Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

31 мая 2086 года. Пятница

Москва – столица Российской Федерации

1

Берестов Алексей Федорович родился в Москве и прожил в ней почти всю свою жизнь. Но за последние десять лет он с каждым днем все меньше и меньше узнавал свой родной город. Его квартира находилась в одном из старых домов на Большой Никитской – в дальней её части, что была ближе к Красной Пресне и зоопарку, чем к Моховой улице, Охотному ряду и Кремлю. И Берестов-старший всегда думал, что в этом районе Москвы всё, что могло меняться, уже переменилось – еще в двадцатом веке. А потом вернулось на круги своя. Большая Никитская, ставшая после революции улицей Герцена, снова обрела прежнее название. Охотный ряд с Моховой улицей стали частью проспекта Маркса, а потом прекратили ею быть. Манежная площадь, от которой Большая Никитская начиналась, побыла площадью 50-летия Октября – и опять стала Манежной. А Кудринская площадь, куда эта улица выводила, была и площадью Восстания, и даже площадью Эжена Потье – в честь автора текста «Интернационала», и всё равно опять сделалась Кудринской. Ну, что еще – и зачем – тут могло поменяться?

Да, десять лет назад Алексей Берестов, тогда – сорокасемилетний, именно так и считал. Был в этом уверен. И – ошибся, как и большинство других жителей Москвы.

Сейчас, в 2086-м, зоопарк давно уже не работал. Животных выпускали погулять в вольерах, но посетители на территорию зоопарка попасть не могли: после атаки колберов на экскурсию школьников в 2081 году. Тогда никто и не уловил, когда именно дети одиннадцати лет, вместе с учительницей, сопровождавшей их, пропали. Их разыскивали пять часов кряду, а потом вдруг все они объявились: неподвижно стоящие возле сетки вольера с белыми медведями. Со стороны могло показаться: они следят, как завороженные, за полярными хищниками. Двадцать восемь школьников: пятнадцать мальчиков, тринадцать девочек – обратились в безликих. Где они находились всё это время – выяснить так и не удалось. Их учительницу так и не нашли: похоже, она и организовала похищение. Равно как и не нашли колберов, учинивших массовую экстракцию. Вся Москва содрогнулась тогда. И зоопарк было решено закрыть. Временно.

Так же временно было прекращено движение наземного общественного транспорта в центре города. Никто не мог уследить, кто и когда садился в автобус или троллейбус, а потом выходил из него. И чуть ли не на каждой конечной остановке водителям приходилось ссаживать безликих пассажиров.

А между тем и Москва, и Московская губерния считались едва ли не самыми безопасными территориями во всей Конфедерации! В городе работало метро – благодаря тому, что городские власти установили на каждой станции сканеры, реагировавшие на компьютерные чипы в пресловутых колбах. Такие же сканеры стояли при входе во все музеи и театры, благодаря чему и они продолжали работать. Даже храмы – и православные, и других конфессий, – обзавелись подобными устройствами, пронести через которые капсулы Ли Ханя было невозможно.

Капсулы Берестова/Ли Ханя – мысленно поправил себя Алексей Федорович. И поковырял немного эту свою душевную рану, проверяя: не затянулась ли она? Рана его находилась в прежнем состоянии: причиняла боль. Как и должна была. Ведь Алексей Берестов знал: только он один был повинен в том, что его мальчик сотворил такое. И то, что он, его отец, объявил всем оставшимся в живых родственникам, что Макс умер – являлось частью его, Алексея Берестова, наказания. Макс обиделся, да. Но – мнимая смерть не могла пойти ему во вред. Совсем наоборот – с учетом того, сколько появилось желающих упокоить Максима Алексеевича Берестова по-настоящему.

А потом его мальчик и вовсе выкинул антраша: в 2082 году устроил сам себе трансмутацию. И, хоть Берестов-старший хорошо знал, при каких обстоятельствах всё случилось, он до сих пор не мог думать об этом без ужаса и отвращения. Произошло это далеко отсюда: в Риге, куда Макс уехал, когда они вдвоем завершили все приготовления по проекту «Новый Китеж». И Алексей Федорович узнал обо всем уже постфактум: сын прислал ему длинное письмо по Глобалнету, в то время, еще не отключенному.

