Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Взрослый и подросток побросали свои багры в кузов пикапа, прямо поверх обезображенных останков овец. Потом взрослый сел за руль машины, а подросток угнездился с ним рядом. Но третий пастырь – здоровяк с ружьем – явно уезжать не торопился. Когда пикап развернулся, чтобы ехать по грунтовой дороге обратно, он подошел к кабине и что-то негромко сказал водителю. Тот кивнул, и электрокар покинул гравийный пляж. А сам человек с ружьем зашагал прямиком к коричневому внедорожнику, на котором приехали Макс и Настасья. Свой дробовик он нес в правой руке, перекинув его через сгиб локтя левой. И на ходу неловко выбрасывал правую ногу.

8

– Он увидит камеру! – Настасья произнесла это громко, и Макс шикнул на неё, хотя человек с ружьем находился от них далеко.

Однако здоровяк и в самом деле мог заметить работающий видеорегистратор. И Макс измыслил только один способ этому помешать. Наклонившись к Гастону, он произнес:

– Голос, мальчик!

Ньюфаундленд запрокинул морду, и во взгляде, каким он одарил своего человека, явственно читался вопрос: «А ты, хозяин, часом не ополоумел?». Но Макс коротко потрепал ньюфа по широкому загривку и повторил команду:

– Голос!

И Гастон исполнил то, что от него требовали. Железные стены кабинки сработали как резонатор звука, и Настасья с Максом едва не оглохли, когда пес разразился своим фирменным бухающим лаем. Впечатление было такое, будто кто-то лупит с размаху кувалдой по пустой железнодорожной цистерне.

Пастырь с ружьем подпрыгнул на месте так, как если бы пес цапнул его зубами прямо за массивный зад. Закрутившись юлой, здоровяк сам стал похож на пса – который безуспешно ловит собственный хвост. А Гастон продолжал оглушительно лаять.

Наконец пастырь уразумел, откуда исходят звуки, и заспешил было к дальней кабинке. Но потом вдруг остановился и наклонился вперед, выгнув шею и словно бы высматривая что-то, находящееся низко над землей.

– Гастон, хватит! – Макс накрыл морду пса ладонью, и ньюф немедленно умолк.

– Что ты задумал? – спросила Настасья, хмурясь от беспокойства. – И на что он смотрит? – Сквозь пробоину в стене кабинки она указала на человека с ружьем, который теперь выпрямился во весь рост, но по-прежнему стоял на месте.

Макс поглядел вниз – и мысленно обругал себя непечатными словами. Он-то рассчитывал, что пастырь, услышав лай, решит, что собаки-людоеды добрались и сюда, а теперь грызутся за одну из овец. Он сунулся бы в кабинку для переодевания, чтобы отобрать у собак их добычу – для последующей утилизации. И Макс тут же оглушил бы его прикладом Льва Толстого, сыграв на эффекте неожиданности.

Однако великий генетик Берестов позабыл одну простую вещь: стенки в пляжных кабинках всегда делали сантиметров на двадцать не доходящими до земли. И видневшиеся из-под них голые ноги сигнализировали другим купальщикам, что кабинка занята. А теперь в зазоре между ржавым железом и гравием добрый пастырь узрел аж целых восемь ног: четыре – человеческие, четыре – собачьи. Причем на ногах людей имелась обувь, что ясно показывало: это не заплутавшие овцы, забредшие в одну из кабинок.

Повезло им с Настасьей только в одном: пастырь чуть замешкался, прежде чем принять решение. Раньше ему приходилось иметь дело только с беспомощными и безгласными созданиями, с которыми быстрота реакций отнюдь не требовалась. И Макс пальнул из «Льва Толстого» прямо в ржавую стену, так что у него самого и у Настасьи едва не полопались барабанные перепонки. Зато в стене кабинки образовалось пробоина диаметром с днище пятилитровой кастрюли. А Макс передернул затвор и заорал – диким голосом, отчасти из-за того, что в ушах у него стоял надрывный звон:

– Бросай оружие, падаль! Сейчас брюхо тебе прострелю!

