Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Глава 15

Ленинградское общество коллекционеров располагалось в доме номер пятьдесят три по улице Римского-Корсакова. Типовое дореволюционное четырехэтажное здание горчичного цвета стояло на углу с Лермонтовским проспектом. Когда-то здесь находился доходный дом купца 1-ой гильдии Николая Протопопова, а после Революции появились квартиры для трудящихся, большая часть из которых стали коммунальными. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году в цокольный этаж въехало общество ленинградских коллекционеров. Оно заняло две расселенные квартиры. Места вроде было не так много, но во времена больших собраний приходило до ста тридцати людей одновременно, и все помещались.

Я вошел в парадную и позвонил в дверь, над которой висела табличка «ЛОК». Дверь мне открыл высокий плотный мужчина с седыми волосами и густой черной бородой. Он посмотрел на меня с прищуром сквозь толстые стекла очков и спросил:

– Вы кто?

Я предъявил удостоверение. Он внимательно изучил его из моих рук и сказал:

– Это к Наумову. Проходите. Он там в дальнем помещении. Спросите.

Я вошел внутрь, не понимая, почему мне надо идти именно к Наумову. Он у коллекционеров вероятно за общение с правоохранительными органами отвечал. Я прошел по указанному направлению и увидел полного мужчину средних лет с лысой головой и густыми черными усами.

– Вы Наумов? – строго спросил я, доставая из портфеля записную книжку.

– Я, – признался он и посмотрел на меня с подозрением.

– Тогда я к вам, – и предъявил удостоверение.

– И чем мы можем помочь нашей родной милиции? – спросил Наумов, изучив мои корочки.

– Скажите, вам знаком Яков Пантелеевич Пульман? – поинтересовался я.

– Конечно. Очень уважаемый человек и заядлый коллекционер. Он у нас по фарфору проходил и кости. Я-то сам занимаюсь денежными знаками. Так что совсем не моя тема. Но задавайте вопросы, посмотрим, что получится.

– Как хорошо вы знали Якова Пантелеевича?

– Ну, не сказать, чтобы очень хорошо. Но все-таки знал. Мы с ним общались в рамках нашего общества. Коллекционеры всегда общаются, не только на темы своих коллекций. Несколько раз встречались и в неформальной обстановке – в бане, да в ресторане и на приеме у Дроздовых.

– Приемы у Дроздовых это что такое? – спросил я.

– Дроздовы интеллигентная семья, которые любят приглашать к себе в гости ученых, актеров, писателей, музыкантов. Происходит общение в неформальной обстановке.

– Все выпивают, – дополнил я.

– Не без этого. До Революции подобное мероприятие называли светский раут. Сейчас мы это называем просто творческие встречи.

– И часто Пульман посещал подобные встречи?

– Меня приглашали всего дважды. И оба раза Беликов – он ведущий редактор в «Лениздате», поэтому ему всегда рады в подобных домах. Но мне кажется Яков Пантелеевич был частым гостем в доме Дроздовых. Он очень уверенно себя вел.

– А он один приходил или с супругой? – спросил я.

– Я не знаю, как выглядит его супруга, но очень сомневаюсь, что он приходил с ней. Оба раза он был с разными молодыми женщинами, – ответил Наумов.

– Подскажите, а как я могу найти Дроздовых. Если можно адрес и телефон, – попросил я.

– Ну, не знаю, это не мои друзья… – замялся Наумов.

– Тогда я вызову вас по повестке, и вы все расскажете, но уже под протокол, – я демонстративно захлопнул книжку.

Наумов тяжело вздохнул и сказал:

– Ну, хорошо. Хорошо. Зачем так нервничать. Записывайте.

Он продиктовал мне адрес и телефон Дроздовых. Надо будет договориться с ними о встрече и узнать все об этих светских раутах, когда проходят, кто бывает поименно. Может и наклюнется, что интересное.