Оно до сих пор хранилось в памяти компьютера Берестова-старшего. Но перечитывать его Алексей Федорович давно уже бросил: и так уже помнил его наизусть. Порой ему даже казалось: вот закроет он глаза – и увидит, будто наяву, что тогда произошло.

2

Максим Берестов собирался съездить в Балтийский Союз с того момента, как в начале декабря 2080 года возвратился в Москву из Санкт-Петербурга и тайком от всех поселился в квартире своего отца на Большой Никитской. Если ему нужно было выйти из дому, то делал он это лишь после захода солнца – когда улицы города пустели.

Макс, возможно, поехал бы сразу; он всё говорил: «Я должен проверить, как там тот парень. Я сильно перед ним виноват». Но у Алексея Федоровича, которого в молодости прозвали Ньютоном не только за внешнее сходство с гением науки, возникла идея. Мысль, как можно всё исправить хотя бы частично. И Макс решил в Москве задержаться. Только переслал тому парню в Ригу деньги – без указания отправителя.

Однако Новый Китеж отобрал у них гораздо больше времени, чем они предполагали изначально. И Макс опоздал со своей поездкой – совсем на чуть-чуть, но опоздал трагически.

Он знал адрес того парня, практически своего тезки: Макса Петерса. Латыш по национальности, тот раньше жил в Санкт-Петербурге и состоял на службе в корпорации «Перерождение». Покуда не стал частью очередного грандиозного плана гениального генетика и самонадеянного дурака Максима Берестова.

Когда Берестов еще только подходил к дому своего тезки в Риге, на глаза ему попался знакомый автомобиль: серебристый джип. Под днищем этого авто – не электрокара, а винтажной машины с бензиновым двигателем, – он чуть больше года назад проник на территорию «Перерождения». Понапрасну проник – теперь-то это было ясно. Денис Молодцов обвел его вокруг пальца, как несмышленого ребенка. А несчастного охранника Петерса, вся провинность которого состояла в привычке регулярно приезжать на работу позже всех, вышвырнул за дверь с волчьим билетом. В Санкт-Петербурге ему после этого никакая работа не светила, и Макс Петерс возвратился в Балтсоюз. Где, как стало известно его тезке Максиму Берестову, жил исключительно на те деньги, которые получал от неведомого ему благодетеля. И потихоньку спивался. То есть – это Берестов считал, что потихоньку.

Макс поднялся на третий этаж дома, где жил его тезка, и позвонил в дверь. О своем визите он бывшего охранника не предупредил – подозревал, что тот не очень-то захочет его видеть. Остановился Макс в отеле, и там же оставил Гастона: ньюфаундленда-подростка, добродушного, но, как и все подростки, довольно-таки своенравного.

Когда никто на звонок не отозвался, и Макс решил: тезка увидел его в видеоглазок и не захотел подходить к двери. Ведь он же находился дома – раз его машина стояла у подъезда! Правда, на миг у Макса возникла мысль: а, может быть, охранник был дома не один? Заявился-то он к нему незваным гостем, хуже татарина, а у парня на этот вечер вполне могли иметься собственные планы. Включавшие свидание с девушкой, к примеру.

Но тут же Макс от этой мысли отказался. И вовсе не из-за невзрачного внешнего облика Петерса. Макс отлично понимал, что не одной лишь красотой мужчины способны привлекать к себе женщин. И отнюдь не только содержимым своего кошелька. Тут дело было в другом: бывший охранник боялся женщин – об этом даже ходили всякие шуточки в «Перерождении». И некоторые умники даже намекали Петерсу на его сходство с героем Стивена Кинга – Эрни Каннингемом из «Кристины», – который завел роман со своей машиной.

