Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

– Ты могла бы простить меня за то, что я сделал тогда?

– Ты – ничего не делал. – Маша бледно усмехнулась.

– Вот именно. Я был так поглощен реализацией плана по нашему освобождению, что совершенно позабыл о безопасности. Я ведь знаю точно: то появление колберов на пляже не было случайным. Это Михаил Молодцов направил их туда.

– Молодцов? – Вот теперь его жена удивилась по-настоящему, даже вскинула поникшую голову. – Но как такое возможно? Ведь он сам стал их жертвой.

– Трагическое недоразумение – для него. Рука Немезиды – объективно. Я потом отыскал его мобильник – он остался в песке на берегу. И там была его переписка с теми колберами. Он написал им буквально следующее. – Филипп Рябов чуть прикрыл глаза и произнес по памяти слова, прочитанные им не менее сотни раз: – На пляже будут трое мужчин и одна женщина. Как только один из мужчин покинет пляж – приступайте.

– И этим мужчиной оказался ты, а не сам Молодцов, – прошептала Маша.

– Верно. А своего нанимателя колберы в лицо не знали. И – приступили. Причем первым подстрелили именно Молодцова, и он, вероятно, даже не успел понять, что перехитрил самого себя. Вот уж воистину: не рой другому яму…

Маша молчала минуту или полторы, потом с усилием выговорила:

– Но, по крайней мере, ты спас нашу дочь.

– Да, – Фил улыбнулся с печалью, – вот только она продолжает считать, что она не дочь мне, а внучка.

– Так вот оно что: ты ей не сказал…

– Мы с Настасьей переживаем сейчас не лучший период в наших взаимоотношениях. Она ведь не знала всё это время, что ты осталась жива – я не стал ей говорить. А потом еще – вот это. – Фил помахал раскрытой ладонью перед своим новым лицом. – Если она вдобавок узнает, что я девять лет дурил ей голову – притворяясь её дедом и внушая ей, что она круглая сирота… В общем, я решил пока что промолчать. Может быть, – он глянул на Машу просительно, – ты сама чуть позже ей обо всем расскажешь?

– Ох, Фил, – Маша покачала головой, – ты говоришь это так, словно думаешь: мы снова сможем стать семьей. А ведь я – это уже совсем не я. И ты – уже не ты.

– Нет, – Фил покачал головой. – Это всё ещё я. И ты – всегда была ты. А я – никогда не переставал тебя любить.

– Даже когда я была поленом?

Фил смешался, но только на миг. А потом сказал:

– Ладно, Маша. Полно уже говорить о прошлом. Давай-ка лучше прогуляемся – до моей машины.

Он обошел кресло поникшей пациентки, взялся за его ручки и покатил его к выходу. Женщина, сидевшая в нем, выглядела точь-в-точь как Карина, сестра Ивара Озолса. Внешность её была довольно приятной: высокие скулы, темные брови и ресницы – но не более того. И черты её казались застывшими: маска, еще не привыкшая притворяться лицом. А из-под бретельки её сарафана выглядывала многоцветная татуировка, набитая на плече: яхта с алыми парусами. И отчетливо читалось её название, сделанное кириллическим шрифтом: Секрет.

Алла Белолипецкая
Москва 2087

ПРОЛОГ

Сентябрь 2086 года

Москва – столица Российской Федерации

1

Макс считал, что он никогда не привыкнет к бумажным газетам и журналам. Он родился в 2052 году, и его детство и юность пришлись на времена, когда никто и не помышлял о грядущем крахе Глобалнета. Все СМИ выходили тогда почти исключительно в электронном виде, оставляя крохотные печатные тиражи для всяких причудников и ретроградов.