– Вы знаете в последнее время Яков Пантелеевич был просто одержим работами Ганза Краузе, – задумчиво произнес Наумов, словно только что неожиданно вспомнил что– то важное. – Он постоянно только о них и говорил.

– А кто это? – спросил я.

– Был такой скульптор середины этого века. Он работал в миниатюре, с костью в основном. Он жил в Германии во времена фашистов. И был очень популярен в тридцатые годы. Его работы хорошо раскупались в качестве интерьерных вещей. Любили его работы и нацистские бонзы. Говорят, у Геринга была небольшая коллекция работ Краузе. Сам же Краузе очень любил светскую жизнь, постоянно посещал все рауты и встречи. В общем, был типичным художником своего времени. А потом он пропал. В начале сороковых. Масса легенд ходила. Масса информации, но никаких точных данных. Поговаривали, что один из крупных чиновников третьего рейха взял его в творческое рабство.

– Это как? – удивился я.

– На одном из приемов Краузе сказал что-то или сделал, что могло быть расценено, как подрыв политики партии. В общем, нацист его прикрыл, но таким образом, что если Краузе откажется исполнять его просьбы, то он быстро окажется в местах не столь отдаленных. По легенде Краузе согласился, но был вынужден проследовать за нацистом к месту его службы. В один из концлагерей. Заксенхаухен, кажется. Краузе не был заключенным, но был вынужден жить на территории лагеря.

– Любопытно. И что дальше? – пока что я не понимал, какое отношение – это может иметь к смерти профессора Пульмана.

– А дальше вот что. Все работы, которые Краузе сделал до своего исчезновения с радаров светской жизни, стоят денег, но скромных. Будем говорить так, ничем выдающимся Краузе не был. Скульптор как скульптор. Один из многих. Но в концлагере по легенде Краузе создал серию изделий – статуэтки и перстни – которая получила названия «Линия смерти». И вот эти изделия являются коллекционной редкостью и стоят очень больших денег. Точно состав серии не известен. Поговаривают о пяти миниатюрах и перстне. Одна миниатюра находится в частной коллекции в США. И еще одна в Лондоне. О местонахождении остальных изделий ничего не известно. Были ли вообще эти изделия? Тут тоже вопрос. В Германии пять лет назад был издан альбом с фотографиями работ Ганза Краузе. Там упоминалось об этой коллекции, но фотографии представлены не были. Только эскизы. Яков Пантелеевич очень хотел увидеть эти работы. Во время командировки в Германию, он познакомился в Берлинской галерее с довоенными работами Краузе, и они его вдохновили. Он хотел приобрести одну из них, но немцы не хотели расставаться со своим культурным наследием. К тому же где простой советский гражданин мог бы найти такие деньги? Яков Пантелеевич был реально одержим этим Краузе. Альбом его работ из Берлина все-таки привез.

– А как давно была вся эта история? – спросил я, делая нужные мне пометки в блокноте.

– В сороковых годах, – смутился Наумов.

– Нет, я имею ввиду заинтересованность Пульмана.

– Она развивалась последние пару лет. Но вот последние несколько месяцев перешла в какую-то опасную фазу. Он просто постоянно говорил об этой «Линии смерти». Однажды он даже упомянул, что ему обещали привезти одну из работ, которая оказалась в Прибалтике.

– Но если работы никто не видел, то как он мог установить подлинность.

– Были описания работ, да и почерк мастера трудно не узнать. У него очень характерная стилистика.

– А я где-нибудь могу посмотреть его работы?

– У меня нет альбома. Он был только у Пульмана. Спросите его вдову.

Может быть, я что-то нащупал. На столе у профессора лежали книги об истории концлагерей. Особенно он интересовался Заксенхаузеном.

– Скажите, какую ценность представляет коллекция Пульмана? – спросил я.

– Для любого коллекционера конечно она представляет ценность. Коллекционеры они вообще люди особые. То, что для одних людей простая безделушка, которая и копейки не стоит в базарный день, для коллекционера может иметь сверхценность, стоящих всех денег, которыми он располагает. Но я думаю, вы интересуетесь немного другим. А именно объективной ценностью коллекции. Можно ли скажем так было убить за нее? – спросил Новиков.