Берестов еще раз нажал на кнопку дверного звонка, а потом попытался в дверь постучать. Но она вдруг открылась под его рукой – оказалась не заперта. И Макс не колебался – тут же вошел. Петерс не рассердился бы из-за его появления, когда узнал бы, для чего именно бывший босс прибыл. Ведь тот рассчитывал предложить работу бывшему подчиненному: для Нового Китежа требовались кадры.

В квартире Максу сразу уже ударил в нос сильнейший запах алкоголя, словно здесь мыли водкой полы. И на этот резкий спиртовой дух накладывалось еще более неприятное амбре: вонь свежих экскрементов. Берестов не был брезглив – иначе не смог бы стать врачом. Но даже у него от этой смеси ароматов стали возникать спазмы в желудке.

– Макс! – из прихожей окликнул он тезку. – Макс Петерс, ты дома? Это Берестов – помнишь меня? Может быть, ты выйдешь ко мне?

Рядом находилась приоткрытая дверь в какую-то комнату с круглым обеденным столом посередине, но Берестову страшно не хотелось туда заходить без приглашения. Ему вообще не хотелось туда заходить: именно там находился источник чудовищной вони, наполнявшей квартиру.

Никто не отозвался. Макс осторожно шагнул к открытой двери и украдкой, как подсматривают в замочную скважину, заглянул в комнату. А в следующий миг уже ворвался внутрь, на бегу срывая с себя куртку и шапку, выхватывая из кармана лазерный скальпель – возвращенный ему Денисом, его братом, после инцидента на сорок восьмом этаже «Перерождения».

Макс Петерс и вправду находился дома. А водка и в самом деле блестящей лужицей растекалась по вытертому линолеуму на полу в его столовой. Сам же хозяин дома не сидел за столом, и даже не лежал под ним. Он прямо над этим столом висел, слегка покачиваясь в петле из бельевой веревки. По его подбородку стекала пена, капая на грудь его клетчатой рубашки-ковбойки. А в центре стола красовалась старинная хрустальная люстра, снятая самоубийцей с облюбованного им крюка. Максу Петерсу оказалось не жаль собственной жизни, но он пожалел люстру – которую постарался не разбить.

Но Берестову на люстру было плевать. Он одним прыжком вскочил на стол, и та с мелодичным резонирующим звоном свалилась на пол. А Макс точным взмахом скальпеля рассек веревку возле самого крюка и сумел даже удержать от падения тело охранника, всё еще остававшееся теплым. Петерс вряд ли знал, каковы физиологические последствия асфиксии. При повешении у него произошло самопроизвольное опорожнение кишечника, и теперь от него исходил тот самый тошнотворный запах кала, который ощущался даже из прихожей.

Его щуплый тезка оказался тяжелее, чем ожидал Макс. И эта свинцовая тяжесть его тела была скверным признаком. Напрягая все силы, Берестов спустил удавленника на пол, растянул петлю на его тощей шее и отбросил веревку в сторону, а потом припал ухом к залитой водкой рубахе на груди самоубийцы. Сердце у того не билось. Макс выхватил из кармана носовой платок, одним движением вычистил слизь и пену изо рта Петерса и принялся за реанимационные мероприятия.

«Я смогу, – твердил он себе, – я везучий, у меня всё получится…»

Он делал своему тезке искусственное дыхание «рот в рот», стараясь не замечать мерзкого вкуса и запаха. Он делал ему непрямой массаж сердца. Он даже – уже просто от отчаяния – сделал ему трахеотомию лазерным скальпелем, разрезав трахею ниже странгуляционной борозды и вставив в надрез половину шариковой авторучки. Ничего не помогало. Да, вероятно, и не могло помочь. Тяжесть, какой налилось тело Петерса, появляется только у мертвецов. Тех, кого уже не оживить.

Макс уселся рядом с удавленником на пол и ощутил даже не отчаяние: гнев на судьбу. Ну, что бы ему стоило прийти сюда всего часом раньше? Ведь бывший охранник корпорации «Перерождение» явно покончил с собой минут за десять до его появления. Всего десяти минут Петерсу не хватило, чтобы начать новую жизнь в Новом Китеже.