И вот теперь, когда реальный возраст Макса составлял тридцать четыре года – притом что выглядел он на неполные двадцать, – он сидел в квартире своего отца на Большой Никитской улице, и перед ним на журнальном столике белела целая кипа газетных листов. Конечно, Макс вполне мог бы воспользоваться особой компьютерной сетью для представителей истеблишмента и сверхкрупного бизнеса – Корпнетом. Однако он хотел выяснить, что думают о грядущих событиях все те, кто к Корпнету доступа не имел. А то и вовсе считал его атрибутом зажравшейся элиты и бессовестных толстосумов.

– И что вы обо всем этом думаете? – спросил человек, сидевший от Макса по другую сторону журнального стола, и постучал согнутым указательным пальцем по той газете, что лежала сверху.

«Перерождение» готовит миру новый Апокалипсис? – таков был заголовок статьи, которую опубликовала три дня назад одна из влиятельнейших московских газет «Третий Рим». Кое-кто даже сравнивал её с «Таймс» времен королевы Виктории. И автор газетной статьи в пух и прах разбивал идею возможного внедрения технологии реградации, которая якобы позволяла вернуть к нормальной жизни прежних безликих. Уж Макс-то знал: никакое это было не «якобы», а непреложный факт. Видел результаты собственными глазами. Но – трудно было отказать в здравом смысле автору, когда тот вопрошал: «Кто-нибудь имеет представление о том, какими станут долговременные последствия широкого внедрения этой, с позволения сказать, панацеи? И, самое главное: каким способом станут получать экстракт Берестова для тех безликих, родственники которых сумеют найти средства для осуществления этой процедуры? Корпорация «Перерождение» пока предпочитает помалкивать о том, какой будет цена вопроса. Однако было бы наивно полагать, что осуществлять процедуру реградации станут на основе принципов безвозмездности и альтруизма».

– Да уж какой там альтруизм… – пробормотал Макс.

Если бы у него только была возможность бесплатно вернуть человеческий облик всем тем, кто пострадал из-за великой и ужасной технологии трансмутации, которую он, Максим Алексеевич Берестов, открыл десять лет тому назад! Увы: реградация – анонсированная новинка от «Перерождения» – обещала стать еще более дорогостоящей, чем её предшественница. Ни самому Максу, ни всем вместе акционерам «Перерождения» не хватило бы денег, чтобы сделать эту технологию общедоступной. Журналист был прав: чтобы безликий обрел новое лицо, кто-то другой должен был это лицо ему предоставить. Конечно, существовала возможность единичных случаев, когда донорами будут становиться преступники, приговоренные к принудительной экстракции. И это резко снизило бы стоимость процедуры. Но и тогда не сделало бы её бесплатной.

– Главное тут – не финансовая сторона вопроса. – Человек по другую сторону журнального стола вздохнул, и Макс с трудом подавил раздражение: вздох этот показался ему откровенно театральным. – И вы отлично понимаете, что не в деньгах дело.

Да, Макс понимал это превосходно. Равно как понимал он и другое – что он, Максим Берестов, должен будет сделать, если хочет победить в противостоянии с этим человеком. Делать это Максу было муторно и страшно – невзирая на все доводы рассудка. Потому-то он всё отодвигал и отодвигал сроки – лелея крохотную надежду, что каким-то чудом он сумеет мерзкого деяния избежать. Сможет своего теперешнего визави переубедить.

Да и не все ведь разделяли пессимизм «Третьего Рима»!

Шанс на новую жизнь – не миф! – провозглашал заголовок очень популярной у горожан газеты «Новый московский вестник». И тут автор превозносил до небес те возможности, которые таит в себе реградация. «Спасение для человечества» – так автор статьи назвал новую технологию от корпорации «Перерождение». По его мнению, это был не просто новый прорыв в области биоинженерии. «Это нежданная надежда для всех, кто уже давно отчаялся когда-либо вновь поговорить со своими близкими, – писал журналист. – Посмотреть им в глаза – даже если теперь они будут казаться глазами незнакомых людей. Ощутить их рукопожатие – и не страшно, если придется привыкать к тому, что руки дорогих людей выглядят теперь иначе».

Человек, сидевший напротив Макса, словно бы уловил, какие именно строки тот читает.