– Вы совершенно правы.

– Кхм… что тут сказать. Первое что надо понимать, Пульман почти никого не подпускал к своей коллекции, так что о ее содержании мы знаем только понаслышке. И можем питаться слухами, как безденежный пьянчуга пивными испарениями в кабаке. Мы знаем только то, что коллекция была у него обширная, богатая. Как и в любой коллекции у него были предметы бросовые, представлявшие интерес только для владельца. Были дубли, задвоенные предметы. Обычно они идут в обменный фонд. Несколько таких предметов Пульман выставлял на обмен. Местонахождение некоторых экспонатов мы вычислили. Их путь привел к коллекции Пульмана.

– А почему Пульман никого не пускал к своей коллекции?

– Он очень ревностно относился к своему увлечению. Детей у него не было. Может быть предметы его коллекции заменили ему детей. А он не хотел, чтобы кто-то посторонний смотрел на них и возжелал их. У нас у коллекционеров несколько извращенный тип мышления. Не находите? Но я думаю, что он все же боялся банальной кражи. Поэтому самые ценные экспонаты хранил в сейфе. Там были миниатюры, которые оцениваются в несколько десятков тысяч рублей.

– И откуда только у скромного профессора истории такие ценности? – поинтересовался я.

Новиков тут же насторожился, внутренне собрался в тугой комок. Взгляд его стал колючим, недоверчивым. Похоже, я немного поторопился и спугнул дичь, если можно так выразиться. Надо как-то исправлять ситуацию.

– Любая коллекция собирается десятилетиями. Экспонаты где-то вымениваются, где-то покупаются. Живет, например, бабушка. У нее на полке в серванте стоят фарфоровые слоники. Для нее это безделушка. Память о том, как они с ныне покойным мужем ездили в Пицунду в отпуск и там в местном захолустном магазинчике приобрели этих слоников. А для коллекционера это изделие Рыбницкого фарфорового завода пятьдесят третьего года выпуска, редкая серия «розовый отлив». Стоимости неимоверной. Вот так и собирается коллекция. Тем более стоимость коллекции с годами растет. И если в серии фигурки пропадают, разбиваются, уничтожаются каким-либо образом, каждая последующая растет в цене.

– Я вас понял. Значит, Пульман никого к своей коллекции не подпускал? – переспросил я.

– Никто из коллекционеров даже не был у него дома. Он мог принести изредка какую-то фигурку на обмен или продажу. И все. На этом кредит доверия у профессора заканчивался. Он надо сказать не очень любил мир вокруг и людей. Относился ко всем очень настороженно.

– Были ли такие коллекционеры, которые интересовались его коллекцией?

– Конечно. И много таких людей. Поговаривали, что сам Радович был не прочь приобрести экспонаты Пульмана, избранные к себе в коллекцию. Назывались конкретные изделия, но я уже точно не помню какие.

– Радович кто это? – спросил я, записывая новую фамилию к себе в записную книжку.

– Известный московский коллекционер, дипломат, мидовец. У него одна из самых обширных коллекций советского и дореволюционного фарфора. Некоторое время назад прошел слушок, что Радович сделал Пульману предложение на продажу двух или трех статуэток. Предполагалось, что они находятся у него в коллекции. Пульман отказался, но дал понять, что этими статуэтками он располагает. Цену может быть набивал. Не знаю. Но Радович не отступил. Продолжал уговаривать. Присылал своих парламентеров. На вечере у Дроздовых они пытались договориться с Пульманом.

– Вы можете назвать фамилии этих парламентеров? – спросил я.

– Спросите у Дроздовых. Они лучше знают. Меня им не представляли.

– Хорошо. Так и сделаю. И последнее – скажите, профессора могли убить за его коллекцию?

– Не удивлюсь, если именно поэтому его и убили. Вы не проверяли, есть ли пропажи в его коллекции?