Ствол его дробовика уже лежал на зазубренном крае отверстия в стене, а лазерный прицел «Льва Толстого» высветил ярко-красную точку на животе доброго пастыря. И тот нелепо скосил глаза, воззрившись на свое необъятное пузо, которое горой выпирало из-под разгрузочного жилета. Пастыри явно получали разгрузки как спецодежду – вместе с белыми шляпами.

По этим жилетам Макс и узнал своих вчерашних знакомцев: вероломного Пафнутия, его встряхнутого электричеством папашу и дядю Гунара – явно не слишком сильно пострадавшего при падении через провал в полу. Но Настасья так соседа и не опознала. В ночной погоне за ней и за Иваром этот человек, похоже, не участвовал. Да и прежде она его вряд ли встречала.

– Гунар! – закричал Макс. – Я больше повторять не стану!

И, пожалуй что, именно от звука собственного имени здоровяк и уронил помповое ружье на гравий.

– А теперь ложись на землю мордой вниз! И ручонки свои заведи за голову. Ах, да: шляпу с головы ты можешь снять.

9

– Если он потянется к оружию – сразу нажимай на курок.

Макс передал ружье Настасье и навел его ствол так, чтобы световая клякса лазерного прицела легла на затылок дяди Гунара. А потом вместе с Гастоном выбрался из кабинки на пляж.

Гунар лежал пузом на гравии и своими ладонями с пальцами-сосисками прикрывал себе затылок. Его «Лев Толстой» валялся от него справа, метрах в полутора. А нелепую шляпу пастырь отбросил почти что к самой воде. Он был похож на отожравшегося слизняка. И от жира у него даже на спине топорщилась разгрузка – чуть пониже его бугристой слоновьей шеи.

Макс поднял брошенный пастырем дробовик и обнаружил в нем полный магазин патронов. А Гастон подбежал к Гунару, слегка припадая на раненую заднюю лапу, и уселся рядом с его правым боком. При этом на здоровяка пес уставился вроде как сочувственно. Может быть, увидел в нем товарища по несчастью: Гунар ведь тоже хромал – после вчерашнего инцидента с участием портрета и двери.

– Только не стреляйте! – заканючил толстяк, снова удивив Макса своим тоненьким, диссонирующим с внешним обликом, голоском. – У меня денег нет, но за мной вернется машина. Там у мужика и сынка его кое-что имеется! Они вчера слупили с одного барыги пятьдесят червонцев за краденые паспорта. А оружия у них при себе нет.

Макс понял: этот слизняк его не узнал. То ли потому, что боялся поднять глаза от земли, то ли не разглядел его вчера толком. Он опустился возле головы Гунара на корточки и несильно прижал ствол дробовика к его плечу. Здоровяк охнул, однако отодвинуться побоялся.

– Когда они вернутся – отец и сын? – спросил Макс. – Как ты с ними договорился?

– Я сказал им, чтоб они возвратились за мной, когда сожгут… ну, тех, кого собаки не доели. А я должен был убедиться, что никто не выплыл. И еще, – он чуть запнулся, – я хотел осмотреть ту тачку. Она ваша, наверное?

«Осмотреть – на предмет, нельзя ли там чем-нибудь поживиться», – подумал Макс. А вслух спросил:

– Поблизости есть крематорий?

– Чего? – не понял здоровяк.

– Где они будут сжигать тела? Не в костре же?

– Так здесь же старый завод стройматериалов неподалеку! Там есть печь, в которой раньше кирпич обжигали.

– И сколько времени обычно занимает кремация? В смысле – сожжение останков?

– Полчаса. Может, минут сорок. Ну, и на дорогу туда и обратно еще минут двадцать уйдет. Этот завод – он по другую сторону от шоссе.