– Если бы всё было только в их внешности! – Он снова вздохнул, и теперь его вздох прозвучал отнюдь не нарочито. – Вы же сами видели, Максим Алексеевич, что творится с реградантами после.

И Макс чуть было не издал сам в точности такой же вздох – причем даже не из-за того, что он и в самом деле видел. Причина состояла в этом обращении – Максим Алексеевич. Макс не мог не заметить небольшую паузу, которую сделал его собеседник, прежде чем произнести его имя и отчество. Явно опасался, что повторит одну из своих прежних ошибок – когда он, забывшись, называл Макса Иваром. Что было и неудивительно. Он много лет видел в этом облике Ивара Озолса, Настасьиного друга детства и несостоявшегося жениха. Так что переучиваться и привыкать к тому, что с лицом погибшего молодого человека теперь ходит кто-то другой, ему явно придется долго.

Но и сам Макс ощущал затруднения схожего рода: его так и подмывало назвать этого человека именем Денис. Хотя, конечно, тот, чьим лицом завладел его визави, во времена их юности выглядел совершенно иначе. Но, уж конечно, Макс не мог именовать своего теперешнего гостя Петром Сергеевичем – невзирая на то, что Настасья целых девять лет считала его своим дедом по материнской линии, профессором Петром Сергеевичем Королевым. Хотя Королевым-то его сделала трансмутация. А на деле он был никто иной, как Настасьин отец, Филипп Рябов.

Но и называть его Филиппом Андреевичем у Макса язык не поворачивался. Так что – он придумал компромиссное решение: именовал этого человеком просто профессором. В конце концов, и Филипп Рябов такое звание вполне заслужил – даже если формально и не был его удостоен. Ведь то открытие – реградация – относительно которого ломали теперь копья СМИ, было процентов на девяносто его детищем. А Макс лишь довел эту разработку до возможности практического применения – что, впрочем, всегда являет собой наибольшую трудность при внедрении любых инноваций. Прибедняться и принижать свой вклад Макс не желал. Иначе выходило бы: у него нет даже морального права на то, чтобы определять судьбу новой технологии. А юридические права на неё безраздельно принадлежали корпорации «Перерождение». То есть фактически – тому человеку, который принял облик всесильного президента «Перерождения» Дениса Молодцова.

– Да, – кивнул Макс – неумышленно выдержав длинную паузу перед своим ответом, – кое-что я видел. Но вы, профессор, не хуже меня знаете: отдельные аберрации еще ни о чем не говорят. А до Рождества, когда мы планируем начать применение новой технологии, она успеет пройти апробацию. Добровольцы уже есть: родственники безликих стоят к нам в очереди, как вы знаете.

– И вы действительно считаете, что мы имеем право так рисковать? Один раз вы ведь уже рискнули, разве нет?

И это последнее замечание профессора решило дело.

Да, Макс мог бы отпарировать: «Так и вы рискнули, профессор, когда устроили реградацию свой жены Маши – и применили для этого мозговой экстракт своей соседки по дому!»

Мог бы Макс и заметить – с полным на то основанием: «Другие безликие тоже заслуживают шанса на возвращение – не только Мария Рябова».

Однако оба они в значительной мере фарисействовали – и профессор, и он сам. Уж кто-кто, а Макс-то отлично это осознавал. Профессору (то есть, Филиппу Рябову) изначально нужно было только одно: вернуть свою жену. В любом обличье. А станут в дальнейшем внедрять его технологию или не станут – его не особенно волновало.