– К сожалению, вдова пока не проверила еще состояние коллекции. Она в плачевном душевном состоянии, да и в коллекции не больно разбирается.

– Несколько месяцев назад Пульман сказал, что собирается составить каталог своей коллекции и уже начал работу над ним. Попробуйте найти этот каталог. Уверен, что как минимум в виде списка он существует

Я записал себе в блокнот, что надо снова навести вдову Пульман и узнать у нее все про каталог, про семейство Дроздовых и о приемах у них, а также выяснить пропало что-либо из коллекции профессора или нет. Мне все-таки казалось, что я что-то важное упускаю из вида.

Я распрощался с Новиковым и отправился к себе в отдел. Надо было составить отчеты по проделанной работе, да проанализировать вновь поступившую информацию, но по дороге я неожиданно внес корректировку в маршрут и заглянул без предварительного предупреждения к вдове Пульман. Я застал ее дома. Она очень удивилась моему визиту, видно было что ей не понравилось, что ее потревожили без предупреждения, но в дом впустила.

Я сказал ей, что заглянул на минуту и у меня есть необычная просьба.

– На рабочем столе у вашего мужа я видел книгу. Историческая работа по концлагерям. Я признаться недавно стал интересоваться этим вопросом. И очень бы хотелось ее прочитать. Книга редкая. Вы не могли бы ее одолжить на несколько дней для ознакомления. Я напишу вам расписку.

– Да берите. Мне не жалко. Я все равно в этом ничего не понимаю, да и не хочу понимать. Эта тема мне совершенно не интересна.

Вдова принесла мне книгу. Я убрал ее в портфель и поинтересовался, как обстоят дела с обследованием коллекции. Нет ли каких-то подвижек в этом направлении. Вдова сказала, что только собирается разобраться в коллекции, но все руки не доходили. Я посоветовал поискать проект каталога коллекции или уже готовый каталог. По моим данным, профессор занимался этим вопросом незадолго до своей смерти. Вдова пообещала поискать, и мы договорились, что вернемся к этому вопросу через несколько дней. Я уже уходил, но на пороге поинтересовался не знает ли она супружескую чету Дроздовых, которые по словам очевидцев устраивали у себя дома светские приемы, на которых бывал профессор Пульман. Вдова сказала, что в первый раз об этом слышит, но по ее глазам я увидел, что она что-то скрывает. Вероятно, на приемах у Дроздовых она не была, но слышала про них.

Я попрощался с вдовой и направился в отдел.

В отделе было тихо и безлюдно. Я столкнулся с Каримом Сауловым в дверях нашего кабинета. Он куда-то торопился, на вопрос:

– Где все?

Ответил:

– Лучше не спрашивай. Двойное убийство на Бассейной. Старик направил всех на выезд.

Хорошо, что меня в отделе не было. Не хватало еще новое дело получить довеском.

Саулов убежал. Я остался один в кабинете. Сел за рабочий стол, положил перед собой портфель и подумал, что не плохо было бы сейчас выпить чаю, потому что у меня с утра маковой росинки во рту не было, да и в целом мысль заманчивая. Я воткнул электрочайник в розетку, достал из своей тумбочки начатую пачку грузинского чая и насыпал себе в чашку. Дождался пока чайник вскипит и залил чай кипятком. Пока чай заваривался, я раскрыл блокнот и просмотрел свои заметки. По делу об убийстве профессора наметился прогресс, а вот с косторезом и магазином пока было все в тумане. Я решил сосредоточиться на деле профессора. Закрою одно дело, освобожу силы и навалюсь на два других. Пока же к следствию по этим двум делам я подключу Финна. Пусть трудится, нарабатывает опыт.