«Выходит, – понял Макс, – у нас в распоряжении меньше часа. Возможно, минут сорок пять». Но ему уж очень хотелось расспросить – допросить – этого человека.

– А как вы трое во все это ввязались?

– Да нас не трое – больше! Просто сегодня была наша очередь зачищать дорогу после ночного перехода.

– Вас кто-то завербовал? В смысле, нанял за деньги выполнять эту работу?

– Да уж ясно – что за деньги! Кто ж бесплатно-то согласился бы кишки с дороги подбирать? Но денег у меня с собой нет! Они в Риге – я жене их отдал.

Макс попытался представить себе жену этого человека-слона – и не смог.

– Кто вас нанял? – повторил он свой вопрос. – Кто выплачивал вам деньги за работу?

Гунар замялся, и Макс чуть сильнее ткнул его в плечо дулом дробовика:

– Говори, не тяни время!

– Был один доктор – он еще лечил мою жену в Общественном госпитале. Он сказал: за нами будут заезжать раз в неделю. Каждый вторник, по вечерам. И отвозить на работу. Я, правда, вчера ехать не хотел – ногу себе повредил. Но они сказали: тогда нужно возвращать аванс. Ну, я и поехал.

Настасья завозилась в кабинке: дробовик заскреб стволом по зазубренным краям пробоины в стене. Девушка явно поняла, что за доктор был госпитальным вербовщиком.

– У вас где-то поблизости есть базовый лагерь? – спросил Макс. – Вы оттуда гоните сюда безликих?

– Овец-то? – Гунар издал тоненький смешок. – Да прямо с того завода и гоним – где раньше стройматериалы делали. Туда овец сперва со всего Балтсоюза свозят: здесь место тихое. И пруд карьерный рядом.

– То есть, тех, кто еще жив, вы топите, а кто уже умер – сжигаете?

– Ну да! – Здоровяк даже вскинул на Макса недоуменный взгляд, словно бы удивляясь, как можно спрашивать об очевидных вещах. – Чтобы доказательств не оставалось. Тот доктор – он говорит: если кто-то умер от утопления, и следов борьбы на теле нет, то доказать ничего нельзя. А когда эти побудут в воде денек – ну, тут уж следов и сам Шерлок Холмс не сыщет!

Макс подумал: теперь каждый обыватель знает о том, какое воздействие вода оказывает на безликих! А пастырь тем временем прибавил:

– Но если собаки кем-то закусили – этого уже не скроешь. Тогда нужно всё, что они не доели, сжигать.

– А для чего вы раздеваете их всех донага? – спросил Макс.

– Так ведь – раньше тут был нудистский пляж. – Последние два слова Гунар выговорил так старательно, что было ясно: он их специально заучивал. – Если бы тут кто-то потонул во время купанья, то только голяком. Ну и, опять же: никто их не опознает – овец – если при них не останется никаких вещей.

– А к чему такие сложности – с прудом и утоплением? Вы же могли бы ликвидировать их все прямо там – на том заводе. И сразу же, на месте, кремировать тела.

Гунар искренне возмутился:

– Мы же пастыри добрые – мы ничью кровь не проливаем! Нам даже и бумагу выдали – где написано, что с овцами делать можно, в чего нельзя!

– Бумагу? – подала голос Настасья из своей кабинки. – А она у тебя с собой?

– Ну да. – Голос Гунара зазвучал как-то напряженно. – В боковом кармане разгрузки. Могу показать. Только мне нужно сесть, чтобы её вытащить.

– Ладно, садись, – разрешил Макс. – Но руки держи за головой. Настасья, выйди и осмотри его карманы.

Гунар, сопя и кряхтя, кое-как уселся. Руки он при этом держал уже не на затылке, а на шее. Но Макс не придал этому значения и, когда подошла Настасья, сказал ей:

– Дробовик отдай пока что мне.