Иное дело – сам Макс. Вся его дальнейшая жизнь: душевный покой, возврат самоуважения, вера в право на счастье для самого себя – оказались привязаны к тому, принесет или не принесет успех эта новая, невиданная инновация. Пусть она принадлежала ему лишь отчасти – он и вправду был готов рискнуть всем, чтобы получить благодаря ей хотя бы призрачный шанс на искупление. Спасти тех, кого он спасти еще не опоздал: безликих жертв трансмутации. Хуже, чем есть, им уже не станет. Уж в этом-то Макс был непреложно уверен. И – что менее всего волновало его самого, так это обеспокоенность профессора возможными отклонениями у реградантов. Ведь это не профессора человечество проклинало последние десять лет. Не его сравнивали с Гитлером и императором Нероном по числу загубленных жизней. И не ему, профессору, предстоит жить с этим до конца своих дней.

Так что теперь Макс всего лишь сказал – ровным голосом:

– Я попрошу вас, профессор, уйти до того, как вернется Настасья. Еще не хватало, чтобы она стала свидетельницей нашей с вами дискуссии.

2

Когда профессор ушел (продолжать дискуссию в присутствии своей дочери он и вправду не желал категорически), Макс тщательно запер за ним дверь. Отец Макса, Берестов Алексей Федорович, был владельцем крупной охранной фирмы – «Законы Ньютоны». И замки в двери своего жилища установил первоклассные. Вот только – сам Алексей Берестов, получивший во времена своей байкерской молодости прозвище Ньютон, сейчас в этой квартире не проживал. Отравился путешествовать – на супер-поезде «Новый Китеж», который отец и сын Берестова пустили когда-то колесить по железным дорогам Европы. Пустили с одной-единственной целью: чтобы поезд этот стал самым надежным в мире убежищем для молодых и красивых людей. И сейчас Алексей Федорович принял на себя обязанности и коменданта этого поезда, и начальника его службы безопасности.

На этом поезде имелось и персональное купе для Настасьи Рябовой – в котором она и отравилась в двухнедельную познавательную поездку по маршруту «Москва-Владивосток-Москва». Профессор не мог этого знать – Макс ему соврал, будто Настасья пошла с тремя охранниками заниматься отовариванием. Шопингом – как говорили в прежние времена. А сама девушка не сочла нужным известить об этой поездке своего отца – который мало того, что выглядел теперь как совершенно посторонний для неё человек. Филипп Рябов когда-то продержал Настасью девять лет взаперти в собственной квартире – даже в гимназию не пускал, учил её на дому. А в дополнение к этому все девять лет изображал из себя её деда, уверяя, что и отец Настасьи, и мать погибли во время нападения на них так называемых колберов – нелегальных торговцев экстрактом Берестова. Так что – вряд ли теперь стоило удивляться тому, что отношения между отцом и дочерью были натянутыми. И возвращение из страны безликих Настасьиной мамы, которую сама Настасья звала, как в детстве, Машей, ничуть ситуацию не улучшило.

Из Санкт-Петербурга, где «Перерождение» разместило свою штаб-квартиру, профессор приехал исключительно для того, чтобы повидаться с Максом. И оценить его умонастроение. Но поселился он при этом совсем не в квартире на Большой Никитской – хотя Макс из вежливости его и пригласил, пусть даже это и грозило разоблачением относительно Настасьиной поездки. Профессор снял номер в исторической гостинице «Ленинградская», сознательно или бессознательно выбрав именно то место, которое более всего на свете ненавидел отец Макса, Алексей Берестов. С которым профессор был знаком и вроде бы даже поддерживал дружеские отношения.

Но, конечно, профессор своим отказом поселиться у него невольно подыграл Максу. Тот ведь сам предложил Настасье съездить прокатиться на «Новом Китеже», пока он сам будет заниматься крючкотворством: изучать нормативные акты «Перерождения», якобы нуждающиеся в редактировании. Когда он это предлагал, то боялся: Настасья расстроится, что он отправляет её в «круиз» со своим отцом, тогда как он сам остается дома. Однако эта девушка в очередной раз его удивила. Спросила: «А ты не обидишься, если я поеду без тебя?» И саму идею поездки приняла с восторгом. Годы затворничества явно нелегко ей дались.