Я помешал ложкой чай. Сахар решил не класть. Дождался пока чаинки опустятся на дно и отхлебнул. Поморщился в недоумении, взял в руки пачку с надписью: «Грузинский чай №20» и внимательно ее осмотрел. В моем родном мире тоже был напиток со схожим названием и характеристиками, но у него был ярко выраженный терпкий вкус, а у этого с позволения сказать напитка был вкус мокрых тряпок и свежескошенного сена. И как люди могут это пить, но я все же заставил себя и сделал новый глоток, а потом еще. А потом поймал себя на мысли, не так уж плох этот чай. Он просто другой, не тот, к которому я привык.

За изучением документов я дождался возвращения Финна. Он приехал ближе к вечеру, усталый, но довольный. Уронил себя на стул напротив меня и заявил:

– Какая дивчина!

– Это ты о чем? – спросил я.

– Это я о любовнице профессора Пульмана.

– Тебе удалось установить ее личность? – удивился я проворству своего помощника.

– Не просто установить, а даже поговорить с ней.

– Рассказывай, – потребовал я.

– Ну, что тут рассказывать. Приехал я в университет, отловил несколько студентов профессора, позадавал разных вопросов. Они мне сами все и рассказали про Нелли Викторову, студентку третьего курса, которая пользовалась большим доверием и вниманием профессора. Студенты народ молодой, но въедливый. Они там все на истории помешаны, а Викторова эта ничем не примечательная в профессии личность. Как историк посредственность, но профессор активно ее продвигал. Так что все на курсе только об их отношениях и сплетничали. Меня с ней познакомили, и я вам так скажу, понимаю я профессора. Как тут устоять перед такой дивчиной. Высокая, стройная, чернявая. Грудь – во!

Финн показал на себе впечатлительный размер ее груди.

– Я с ней поговорил. Конечно, никакого отношения к убийству профессора она не имеет.

– Почему ты так решил? – спросил я.

– Потому что она простая девчонка, без каких-либо притязаний на профессора. Использовала его, как трамплин для своей карьеры. Предел мечтаний закрепиться в вузе на административной должности, чтобы получать хорошую зарплату, поменьше работать, да выйти замуж за какого-нибудь молоденького, да перспективного. В день убийства она была у профессора. Они поработали над ее курсовой. Потом она уехала, оставила его одного. Узнала о его смерти через день. Пребывает в растерянности, и я бы даже сказал в печали, потому что не знает, как ей дальше учиться. Так что для убийства у нее нет ни мотива, ни мозгов, простите за прямоту душевную.

– Хорошо. Принято. Значит так, завтра утром отправляешься вот это этому адресу. И опрашиваешь всех соседей Шведова, убитого костореза. Мне кажется, мы что-то упускаем, только вот не могу понять, что именно. Потом можешь заглянуть в «Спортовары» и пообщаться там с сотрудниками. Все досконально записать и во второй половине дня предоставить мне подробный отчет. На сегодня свободен.

Я отпустил Финна, да и сам собрался домой. Киндеев и Саулов еще не возвращались. Завтра узнаю подробности нового двойного убийства.

Я пролистал книжку по концлагерям и вернул ее назад в портфель. Почитаю на сон грядущий. Хорошее чтение, ничего не скажешь.

Я вышел из кабинета, запер его, ключи сдал в дежурке и поехал на авто домой. Заканчивался последний, как оказалось позднее, спокойный день в этом расследовании.

Глава 16

Мой первый бой. Я помню его в мельчайших деталях. Первый бой он никогда не забудется, потому что вроде бы ты информационно подготовлен к тому ужасу, в котором окажешься, знаешь, как стрелять, в кого стрелять, а главное зачем стрелять. Голова полнится инструкциями, протоколами, шаблонами действий, приказами и циркулярами, но когда ты оказываешься один на один с врагом, который лезет на тебя со всех сторон, то все эти умные документы, которые, кажется, предусматривают каждое твое движение при любом раскладе, мигом улетучиваются, оставляя после себя большое белой снежное поле растерянности. И только спустя какое-то время, если ты не поймал первое же излучение и не обуглился на месте, включаются инстинкты, и ты начинаешь действовать. Сначала неумело, как любой новобранец, несмотря на то, что ты прошел множество учебных полигонов, а потом все увереннее и увереннее, и вот уже к концу боя ты заслуживаешь первый неофициальный статус «Жарщик». За то, что зажарил пару десятков идрисов, и на тебя с уважением, как на равного смотрят боевые товарищи штурмовики.