Девушка послушалась, и оба Льва Толстых оказались у Макса: по одному в каждой руке. И, чтобы сподручнее было их держать, он продел указательные пальцы в предохранительные скобы на спусковых крючках.

10

Макс не умел стрелять по-македонски – с двух рук одновременно. И не думал, что хоть когда-нибудь ему подобное умение понадобится. Но главное – он никак не ожидал такой прыти от дяди Гунара.

Гастон издал короткий предупреждающий рык: почуял недоброе раньше всех. А вот Макс ничего не заметил: толстенная шея Гунара скрыла его руки, лежавшие чуть ниже затылка. Настасья подошла к здоровяку вплотную и запустила пальцы в тот карман на его разгрузке, где якобы лежали письменные инструкции добрых пастырей. И только тут Макс уразумел, что на жилете Гунара имелся внутренний карман и сзади. Разгрузка на его спине топорщилась не из-за жировых складок своего владельца.

– Настасья, назад! – крикнул Макс.

Однако было поздно. Гунар уже выхватил из-за спины маленький плоский баллончик без крышки. И направил его прямо в лицо Настасье.

– А теперь бросай оружие ты, умник, – своим почти кукольным голоском произнес верзила. – Иначе у твоей подружки будет лицо колбера.

Скорее всего, Макс это приказание исполнил бы. Но тут Гастон понял, что его людям угрожают. И сделал то, что привыкли делать в таких случаях ньюфаундленды: загородил людей собой, оттолкнул обидчика. То есть – попытался оттолкнуть. Гунар от его толчка только слегка покачнулся – был как минимум вдвое тяжелее ньюфа. Однако Настасью он из поля зрения на миг выпустил, и девушка успела отпрянуть в сторону. Так что, когда здоровяк вдавил кнопку распылителя на своем баллончике, в облако аэрозоля попало не её лицо, а морда Гастона.

Ньюфаундленд взвыл – скорее от удивления, чем от боли. Лапы его заплелись, и он свалился прямо под ноги здоровяку, ослепленный. А Макс, не думая, подался вперед – к своему псу. Но – оступился на куске гравия и упал на спину.

В этот-то момент ему и брызнуло в лицо вещество, ноу-хау на производство которого он сам же и передал пастырям полтора года тому назад. Липкая суспензия мгновенно покрыла его кожу, склеивая его веки и почти лишая возможности дышать. И свое следующее действие доктор Берестов совершил чисто рефлекторно: оба его указательных пальца согнулись сами собой.

Даже сдвоенный звук ружейного выстрела прозвучал на открытом воздухе негромко, приглушенно. Макс его почти не услышал. Он со свистом втягивал в себя воздух, который едва пробивался сквозь пленку на его ноздрях. Он чувствовал себя так, как если бы на его голову натянули полиэтиленовый мешок, в котором имелись лишь две крохотные дырочки.

Откуда-то из другой вселенной до него доносились испуганные крики Настасьи и заполошный лай Гастона. Однако Макс не в силах был дать этим звукам хоть какую-то интерпретацию. А про Гунара он и вовсе ухитрился забыть. Отбросив от себя оба дробовика, он принялся с силой тереть себе лицо. То есть, делать именно то, из-за чего обличительная краснота должна была обрести удвоенную яркость.

11

«Нет, – подумал Макс, – это не лицо колбера. Это – маска Красной Смерти». И неспроста ему пришел на ум рассказ Эдгара По – любимого писателя его отца!

Он то и дело взглядывал на себя в зеркало, сидя за рулем коричневого внедорожника – на котором они уехали с гравийного пляжа. Зрение вернулось к Максу – как только он отодрал пленку со своих глаз. Как вернулось оно и к Гастону, глаза которого, правда, всё еще слезились: из-за густой песьей шерсти Настасья не смогла полностью удалить с его морды застывшую суспензию. Однако во всем остальном густой мех выручил ньюфа: уж на нем-то никаких масок не просматривалось.