Так что в квартире своего отца Макс должен был оставаться один еще три дня – до возвращения Настасьи из железнодорожного круиза. Даже Гастон, огромный черный ньюфаундленд Макса, ехал сейчас на «Новом Китеже» вместе с Настасьей. Пес настолько привязался, прикипел душой к девушке, что Макс подозревал: ньюф уже считал именно Настасью своей главной хозяйкой. Что даже не казалось удивительным. На памяти Гастона Макс дважды прошел трансмутацию. В первый раз – когда Гастон был еще щенком-подростком, и пес через пару месяцев полностью привык к новому обличью своего человека. Но теперь-то Гастону было уже пять лет! И, хотя он совсем не дичился Макса и всячески выказывал ему свою привязанность, ясно было: в сознании пса возникла трещина, которая зарастет нескоро. Если вообще когда-нибудь зарастет.

– Ну, значит, так тому и быть… – прошептал Макс; но поймал сам себя на нежданном уколе ревности – это к Настасье-то он взревновал своего пса! Вот уж – ничего более нелепого и придумать было нельзя.

Но, так или иначе, а это полное одиночество было сейчас Максу как нельзя более кстати. И даже не потому, что он хотел еще раз обмозговать принятое им решение. Нет – с решением-то никаких колебаний он более не испытывал. Вот только – его реализация была, мягко говоря, делом непростым. Макс не имел никакого права засветиться, приводя свой план в действие. И дело тут было даже не в профессоре и не в корпорации «Перерождение» как таковой.

После своей второй трансмутации, благодаря которой он стал выглядеть юным красавцем с обликом сказочного принца, Макс вернулся в корпорацию в качестве доверенного лица одного из её учредителей – Максима Берестова. И представил все необходимые для этого документы. Поверил ли в «Перерождении» хоть кто-то, что этот новенький – и в самом деле всего лишь доверенное лицо? Макса это волновало менее всего. Денис Молодцов – мнимый Денис Молодцов – предоставил ему фактически карт-бланш, позволяя осуществлять любые изыскания, какие Макс желал. Да иначе и быть не могло. Те отношения, которые существовали сейчас между Максом и профессором, лучше всего описывал стародавний термин сицилийской мафии: omerta. Обет молчания, круговая порука. Если бы он попробовал разоблачить Макса, то Макс уж точно изыскал бы способ разоблачить его самого.

Но – юристы «Перерождения» всегда соблюдали букву закона. Этого у них было не отнять. И они ни при каком раскладе не стали бы покрывать чьи-либо действия, наносящие урон интересам акционеров «Перерождения». Даже если бы действия эти исходили от представителя одного из главных держателей акций.

Однако же Макс обладал неким преимуществом, о котором юристы корпорации понятия не имели. Не успели пока докопаться. И теперь нужно было успеть – это преимущество грязным образом реализовать.

Выход в Корпнет у Макса имелся даже из дому – он позаботился об этом, как только обустроился в Москве. Так что из прихожей он сразу же пошел в рабочий кабинет своего отца – который стал теперь его кабинетом.

3

Из статьи, опубликованной на первой полосе газеты «Третий Рим»:

Руководство «Перерождения» продолжает отрицать факт хакерской атаки на свой сервер. Однако наше издание сумело получить сведения из осведомленных источников: кража данных с сервера корпорации действительно имела место. Причем наши источники утверждают: в руки похитителей попала информация, касающаяся новейшей технологии реградации, начало широкого применения которой корпорация еще даже не анонсировала. И есть основания полагать, что теперь нелегальное её применение может начаться раньше официального. Что, конечно же, должно будет подтолкнуть «Перерождение» к тому, чтобы как можно скорее выйти с этой технологией на глобальный рынок и установить свой полный над ним контроль. Как ни парадоксально, эта хакерская атака сыграла на руку тем, кто выступал за скорейшее внедрение реградации. Теперь все дискуссии на эту тему теряют смысл. Джинн покинул свою волшебную лампу.

