязанный тонкой веревкой из бионейлона к тяжеленному стальному стулу. И радовался тому, что хоть кляп ему в рот не засунули: он имел возможность говорить, хоть его собеседники почти и не слушал его. Субъекты, пленником которых его угораздило стать, заняты были сейчас тем, что производили свои жуткие приготовления. Уж теперь-то объяснился и железный грохот, и запах машинного масла! Причем находились они все внутри полупустого ангара, как две капли воды походившего на тот, каким бывший директор зоопарка воспользовался в 2081 году. Так что – всю давешнюю гордость Зуева будто корова языком слизнула.

Но Петр Иванович, тем не менее, пытался втолковать незнакомым мужчине и женщине:

– Я понятия не имею, кто вам указал на меня, как на потенциального суперагента. Больше вам скажу: даже никакой военной подготовки у меня нет. Сначала я учился на зооветеренарном факультете университета, а затем…

– Ну, историю свою ты можешь нам не рассказывать, мы её хорошо знаем, – язвительно произнесла черноволосая Маша, которая считала Зуева берестовским выкормышем. – И для нас все твои университетские умения и навыки ровным счетом ничего не значат. Во-первых, они тебе в любом случае больше не понадобятся. А, во-вторых, скоро ты получишь новый комплект умений. Дополнительный, так сказать. Причем не один раз получишь, смею тебя заверить. Справедливо было бы, конечно, устроить тебе двадцать восемь экстракций и реградаций, но такого я тебе всё-таки обещать не могу. Слишком дорого. Слишком обременительно с технической точки зрения. Однако минимум десять раз тебе ожидает новая жизнь.

Петр Иванович понимал, что разговор переходит в совсем не нужное ему русло. Но от страха не мог придумать хоть какие-то путные аргументы, чтобы заставить своих мучителей передумать.

– В любом случае, – произнес он, стараясь говорить как можно более мягко и убедительно, – я с господином Берестовым ничего общего не имею. В «Перерождении» на службе я никогда не состоял, и вообще – с Берестовым даже не знаком. И никак не могу быть его выкормышем.

– Так это, друг мой, еще хуже, – подал голос мужчина, назвавший Зуева самым подходящим эмиссаром. – Значит, ты своих предал.

Зуев и впрямь кое-кого предал: свою дочь и её одноклассников, свою подельницу Дарью Воробьеву. Однако он не сомневался, что ему хотят вменить в вину нечто совершенно иное. И еще: теперь он уже отнюдь не был уверен, что эти двое – колберы.

– Так чего же вы всё-таки хотите от меня? – спросил он, боясь, что еще чуть-чуть – и голос ему откажет. – Покарать меня за содеянное? Получить от меня какие-то услуги? И где сейчас Наташа – моя дочь? Раз уж она организовала всё это, то почему не пришла сюда сама?

На все его вопросы ответил мужчина. А женщина только изобразила на лице свою прежнюю жуткую улыбку.

– Кара за содеянное совсем не исключает возможности получения услуг. – Мужчина шагнул к нему – подошел почти вплотную; но Зуев не сумел его опознать – никогда прежде не видел этого красивого молодого лица. – Так что – и то, и другое. А твоя дочь – хочу тебе успокоить: она здесь не появится. Мы заплатили ей за то, чтобы она подыграла нам в сегодняшней операции. И она справилась блестяще. Но – в дальнейшем нам её помощь вряд ли понадобится.