До высшего статуса доживают не все.

Я провел в учебке полгода, и мне полагалось еще два месяца, когда неожиданно я получил распределение в «Черный батальон» в четвертую штурмовую бригаду под командованием капрала Северина. Я не успел опомниться, как меня отправили на технический склад, где я получил боевую броню и новый, все еще в смазке плазмоган, да пять до предела заряженных батарей. После этого меня тут же отвезли в расположение бригады, а уже через три часа я стоял на посадке на штурмовой корабль «Буревестник» в компании таких же новобранцев, как и я. Тогда-то я и познакомился с Тощим, Бубном, Кувалдой, Тараканом, Крысой, Лодырем и Дыроколом. Батюшка присоединился к нашей бешенной компании намного позднее. Мы тогда успели уже две высадки пройти, когда его к нам отправили. Конечно, тогда их никто не звал Тощий, Бубен, Кувалда и т.д., все эти прозвища они заслужили за годы службы. Но я уже не помню, какие у них были настоящие фамилии.

Капрал Северин оказался суровым мужиком средних лет, который встретил нас сочувствующим взглядом и фразой: «Добро пожаловать свежее мясо на жаровню». Капрал Северин погиб в том бою. Его тело так и не нашли. Идрисы разложили его на атомы. Так что мы не смогли в полной мере насладиться его командованием. После этого в нашу бригаду был назначен капрал Фунике, с которым мы дошагали до самого последнего моего боя, закончившегося моей смертью и переносом в новый мир.

Не успели мы обустроиться на борту, как «Буревестник» стартовал в неизвестном нам направлении. Я четко помню те чувства, которые испытывал, когда по палубам прошла команда на старт, и мы заняли свои места в противоперегрузочных креслах. Нас расплющило на местах, а потом, когда корабль покинул орбиту военной базы и вышел в режим свободного полета, а затем перешел в даль-прыжок, мы смогли почувствовать свободу. Перегрузки ушли, и мы покинули кресла.

Освоиться в своих каютах нам не дали, и сразу вызвали на общий сбор и построение, где капрал Северин объявил нам, что мы летим к месту соприкосновения с боевыми силами противника, где сейчас уже идет кровопролитный бой с превосходящими силами идрисов, поэтому высокое командование перегруппирует войска.

И так далее, и так далее. Я уже почти не слушал его. Я просто услышал, что впереди бой. А это значит, что мне придется идти на верную смерть с плазмоганом в руках. И в этот момент я почувствовал сильный приступ страха, граничащий с паникой.

Я чувствовал себя потерянным и обреченным. Мне хотелось себя пожалеть. Такой молодой, а так бездарно промотал свою жизнь. Хотел для себя большего, а в результате оказался в зловонной канализационной яме. Как глупо прошла жизнь.

Все эти мысли в мгновение промелькнули в моей голове. В тот момент происходил самый важный процесс в моей тогдашней жизни – ломка. Если бы я тогда сломался, то все… меня можно было бы списывать в утиль.

Я знаю, что многие из штурмовиков ломались. Пройдя все круги учебного ада, накануне самого первого своего решительного сражения они превращались в зефирных человечков, не способных ни на что. Психика ломалась под напором неизбежного. Таких отбраковывали, перемещали в больничный стационар прямо тут на борту звездолета, а вот что дальше с ними было, я не знал. Быть может, их отправляли в открытый космос или везли до ближайшей населенной планеты, где отпускали на волю. Эта неизвестность вдруг отрезвила меня. И я с трудом, но взял себя в руки, прогнал все дурные мысли, собрался в комок и стал цельной, боевой единицей. Я решил, что выйду живым из этого боя. Во что бы то ни стало.