Часть первая. ДЛЯ НОВОЙ ЖИЗНИ

Октябрь 2086 года

Январь 2087 года

Москва

1

Максим Берестов знал: с юридической точки зрения это не была смертная казнь. Формально в мире не казнили преступников уже тридцать лет, с 2056 года – когда все страны на основе консенсуса приняли соответствующую конвенцию. Теперь никто не умирал по приговору суда. И наблюдатели (слово «зрители» употреблять в таких случаях было не принято), которых допустили шестого января 2087 года в засекреченную клинику на востоке Москвы, должны были засвидетельствовать, что преступник – не казнен, нет: подвергнут принудительной экстракции. Причем процедуру эту проводили под общим наркозом – хотя родственники жертв уже много раз подавали петиции в самые разные инстанции Евразийской конфедерации, чтобы это условие отменить. Ибо те, кого к такой не казни приговаривали, не вправе были претендовать даже на призрачное милосердие.

Ходили слухи, что наблюдателям скоро запретят присутствовать на таких вот экзекуциях – чтобы не поощрять в гражданах мстительность и жестокость. Но – пока что всё оставалось без изменений. Специальное помещение в клинике было разделено на две части пуленепробиваемым стеклом, за которым с одной стороны оборудовали некое подобие операционной, а с другой стороны – выставили в три ряда жесткие стулья для этих самым наблюдателей. Обычно стульев хватало на всех, но шестого января пришлось поставить два дополнительных: для особого представителя корпорации «Перерождения» и его референта. То есть – для Максима Берестова и сопровождавшего его охранника.

Макс в жизни не стал бы такие мероприятия посещать – ему хватало тех экстракций, которые он уже повидал в своей жизни. Однако возникли особые обстоятельства. «Я не стану смотреть, – мысленно повторял себе он, – просто посижу тут, пока всё не закончится. Не могу я бросить его сейчас».

Тот, он ком он так думал, был Александр Герасимов, которому всего две недели тому назад исполнилось семнадцать лет. Он ждал назначенного часа – хотя и не должен был находиться здесь. Такие процедуры по закону не предназначались для несовершеннолетних. Вот только – выглядел он теперь на добрых тридцать. И – в этом месте его хорошо знали. Так что многочисленные охранники в мундирах военно-медицинского ведомства ни на секунду не спускали с него глаз.

Да и Макс поминутно взглядывал на Сашку – просто не мог удержаться. Тот и сам его заметил: коротко кивнул и проартикулировал беззвучно два слова. И Макс решил, что это были слова: «Здравствуйте, доктор». Хотя Александр Герасимов знал его, доктора Берестова, вовсе не как первооткрывателя процесса трансмутации. Знай он, кто беседовал с ним ежедневно последние две недели, он уж точно не стал бы так откровенничать. А, может, и вовсе захотел бы и ему, Максу, проломить голову.

Однако Макс представился молодому человеку как судебный психиатр. При тех ресурсах, которыми обладала корпорация «Перерождение», он мог бы выдать себя хоть за генсека Организации независимых наций. И ему поверили бы. А раскрывать свое инкогнито он просто не имел права. Однако он, Максим Берестов, всё равно испытывал неловкость, понимая, что обманул этого мальчика – который, правда, выглядел теперь лет на десять старше его самого.

– Максим Алексеевич! – Сидевший сзади референт (то бишь – охранник, приставленный «Перерождением») склонился к самому уху Макса: – Вы не хотите покинуть помещение? Мы вполне могли бы дождаться окончания процедуры снаружи – нам совсем не обязательно находиться здесь.

– Это вам здесь находиться не обязательно. – Макс говорил шепотом, но голос его всё равно разносился по небольшому залу для наблюдателей – где было тихо, как в музее восковых фигур ночью. – Так что вы вполне можете выйти – поберечь нервы.