– Упился до белой горячки, – прошептал Макс, надеясь, что язвительность поможет ему справиться с чувством вины. – Типичный delirium tremens…

Он запрокинул голову – только чтобы не дать пролиться слезам, которые выступили у него на глазах. И внезапно понял, что люстра, сброшенная теперь на пол, не просто так лежала посреди круглого стола. Она служила чем-то вроде пресс-папье: прижимала к замаранной скатерти какую-то бумажку. Макс поднялся с полу, взял со стола листок в клетку, явно вырванный из школьной тетрадки старого образца, и, смаргивая слезы, прочел почти бессвязные строчки, выведенные прыгающими буквами:

В моей смерти прошу винить корпорацию «Перерождение». Занесли меня в черный список. Не мог провести трансмутацию в больнице. Сказали – оставайся уродом. Деньги не взяли. Обратился к колберам. Они взяли деньги, а капсула была пустая. Не заметил. Денег нет. Карина меня не любит. Я ухожу.

Подписи внизу не было. Зато Макс узрел то, чего не заметил поначалу: под запиской лежала зеркальная капсула. Было просто чудом, что её не раздавили ни сам Петерс, ни забиравшийся на стол Берестов. Индикаторные окошки капсулы ничего не отображали. «Только пьяный осёл мог этого не заметить», – подумал Макс, снова пытаясь насмешничать – и снова без всякого успеха. Его боль даже не думала уменьшаться.

А потом – он взял в руки пустую капсулу, посмотрел на свое отражение в ней и понял, что он должен сделать

3

Во время учебы в университете Макс проходил врачебную практику в отделении неотложной медицинской помощи одной из больниц Санкт-Петербурга, и на самоубийц насмотрелся вдоволь. И на тех, кому удавалось с собой расправиться, и на других – кого успевали спасти от них самих. Обе категории его ужасали.

Максим Берестов родился и прожил первые восемь лет в православной Москве, был крещен и получил начальные знания о христианских постулатах. Хотя потом, переехав жить к родителям своей погибшей матери в Санкт-Петербург, он даже и на Пасху редко посещал храм. Но он всегда помнил: в глазах Бога убить себя – это, может быть, еще более тяжкий грех, чем убить другого. Потому как – свой грех самоубийцам уже не отмолить.

Однако в еще больший ужас Макса приводили спасенные самоубийцы. Едва придя в себя, почти все они первым долгом давали понять: свое чудесное спасение они не ставят ни во что. И при любом удобном случае повторят свою попытку. Макс пробовал как-то раз поговорить с одним парнем – несостоявшимся удавленником, вытащенным из петли его матерью. Он спросил пациента: «А ты согласился бы повесить свою собственную мать? Ну, если не мать – то хотя бы соседа по дому?» И парень едва не набросился на него с кулаками. Он же был не убийца! И не желал принимать как истину тот факт, что отнимать у себя жизнь – это ничуть не лучше, чем убивать других.

Но Макс тогда всё же сумел переубедить того парня: отвел его на экскурсию в больничный морг и продемонстрировал ему тела нескольких суицидников. После этого бедолага не меньше получаса блевал в больничном ватерклозете. Но, когда он оттуда вышел, в его покрасневших слезящихся глазах и на его бледном до травянистой зелени лице читалась злобная решимость. И это была – решимость жить.

Конечно, и на Макса порой накатывало черное отчаяние – когда он думал, чем обернулось открытие, которое он справедливо считал одним из величайших за всю историю человечества. И у него тоже возникали мысли о том, как легко было бы всё это прекратить. Однако он точно знал: вот так, убив самого себя, ничего он прекращать не станет. Во-первых, потому, что он понимал, какой грязной трупной мерзостью обернется такое прекращение. Во-вторых – потому что был уверен: ничего он таким способом не прекратит. Его друг детства и брат, Денис Молодцов, даже и не заметит, что Макса не стало.