У самого же Макса вид был такой, будто с его лица наждаком соскребли весь эпителий. Его кожа не воспалилась, не чесалась, но ему стоило огромных трудов убедить Настасью в том, что эта жуткая багровость не причиняет ему страданий. По крайней мере, физических. Да и участь их с Гастоном обидчика оказалась куда более плачевной.

Когда Макс выстрелил одновременно из двух дробовиков, их стволы были обращены снизу вверх в сторону Гунара. И этот двойной заряд произвел отменный эффект – так что Максу поневоле вспомнилась давешняя шавка, намертво вцепившаяся в его рукав. Когда Макс наконец-то продрал глаза, то обнаружил, что человек, который нацепил на него маску Красной Смерти, больше не существует как единое целое. Два выстрела в упор из дробовиков «Лев Толстой» разорвали его туловище по диагонали: от пупка спереди до верхних краев лопаток сзади. И то, что оказалось ниже это разрыва, упало навзничь прямо там, где стояло: рядом с самим Максом. А верхушку огромного тела выстрелы из помповых ружей отбросили метра на три назад – ближе к воде. Палец правой руки Гунара так и остался лежать на распылителе баллончика, выдавливая остатки его содержимого на гравий. Лицо же здоровяка, совершенно не пострадавшее от выстрелов, не выражало ничего, кроме бесконечного удивления.

Они там его и оставили – на пляже. Макс предложил было сбросить тело в карьерный пруд, к безликим, но Настасья сказала: нет. У мерзавца есть жена, и она имеет право похоронить своего мужа. И Макс нехотя с ней согласился.

И вот теперь он, щурясь от яркого света и жалея, что не захватил с собой из дому солнцезащитные очки, вел их внедорожник обратно к шоссе «Рига-Псков». Оба дробовика – и полицейского Алекса, и тот, что принадлежал доброму пастырю, – они везли с собой.

– Прости, что я втянула тебя в эту авантюру с видеозаписью, – в который уже раз повторяла Настасья. – Ты сказал: эта краснота останется у тебя минимум на двадцать дней?

Она была расстроена донельзя, несмотря на то, что видеорегистратор внедорожника зафиксировал все подвиги пастырей. Мало того: неосторожное убийство Гунара в объектив не попало, так что запись эта Максу навредить не могла. Однако теперь всё это совершенно не радовало девушку. Она понимала: в таком виде пересечь границу её провожатый не сможет. А если даже и сможет – подмазав кого-то на пропускном пункте Лухамаа, – то по другую сторону границы, в Конфедерации, его незамедлительно схватят как неудачливого колбера. И поступят с ним по всей строгости закона: приговорят к принудительной экстракции. С колберами в Евразийской Конфедерации не церемонились – благодаря чему всё еще сохраняли остатки цивилизации и порядка на своей территории.

– Ничего, – сказал Макс, – главное – твое лицо не пострадало. Ты перейдешь границу прямо сегодня.

– С ума сошел? – возмутилась девушка. – Одна я этого делать не стану.

– Ты будешь не одна: с тобой пойдет Гастон. А потом и я присоединюсь к тебе. Не через двадцать дней – раньше. – И после паузы прибавил: – Я надеюсь.

Настасья вскинулась было – протестовать. Но в это самое время они вырулили на шоссе, и мимо них по встречной полосе проехал пикап, в кабине которого сидели взрослый мужчина и подросток. Стекла у пикапа не были тонированы – как, впрочем, и у их внедорожника. Настасья охнула и проводила темно-серую машину долгим взглядом.

– Один из них – мой бывший сосед по дому, – сказала она. – Я помню, что видела его позапрошлой ночью. Да и он, похоже, меня сейчас узнал.

12

Они остановились в двух километрах от пропускного пункта Лухамаа.

– Возьмешь с собой свой паспорт, ветеринарный сертификат Гастона и дорожные чеки на пять тысяч червонцев, – сказал Макс. – Из вещей захватишь для виду только пакет с собачьим кормом – не с пустыми же руками тебе идти. Всё, что тебе будет нужно, ты купишь уже на территории Конфедерации.

Настасья сидела рядом с ним в машине, кусала губы, но больше не спорила. И безо всяких возражений она отдала Максу капсулу с мозговым экстрактом своего несостоявшегося жениха, Ивара Озолса. Даже не спросила, зачем она ему. А Макс не стал ей ничего объяснять. Если его план удастся, она и так всё узнает. Если же нет…

– Сразу после пересечения границы ты попадешь на таможенный пункт Шумилкино в Псковской губернии. Рядом с ним есть мотель. Называется «Сириус» – в честь собачьей звезды. Туда разрешают вселяться даже с такими собаками, как Гастон. Ты снимешь там номер и будешь ждать меня сорок восемь часов, начиная с этого момента. Да, и вот еще что…

Он даже умолк на минуту – так не хотелось ему продолжать: пугать девушку. Однако промолчать он никак не мог, обязан был её предупредить.

– Тогда, в Риге, – сказал он, – тебя подвез до госпиталя сенатор Розен. Я думаю, именно он и сообщил фон Бергу о тебе – о том, что ты могла видеть пастырей.

– Розен тоже о них знает? – удивилась Настасья; начальной части рассказа Ирмы она не слышала.

– Не просто знает: он и возглавляет их организацию.

– Но он же не тронул меня тогда – когда я села к нему в машину!

– Возможно, не хотел рисковать. Вдруг какая-то работающая камера засняла бы вас с ним вместе.

А про себя Макс подумал: «Или не хотел, чтобы её кровь осталась на его руках. Того – безликого любовника своей дочери – он тоже приказал убить фон Бергу. Наверное, у него такой пунктик: не лишать никого жизни собственноручно». Вслух же он прибавил:

– Так что – соблюдай осторожность. Прячь лицо, насколько это будет возможно. Не выходи никуда, где тебя смогут увидеть. Если же через двое суток я не появлюсь, то – вот. – Он протянул Настасье свернутый вчетверо листок бумаги. – Здесь записаны имя и адрес моего отца. Он живет в Москве.

– Для меня – всё равно, что на луне.

– Не говори ерунды. До Москвы ты на поезде доберешься без проблем. – Доктор Берестов постарался придать своему голосу уверенность. – Скажешь отцу, что тебя послал Макс, и он поможет тебе добраться до Нового Китежа. Он знает, как. Но, пока двое суток не пройдут, ты в эту бумажку не заглядывай, ладно?

Настасья только кивнула – снова не стала ничего спрашивать. Она вообще сильно притихла за последние два часа. И у Макса кошки скребли на душе. Столько потерь уже выпало на её долю, а теперь еще и он может стать очередной из них. И всё потому, что из глупого пижонства он решил поделиться с пастырями идеей своего «Антиколбера»! Макс старался даже не смотреть на свое отражение в зеркале машины. Легко было представить, чем может обернуться его появление на людях в таком виде.

Так что вместе с Настасьей на пропускной пункт он, конечно, не пошел. Отправил её вдвоем с Гастоном, нашептав своему псу в самое его ухо, зашитое и слегка припухшее:

– Иди с Настасьей, мальчик! И береги её.

Пес так на него посмотрел, что у Макса сжалось сердце. Он знал: даже если у него всё получится, своего прежнего хозяина ньюфаундленд не увидит уже никогда. И, казалось, Гастон тоже это почувствовал: не отводил своих темно-янтарных глаз от его лица.

– Ну, ладно, ладно! – Макс потрепал ньюфа по холке, а Настасье только коротко кивнул – боялся даже заглядывать ей в глаза. – Теперь ступайте!

И девушка, рядом с которой вышагивал, чуть прихрамывая, громадный черный пес, двинулась к зданию пропускного пункта «Лухамаа». Поводок и ошейник Гастона они забыли в машине Алекса, и всё, что Максу оставалось – повязать псу на шею хлопковую бандану из своих запасов. Но он рассчитывал, что ньюфаундленда пропустят и так: собаки этой породы отличаются полным отсутствием агрессивности. Девушка и пес беспрепятственно вошли в двери, предназначенные для туристов, которые отправляются за границу знакомиться с достопримечательности, не используя личного транспорта. И Макс перевел дух.

А уже через десять минут он увидел стройную Настасьину фигурку снова. Девушка шла в сторону границы по застекленному переходу – склонив голову, на которую она набросила капюшон толстовки, выпростанный из-под ворота кожаной куртки. Макс велел ей не оборачиваться, и она не стала этого делать. Но Гастон, пока они шли, беспрерывно крутил своей лобастой башкой, словно еще надеялся, что его хозяин всё-таки идет следом.

13

Макс припарковал грязный внедорожник за пределами поселка, примыкавшего к пропускному пункту: в небольшом перелеске, под низко нависавшими кустами бузины. Он хорошо знал, что ему предстоит: один раз уже проходил через такое. Именно из-за этого знания он и откладывал процедуру, сколько мог.

Однако медлить и дальше он просто не имел права. И так было просто чудом, что он со своим лицом колбера никому не попался на глаза. А Пафнутий и его папаша не догадались или не успели известить своих работодателей о происшествии возле пруда, дабы те могли перекрыть Максу все подступы к границе. Возможно, отец с сыном не узнали его. Возможно, не уразумели, что означает кирпичный цвет его лица. Но в любой момент на них могло снизойти просветление: они могли вспомнить и Макса, и сумму вознаграждения, обещанного за помощь в его поимке. Ждать этого момента Макс не собирался.

Он вколол себе двойную дозу глюкокортикоидного гормона, инъекцию которого давеча получил Алекс. И теперь доктору Берестову казалось, что его голова вот-вот лопнет из-за резко подскочившего давления. Однако он сомневался, что даже такая подпитка поможет ему продержаться долго. Та процедура, которой он собирался себя подвергнуть, неспроста проводилась только в условиях стационара и только под общим наркозом. Случай Ирмы фон Берг был не в счет. Она планировала другое. Да и, к тому же, Макс при любом раскладе не опростоволосился бы так, как это случилось с белокурой барышней. Уж в этом он был уверен.

Он в очередной раз посмотрел с отвращением на (маску Красной Смерти) свое отражение в зеркале. А потом извлек из пистолетной кобуры сверкающий цилиндр, переданный ему Настасьей, и положил его себе на колени. Там уже лежал ярко-зеленый медицинский маркер со снятым колпачком. Глюкокортикоид подействовал: Макс ощутил в себе бесшабашную удаль. Его страх отодвинулся куда-то вбок, в сторону, как театральная декорация на поворотном круге.

– Вот смеху-то будет, – в полный голос произнес он, – если у меня случится инсульт прямо сейчас. – И он громко рассмеялся.

Этот смех, как ни странно, привел его в чувство. Он снова сосредоточился на своем отражении, но теперь глядел на него отстраненно, бесстрастно. Его походная аптечка лежала рядом с ним на переднем сиденье, и Макс тщательно обработал дезинфицирующим средством сначала – правый висок, потом – свои руки. Воспользоваться перчатками он не мог: ему требовалась максимальная чувствительность пальцев.

Он принялся ощупывать тонкую черепную кость на правом виске. И быстро нашел то, что ему было нужно: затянувшийся круглый след от предыдущей трепанации. При помощи маркера Макс отметил его ярко-зеленой точкой на коже, после чего поднес к виску зеркально сиявшую капсулу.

– Пора! – прошептал он.

Быстро, чтобы, чего доброго, не передумать, Макс надавил кнопку на капсуле, высвобождавшую острие инъектора. А затем, сделав только одно короткое, быстрое движение, вонзил его в собственный висок – точно в центр отмеченной точки.

Раздался хруст, у Макса из глаз непроизвольно брызнули слезы, но всё же боль оказалась не такой сильной, как в первый раз. Он ощутил, как внутрь его головы проникает инородный холод, но как раз это ощущение не было болезненным, наоборот: сопровождалось онемением и частичной потерей чувствительности. Но он знал, что это не будет продолжаться долго. Холод – это был только первый побочный эффект введения открытого им самим экстракта.

Следующим побочным эффектом стала резкая, как удар хлыста, судорога, пробившая всё его тело. Макс дернулся, изогнулся в водительском кресле, но не выпустил капсулу из правой руки: продолжал удерживать её возле виска. Перед глазами у него всё поплыло, однако он по-прежнему не отрывал взгляда от своего отражения в зеркале.

А потом голова его словно бы стала сплющиваться, но только сплющиваться – изнутри. Ощущение было такое, будто внутрь его черепа поместили мощный гидравлический пресс, который начал давить на его мозг, заставляя его ужиматься и притискиваться к лобной кости. Максу казалось: его лоб сейчас проломится, и мозговое вещество выплеснется наружу – прямо на отражение его багрово-красной физиономии в зеркале.

Однако он уже увидел: багровость начала потихоньку пропадать с его лица. Сначала побледнел его злополучный, готовый взорваться лоб. Потом щеки приобрели приятный матовый оттенок и юношескую гладкость, потом – губы и подбородок сделались бледными. И одновременно жесткую двухдневную щетину на его щеках сменил легкий темный пушок.

«Трансмутация! – Макс даже позабыл на миг про раздиравшую его боль – охваченный эйфорией, и вовсе не из-за глюкоротикоида. – Она началась!»

И тут же каждая его мышца, да что там – каждая клетка тела! – завопила от шока и возмущения. Его прилизанные светлые волосы сперва встали дыбом, а потом волосяные фолликулы принялись с пронизывающим жжением выдираться из кожи его головы, как если бы какой-то невидимый садист обрабатывал её эпилятором. А вместо жиденьких светлых прядей на голове Макса стали возникать густые темно-каштановые кудри. Он даже не удивился их росту: трасмутация всегда вызывала смену волосяных покровов со взрывной скоростью.

Одновременно вся его кожа словно бы начала отходить, отслаиваться от подкожных тканей, и Макс не сдержался – закричал. Однако по-прежнему не выпустил из рук драгоценную капсулу. Любой ценой он должен был дождаться завершения инъекции экстракта. Кожа его вибрировала, ходила ходуном, а из зеркальца в салоне машины на Макса глядели уже не голубые, почти бесцветные глаза: в зеркале он видел темно-карие радужки Ивара Озолса.

«Еще немного, – подумал он. – Нужно продержаться еще чуть-чуть».

И тут же внутрь каждой его кости, каждого сустава, каждого зуба будто вонзилось по миллиону раскаленных игл. Если бы не эффект противошокового препарата, он, вероятно, просто умер бы от боли – сразу, в ту же секунду. Но Макс не умер: он согнулся пополам, зажимая себе рот свободной левой рукой, чтобы не дать вырваться дикому крику.

Но это было уже почти всё. Он ощутил под пальцами правой руки легчайшее вращение: перекрывался клапан, подававший экстракт Берестова в его мозг. Инъекция была завершена, и острие инъектора само собой втянулось в опустевшее брюхо капсулы.

Макс даже не попытался залепить рану на виске или чем-то её обработать: знал, что не сможет. А кровопотери или заражения он не боялся: все капсулы Берестова/Ли Ханя обладали антисептическим и гемостатическим эффектом. Поэтому он просто бросил зеркальный цилиндр на пол внедорожника. И наконец-то позволил себе потерять сознание.