Мнимый референт только вздохнул в ответ – и никуда, конечно же, не ушел. Не мог он себе такого позволить – даже с учетом того, что об истинной личности Макса знал здесь он один. Для всех остальных Макс был – просто франтоватый господин в костюме тройке, выглядевший как юноша не старше двадцати лет. Что, впрочем, никого не удивляло. Годы, прошедшие с момента глобального внедрения трансмутации, давно уже отучили всех удивляться.

Макс поглядел на свое отражение в пуленепробиваемом стекле, за которым исполнители наказания завершали последние приготовления. И невольно поморщился. Да, он был теперь невероятно красив: большие карие глаза, вьющиеся темные волосы, высокие скулы, нежная матовая кожа – даже блеклое отражение в стекле всё это показывало ясно. Вот только – не ему, доктору Берестову, который в 2087 году собирался отметить тридцатипятилетние, красота эта принадлежала изначально. И мало успокаивал тот факт, что прежний обладатель этой внешности погиб раньше, чем была произведена его экстракция. А перед тем дал на неё свое разрешение.

И Макс, отведя взгляд от своего – не своего – лица, стал смотреть по сторонам.

Сашкина сестра – Надежда – тоже находилась здесь: сидела в затененном углу на одном из стульев, предназначавшихся для наблюдателей. Пришла она исключительно по Сашкиной просьбе – по своей воле она и порога этого страшного заведения не переступила бы. И время от времени Сашка бросал взгляды на сестру – явно пытался понять: не сожалеет ли она обо всем то, что организовала для него, своего брата, около двух месяцев тому назад. Однако Надя глядела всё время в другую сторону – туда, где в таком же кресле сидела еще одна наблюдательница. Уж она-то пришла сюда добровольно – попробовал бы кто-то её остановить! И Макс видел, что она на Сашку смотрит безотрывно. Но никак не мог уразуметь, что во взгляде этом преобладает: ненависть? сожаление? прощение?

В последнем, впрочем, Сашка Герасимов вряд ли нуждался. Он сделал то, что считал правильным. И теперь ему оставалось лишь дождаться завершения той истории, что привела его сюда.

Макс эту историю изучил досконально – должен был сделать это, чтобы не ошибиться с решением. И сейчас, когда он свое решение принял, ему оставалось только одно: убеждать себя, что для Сашки уготован далеко не самый худший вариант из возможных. Даже с учетом того, через что ему уже пришлось пройти.

Сашка ничего не скрывал от посещавшего его доктора. А тот запомнил рассказанную ему историю даже лучше, чем ему самому хотелось бы.

2

– Никто не ожидал, что я протяну целых пять лет после того, как меня сделали безликим, – сказал ему Сашка еще во время их первой встречи.

Макс вел беседы с ним в маленькой квадратной комнатке без окон, которая больше всего походила на помещение для допросов, какие обычно оборудовали в полицейских участках. Однако Макс даже мысленно не употреблял слово «допрос» применительно к этим разговорам: не было у него, доктора Берестова, ни юридического, ни морального права Сашку допрашивать. А вот расспрашивать – это совсем другое дело.

– А вы могли как-то фиксировать ход времени, когда вы были безликим? Знали, сколько прошло до вашей реградация? – спросил Макс; не мог он заставить себя говорить Сашке «ты», хоть в действительности был вдвое старше его.

Сашка мотнул головой, а потом молчал целую минуту, прежде чем сказал:

– Я это узнал – но уже потом. Поначалу я пробовал считать дни, но очень быстро сбился.

Он понятия не имел, сколько времени прошло с той экскурсии его школьного класса в зоопарк на Красной Пресне – экскурсии, после которой его класс перестал существовать. В своем состоянии безликого Сашка утратил ориентиры, по которым он мог бы улавливать смену лет – да что там: даже смену времени суток! Однако памяти-то Сашка не утратил – и, быть может, только потому и прожил так долго. Не мог умереть, пока не отыщет способ хоть кому-то поведать о том, что на самом деле произошло в тот теплый октябрьский день 2081 года. Только он один знал об этом всё – доподлинно.