Так что Макс вовсе не собирался кончать с собой, когда решил найти применение пустой капсуле для экстракции. Он только боялся, что опоздал даже в этом: процедуру будет проводить поздно. Но нет: пустая капсула Берестова/Ли Ханя сработала, как надо. А после этого Макс отыскал в квартире своего тезки паспорт – обычный, не биогенетический. Он мог пригодиться Берестову – при условии, что удача не оставит его и он переживет первую в истории трансмутацию, произведенную на себе.

Искупление – вот чего он хотел. Тайно похоронить тезку и занять его место. Стать изгоем вместо него. Ну, или почти изгоем: у Макса имелись планы, чем он станет заниматься. И его новая внешность не могла помешать ему в этом. Врачи требовались везде, а особенно здесь – в европейской столице колберов, городе с дурной славой, откуда бежали все, кому было, куда бежать.

– Буду ездить на его машине, – прошептал Макс, вглядываясь в появившуюся индикацию на капсуле – после того, как экстрагировал самоубийцу. – Если доведется еще куда-нибудь ездить…

Он понятия не имел, что поступает точь-в-точь, как его отец, который уже много лет подряд не позволял своим ранам затянуться.

4

И вот теперь Алексей Берестов, недавно отметивший свой пятьдесят седьмой день рождения, вдовец, отец взрослого сына, смотрел на себя, как в зеркало, в темный телевизионный экран. Телевизор он выключил – после того, как в четвертый раз подряд посмотрел выпуск новостей, поразивший его воображение. А он-то считал, что его уже ничто в этой жизни поразить не сможет!

Глядя на свое отражение, он почти машинально отмечал, как сильно постарел за последние десять лет. И – он в самом деле стал похож на сэра Исаака Ньютона. А ведь Ньютон – это когда-то было его байкерское прозвище. Ироническое прозвище – по-другому и быть не могло. Однако в мысленных диалогах с самим собой он и по сей день обращался к себе не по имени и не по фамилии, а по этому прозвищу. И свои байкерские татуировки не собирался сводить – хоть мог бы это сделать с легкостью. Макс даже предлагал дать ему денег на это. Не понимал его мальчик, почему батя так держится за напоминание о байкерском прошлом. Почему продолжает носить байкерские банданы – из которых он и надоумил Макса делать слюнявчики для его пса, тогда – толстолапого щенка, мохнатого и трогательного, как плюшевая игрушка. Не понимал Максимка отца, потому как знал: еще в 2060 году тот сдал на металлолом свой покореженный байк. И новым не обзаводился.

Ньютон смотрел на черный телеэкран и видел почти старика – это в таком-то возрасте, который по меркам теперешнего времени едва считался средним! Его кожу прорезали глубокие морщины. По обеим сторонам лица свешивались длинные пряди седых волос. А губы его кривились как у вечно недовольного старого брюзги. «Ну, ты и вправду – форменный Ньютон с портрета Годфри Неллера», – сказал он сам себе и усмехнулся мысленно. О сэре Исааке он знал всё – даром, что ли, окончил когда-то физмат Московского университета?

А вот усмехаться у него особых поводов не было – после того, что он увидел сегодня. И он – Ньютон – понимал это лучше всех.

Поразившие его кадры показал ЕНК – Единый новостной канал Евразийской Конфедерации, на котором шли исключительно выпуски новостей. В течение часа каждый выпуск показывали четыре раза – на русском, сербском, болгарском и монгольском языках. И текст при этом дублировали в виде субтитров на языках всех стран, входящих в Конфедерацию. То же самое происходило и с тем видеоматериалом, показ которого молодая дикторша предварила словами:

– Согласно данным присланного нам видеорегистратора, запись была сделана на территории Балтийского Союза, в двенадцати километрах от границы с Псковской губернией. В интересах предстоящего следствия мы не станем называть точное место, где произошли зафиксированные события. И заранее предупреждаем, что сцены, которые вы сейчас увидите, не предназначены для детей и людей с ослабленной психикой.

Женщина на телеэкране выдержала паузу – словно бы для того, чтобы все дети успели отбежать от телевизоров как можно дальше. А Ньютон, когда услышал такую преамбулу при первом просмотре этого выпуска, испытал ощущение, будто по его затылку провели тающим куском льда.

– Максимка, – прошептал он, сам того не заметив; как не замечал уже четыре года, что любую новость, пришедшую из Балтсоюза, он ассоциирует со своим сыном.

А затем на экране возникли кадры настолько жуткие, что Ньютон вообще перестал замечать что-либо. Голые мужчины и женщины с низко опущенными головами монотонно ударялись о железные кабинки пляжных раздевалок, стоявшие на берегу какого-то водоема. Люди словно бы впали в единый пароксизм разрушения и решили протаранить их. И Ньютон даже не сразу уразумел, что видит он вовсе не купальщиков-нудистов. Только когда на записи их фигуры предстали увеличенными (телевизионщики позаботились), Алексей Берестов понял, кого запечатлела камера. Безликие, зомби, ходячие мертвецы – как их только ни называли.

А потом рядом с безликими появилось трое людей вполне нормального вида. Если, конечно, понятие нормальности предполагало, что в ансамбле с разгрузочными жилетами нужно нахлобучивать на головы белые шляпы-сомбреро. И что ходить по пляжу следует, вооружившись крючьями-баграми. И что нужно этими баграми цеплять, как свиные туши, безликих людей, а потом сбрасывать их в воду – чтобы потом никто не сумел узнать наверняка, подвергались эти люди экстракции или нет. Еще в самом начале эры трансмутации был открыт поразительный феномен: после длительного пребывания под водой с мозгом подвергшихся экстракции людей начинали происходить перемены, названные ложной декомпрессией. А если по-простому: мозг взрывался внутри черепной коробки, делая безликих утопленников – безголовыми.

Ньютон смотрел на утопление трансмутантов, машинально дергая себя за длинную седую прядь волос – будто проверяя, а не спит ли он? А потом, когда на экране застыла ужасающая финальная картинка: человек с безжизненно повисшей головой бултыхается в воду, – за кадром снова раздался голос дикторши. Был он серьезным и полным печального негодования.

– Пока что, – говорила телеведущая, – мы не получили от руководства Балтийского Союза никаких комментариев по поводу этой записи. Однако наши источники сообщили нам, что ответственность за геноцид людей, подвергшихся недобровольной экстракции, несет экстремистская организация «Добрые пастыри». По нашим сведениям, её основали доктор Корнелиус фон Берг и сенатор Мартин Розен, оба – известнейшие в Балтийском союзе люди, столпы общества и филантропы.

На экране возникли фотографии их обоих: двух немолодых уже мужчин с одинаково лучезарными улыбками. Ньютон так и впился взглядом в экран: эти двое явно были его ровесниками, людьми, родившимися и выросшими в эпоху информационной революции и экономического либерализма. Оба, похоже, так и не смогли примириться с действительностью нынешнего дня. И решили, что лучший способ исправить положение – это доломать сломанное, а не ремонтировать его.

А телеведущая продолжала говорить; и бывший байкер, услышав сказанное ею, начал яростно материться. И матерился все четыре раза – сколько он смотрел этот новостной выпуск.

– Известие о трагической гибели доктора фон Берга, главного врача рижского Общественного госпиталя, на днях потрясло весь Балтийский Союз, – говорила дикторша. – В связи с убийством фон Берга полиция Балтсоюза разыскивает некого Макса Петерса – чье личное оружие фигурирует в этом деле.

Фотографий Макса, правда, по телевизору не показывали – очевидно, их не оказалось в распоряжении ЕНК. Но Ньютону хватило и того, что он услышал. Да и, в любом случае, на этих фотографиях был бы запечатлен кто-то, совсем не похожий на его мальчика – каким Алексей Берестов до сих пор помнил его.

И он всё еще сидел перед выключенным телевизором, пытаясь собраться с мыслями, когда в дверь его квартиры вдруг позвонили.

– Максимка? – прошептал Ньютон – на сей раз вполне осознанно. И кинулся к входной двери, даже не удосужившись взглянуть на монитор видеоглазка.

Однако последние десять лет всё же не прошли для него даром. Прежде чем отпирать, он почти автоматически выхватил из старинной стойки для зонтов помповое ружье «Лев Толстой» и передернул его затвор.

А когда он без всяких вопросов распахнул входную дверь, то у себя на пороге увидел вовсе не своего блудного сына. Явно – не его, поскольку Макс писал ему, что по-прежнему выглядит на свои тридцать с небольшим лет. Перед Ньютоном же стоял мужчина лет шестидесяти с хвостиком, в запыленных джинсах и черном хлопковом джемпере с подпалинами на рукавах.

– Ты кто, мать твою, такой? – рявкнул бывший байкер и повел стволом «Льва Толстого» в сторону незнакомца.

– Алексей Федорович, не стреляйте, – тихо, но внятно произнес тот. – У меня к вам разговор – по поводу вашего сына.

– Мой сын умер еще шесть лет назад, – сказал Ньютон.

– Не думаю, что это так. – Тихий голос пожилого мужчины был сиплым и усталым; но ни страха, не сомнений в нем не ощущалось.

5

Дробовик Ньютон не убрал и даже не отвел его от своего посетителя, которого пригласил-таки войти. Он хотел послушать, что тот скажет, и усадил его на табурет в маленькой кухоньке, а сам устроился на подоконнике – чтобы солнечный свет бил ему в спину.

– Ну, – спросил он, – что ты там говорил о моем покойном сыне?

– Мы оба знаем, что слухи о смерти Максима Берестова сильно преувеличены, – без улыбки сказал пожилой мужчина. – И, кстати, позвольте представиться. Я – Петр Сергеевич Королев, профессор, доктор медицинских наук. И я восхищаюсь работами вашего сына. Я прилетел из Риги специально, чтобы встретиться с вами и с ним.

Профессор отнюдь не насмешничал, но для Берестова-старшего в его словах всё равно таилась жестокая издевка. И еще – его сильно обеспокоило упоминание о Риге. Так что Ньютон сказал – еще грубее, чем раньше:

– У тебя, Петр Королев, уши грязью забиты? Мой сын – умер. Могу еще раз повторить, если ты слабослышащий.

Но и его гость не остался в долгу:

– Да хватит вам ломать комедию! Ваш сын прошел недавно вторую трансмутацию – это правда. Однако он вполне себе жив. И я очень заинтересован в том, чтобы увидеть его.

Вторую трансмутацию! Ньютон ощутил уже не просто прикосновение куска льда к своей голове: ему показалось, что его голова вмерзла в айсберг – размером с тот, который потопил «Титаник». И бывший байкер собрался уже гаркнуть: «Ну, я сейчас устрою тебе встречу с моим сыном – отстрелю башку!» Но тут Королев сказал – уже совсем другим тоном:

– Пожалуйста, Алексей Федорович, выслушайте меня! Дело в том, что у меня была… была дочь Маша. – Теперь он говорил с заметным усилием. – Ну, то есть, она и сейчас есть. Хотя это уже – не вполне она.

Ньютон вмиг догадался, о чем профессор ведет речь. Перед его глазами встали картины: голые безликие люди безмолвно падают в воду – живые и мертвые одновременно.

– И вы… – Голос Ньютону изменил, и пришлось прокашляться. – Вы будете утверждать, что восхищаетесь работами моего сына?

Ньютон нечаянно перешел с профессором на «вы», на что тот, похоже, даже не обратил внимания.

– Вижу, вы меня поняли. – Голос профессора звучал печально – но, как ни странно, сочувственно; Берестов-старший решил даже, что его собственные уши забило чем-то – настолько подобное сочувствие казалось неуместным. – Маша стала жертвой колберов – много лет назад, еще в 2077 году. Но это – не вина вашего сына. Винить его в этом – было бы то же самое, что винить лорда Резерфорда в Чернобыльской аварии, которая случилась ровно сто лет назад. А Маша – она с тех пор пребывает в том состоянии, в каком эти мерзавцы её оставили. Да-да, не удивляйтесь: формально она всё ещё жива. Те колберы – они попытались её утопить. Но Машу удалось вытащить из воды и реанимировать. То есть, спасатели оформили её просто как неизвестную пациентку, Джейн Доу – такой вот американизм. Но я отыскал её потом в больнице, в особом отделении. И опознал Машу по татуировке в виде кораблика с алыми парусами, которая была у неё на плече. Она в пятнадцать лет набила себе эту картинку – начиталась Александра Грина. Даже надпись велела сделать на борту парусника: Секрет. Ах, да, я же забыл вам сказать главное: после извлечения из воды Маша впала в кому. Её не подключали к приборам, она могла дышать самостоятельно, однако её мозговая активность оставалась минимальной. И никаких моторных рефлексов у неё не проявлялось – а они даже у безликих сохраняются!

– Она в овощ превратилась, что ли? – нарочито грубо спросил Ньютон.

И – еще одна поразительная вещь: профессор странно оживился при этих его словах.

– Многие тогда сочли, что да! Но ведь – никому еще не приходилось наблюдать коматозных пациентов в состоянии постэкстракции. Я, конечно, забрал Машу из того жуткого отделения и перевез её за границу, в одну клинику под Санкт-Петербургом: специальное учреждение, где заботятся о жертвах колберов. Не бесплатно, конечно. И все тогда думали: Маша протянет год-другой, не больше. Но тамошних работников ожидал сюрприз. Её жизненные показатели продолжали оставаться неизменными и через три года, и через пять, и через восемь! Выяснилась удивительная вещь: коматозное состояние продлевает жизнь безликим. Никто так и не смог объяснить причин этого.

– Сейчас ситуация изменилась?

– Что, простите? – не понял профессор.

– Вы сказали: через три года и через восемь лет всё оставалось по-прежнему. Но ведь прошло девять лет со времени инцидента с вашей дочерью.

Королев глянул на него изумленно, как если бы хотел сказать: «Надо же, а я-то думал, что вы – тупой мужлан». Потом сказал:

– Да, сейчас многое изменилось. Потому-то я и здесь. Дело в том, что от Маши и её мужа Филиппа, которого тоже больше нет, осталась дочь – Настасья. Да, да, Настасья Филипповна – вижу, вы удивлены. Её отец был горячим поклонником творчества Достоевского. Так вот, в 2077 году я забрал девочку к себе и практически не выпускал её из квартиры с тех пор. Даже учил её на дому. И не сказал ей ничего о том, что её мать всё еще жива – хотя юридически считается умершей. А на днях произошло новое несчастье, и я отправил Настасью из Риги – искать Новый Китеж. Она должна была появиться у вас.

– У меня вашей внучки не было.

Слова Королева так поразили Ньютона, что он забыл даже демонстративно удивиться возможной связи между ним самим и каким-то там Китежем.

– Да я уже знаю! – Профессор взмахнул жилистой, очень крепкой на вид рукой. – Кое-кто меня просветил. И теперь, кажется, я могу потерять их обеих: и Машу, и Настасью, которая уехала вместе с вашим сыном. Уж не знаю, где и как она его отыскала. Но теперь за ними охотится некая группа людей. Они себя называют добрыми пастырями, но я бы по-другому их назвал. Убийцы и мясники – вот кто они такие.

Ньютон ощутил прилив злобы, вспомнив холеные лица фон Берга и Розена на телеэкране, но вслух ничего не сказал.

– И мы просто обязаны найти Настасью и Максима Алексеевича раньше пастырей, иначе может случиться катастрофа, – закончил профессор и опять глянул на Берестова-старшего по-новому, на сей раз – неуверенно, просительно.