Капрал Северин обрисовал нам вкратце положение дел на фронте. Провинциальная планета Тарвис входила в состав Бресладской империи и представляла из себя аграрную планету, где также проводилась добыча полезных ископаемых, которые использовались для изготовления топлива для двигателей звездолетов. Без этого топлива невозможны были межзвездные полеты. Конечно, Тарвис был не единственной сырьевой планетой. В нашей звездной системе их было несколько сот. Топлива на всех хватит. Только вот отдавать ее в распоряжение идрисов мы никак не могли. Империя обеспечивает безопасность всех вассалов империи.

Когда я жил на родной планете, я слышал конечно и читал в сводках новостей о том, что наша Империя ведет нескончаемую и безжалостную войну против Империи идрисов, но я никогда не интересовался этим. Ведь эта война и эти богом забытые идрисы были от меня так далеко. Наша маленькая планетка кружилась в безграничном космосе в стороне от всех вооруженных конфликтов, поэтому я и не вдавался в подробности. Но теперь я стоял, слушал сухие, без эмоциональные слова капрала Северина и никак не мог понять, что мы люди не поделили с этими разумными (а разумными ли?) насекомыми? В каких сферах пересеклись наши интересы, что мы вынуждены были взяться за оружие? Чем помешали эти богомерзкие идрисы нашему государю императору Октавиану, не помню уже какому по счету? В этот момент я также задумался, а есть ли вообще какой-то смысл в этих нескончаемых войнах? И можно ли как-то прекратить их раз и навсегда? Ведь я даже не знаю, почему я должен убивать этих идрисов. Почему мы с ними схлестнулись в ожесточенной кровавой борьбе. А господа-командиры лупцевали нас сухими строчками из официальных документов:

– вероломные захватчики

– безжалостные оккупанты

– иномирные чудовища

И я искренне недоумевал, почему я должен брать в руки оружие и идти убивать тех, кто лично мне ничего плохого не сделал. Но весь этот налет пацифистского бреда слетел с меня в мгновение, когда я увидел в опасной близости от себя этих чудовищ, а потом увидел какой лютый нечеловеческий ужас они творили с мирными гражданами, которые ничего никому не сделали, кроме разве того, что родились ни в то время и ни в том месте.

После того как капрал Северин закончил читать военные установки, грянул Имперский гимн. Мы все замерли, практически окаменели. Я старался даже не моргать. И меня в первый раз пробрал гимн, заряжая своей энергией. Я раньше слышал гимн, но не обращал на него внимания, а тут даже строчки запомнил:

Взвейтесь знамена,

Развейтесь враги.

Поступь Империи

Чеканит шаги.

До прибытия в точку выброса оставалось четыре часа. Нам дали время на отдых два часа, после чего мы обязаны были прибыть на плац для подготовки к выбросу. Мы разбрелись по своим каютам.

Я оказался в одной каютой с Тощим, Бубном и Кувалдой. С нами был еще один парнишка. Я уже не помню, как его звали. Помню только, что его сильно накрыло волной паники, и он никак не мог успокоиться. На плаце он еще держался, а тут забился в угол койки, натянул на себя одеяло, так и сидел, дрожал. Мне его было по-человечески жалко. У каждого из нас могла сломаться психика. Хорошо, что я оказался более адаптивно способным, а то иначе мне бы сидеть на койке и дрожать под одеялом. Мы пытались ему помочь. Объясняли ему, уговаривали, но все без толку. А потом откровенно забили, потому что если сам человек не хочет себе помочь, то кто мы такие, чтобы навязывать свои услуги.

Я разлегся на своей койке, подложил руки под голову и тут нащупал что-то. Оказалось, что книгу со стихами какого-то поэта. Я пролистал ее, прочитал несколько стихотворений. К примеру:

Я удивляюсь тебе, мой друг.

Ты ни черта не знаешь про жизнь,

А ведь жизнь – это старый сундук,

Что положишь в него, то и лежит.

И отложил книгу в сторону, но перед этим я увидел на первой странице подпись: рядовой Крайний А. А.

Эта книга когда-то принадлежала другому бойцу и, судя по тому, что она была такой затрепанной, была очень любима этим рядовым Крайним. Раз она осталась бесхозной на койке, то рядовой Крайний либо погиб в неравной борьбе с идрисами, или сломался и его списали с борта.

И тут я понял, что не мы первые, не мы последние. Погибнем мы, на наше место придут новобранца, как мы пришли на место рядового Крайнего. Это бесконечный круговорот войны.

Война всегда на пороге твоем, хочешь ты этого или не хочешь.

И я дал себе обещание, что если вырвусь из этой смертоубийственной карусели, то получу какую-нибудь осмысленную и полезную профессию, чтобы помогать людям.

За листанием книжки стихов рядового Крайнего, я не заметил, как задремал. Но сон мой резко прервал сигнал боевого построения. Я вскочил и вместе со своими товарищами бросился на плац. Там мы были построены, нам зачитали краткие вводные, и отправили на технический уровень, где мы влезли в свои бронники, после чего загрузились на платформу, которая отвезла нас к десантному шлюпу.

Погрузка прошла легко, без каких-либо затруднений. Только тут на погрузке мы с ребятами сообразили, что в каюте остался наш сломленный сосед. Он так и не смог перебороть свой страх. Когда мы уходили, он просто лежал под одеялом и старался не шевелиться. Больше мы его не видели. Что с ним стало, никто из нас так и не узнал. Я пробовал расспросить старших, более опытных ребят, но они советовали не забивать себе голову ненужными деталями. Вот так любой из нас мог стать ненужной деталью, когда механизм имперской военной машины провернет нас, как мясо в фарш.

Спуск выдался спокойным. Я не почувствовал, как мы вылетели из брюха звездолета, как преодолели пространство, разделяющее нас с планетой, и как приземлились.

Зажглись красные огни по стенам штурмовой капсулы, заревела сирена, откинулись посадочные трапы. Страховочные ремни кресел автоматически расстегнулись, и мы в полной боевой выкладке устремились наружу. Никакой толчеи, никакой суматохи. Все движения предельно четко отработаны. Никто никому не мешает. Даже тяжелый плазмоган, чей вес минимизировали усилители брони, не мешал мне быстро и уверенно передвигаться.

Я выбежал из чрева замершей штурмовой капсулы. Впереди меня маячил Тощий и Тесак и еще множество чужих спин, закованных в бронекостюмы. Мы слаженно бежали вперед по широкому полю, засаженному какими-то злаками, похожими на пшеницу, только ярко-красного цвета. Справа виднелся лес из фиолетовых и зеленых деревьев. Слева нагромождение скал бирюзового цвета, на которых паслись лохматые животные с ветвистыми рогами.

Классический идиллический пейзаж, в который мы вторглись как ослиный помет в бочку с медом. Что мы забыли на этой никому не нужной планете, на которой похоже даже люди не завелись? Какой интерес у Империи в этом прекрасном и своеобразном мире? Зачем мы здесь?

Мысли лихорадочно метались в голове, пока я летел вперед скачкообразными шагами. Усилители бронекостюма улавливали направление моего движения и подстегивали его, снимая всю основную нагрузку, как и облегчая плазмоган. Я не чувствовал его веса, словно не тридцатикилограммовую пушку на себе тащил, а пластиковую зубочистку.

Я бежал с такой легкостью и наслаждением, что на мгновение даже забыл, где я и с какой целью сюда прибыл. Пока реальность не шандарахнула меня мордой о землю.

Я не заметил, откуда прилетел черный идриский шар. Он просто словно возник из пустоты и обрушился перед волной бегущих штурмовиков. Упавший шар завертелся на месте, разбрасывая вокруг себя тысячи жужжащих стальных ос, которые устремились к бойцам. Они прожигали броню, словно картонные коробки, но не застревали внутри убитых бойцов, а вырывались наружу и летели на поиски новых жертв.