В зоопарке Сашка Герасимов и прежде много раз бывал – вместе со своей старшей сестрой Надей, которая училась в Институте ветеринарии и проходила на Красной Пресне практику. Так что идти на ту экскурсию он не очень-то и хотел. Да и считал себя уже слишком взрослым, чтобы глазеть, разинув рот, на клетки и вольеры с животными: в декабре ему должно было исполниться двенадцать.

Однако на экскурсию всех позвал отец Сашкиной одноклассницы – Наташи Зуевой. И был это, между прочим, сам директор зоопарка – Зуев Петр Иванович. А Наташа очень Сашке нравилась – как, наверное, и половине мальчишек из его класса. Была она очень хорошенькая – светловолосая, как ангелок с рождественской открытки, с синими, как фиалки, глазами. Но, главное, Наташка была очень умной и по-настоящему доброй: круглая отличница, она всегда готова была остаться в школе после уроков – позаниматься с теми, кто ни бельмеса не понимал в математике или в естествознании. А потом больше всех радовалась, когда её подопечные получали пятерки. Среди таких Наташкиных «подопечных» был и Сашка Герасимов. Так что пропустить экскурсию, которую организовал её папа, он никак не мог. Наташка, быть может, виду и не подала бы, но наверняка обиделась бы.

И они пошли тогда в зоопарк всем классом: тринадцать девчонок, пятнадцать мальчишек. А обратно не вернулся уже никто. Ну, то есть, формально-то их всех потом из зоопарка вывели. Но ясно было, что это уже не они. Не совсем они.

Сашка не знал, что ощущают другие его одноклассники, но сам он чувствовал себя никаким не безликим. Лица своего он увидеть не смог бы, даже если бы ему принесли зеркало: Сашкины глаза всё время были закрыты, и открыть он их не мог, сколько ни пытался. Так что он ощущал себя кем-то вроде зомби из старинных телесериалов.

3

Он мог двигаться, если кто-то придавал его рукам или ногам двигательный импульс. Мог есть, если пища попадала ему в рот. Мог всё слышать и мог ощущать боль. К примеру, когда медсестра в больнице, куда его поместили, втыкала ему в вену иглу капельницы. Вот только – Сашка не сумел бы по своей воле даже пальцем пошевелить. Не смог бы выговорить ни слова. И всё, что ему удавалось делать самостоятельно, это дышать – с присвистом и надрывно, как те самые зомби. Да и мудрено было бы ему дышать по-другому, когда от его носа почти ничего не осталось.

– Что у меня не было носа – это я уже потом узнал, – сказал Сашка Максу: спокойно, почти с иронией. – Так что – наверное, и хорошо, что я не мог открыть глаза и увидеть себя в зеркале. По крайней мере, сам себя я ощущал таким, каким я был прежде. Я знал, что я жив. Ну, просто – я был жив только внутри самого себя. А все остальные…

Он тогда запнулся, и чуть ли не впервые за время их с Максом беседы по Сашкиному лицу пробежала тень. Да, он-то сам ощущал себя живым! А вот для всех остальных он был даже не ходячий мертвец. Полено – вот как именовал Сашку больничный персонал, понятия не имея, что безликий мальчик слышит каждое слово.

– Хотя нет! – Сашка будто одернул самого себя, а губы его – полные губы взрослого мужчины – искривились; назвать это улыбкой Макс никак не мог. – Не для всех остальных я умер. Для своих родителей я стал хуже, чем покойник. Покойника они могли бы, по крайней мере, похоронить – и постараться жить дальше. А со мной было иначе.

Сашку мама и папа считали своим долгом навещать – не так, чтобы часто. Сашка прикидывал – раз в месяц, а, может, и реже. И всякий их визит заканчивался одинаково: мама, едва войдя в Сашкину палату, начинала истерически рыдать. Так что папе приходилось немедленно её уводить. Но, пока они отдалялись от его палаты, Сашка мог слышать мамины возгласы – полные такого страдания, что он почти желал умереть, чтобы только не мучить её больше: