Текст книги ""Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

Они появились одновременно отовсюду. Юркие и быстрые. Тут же в нас полетели десятки струй кислоты, которые жгли развалины. Хорошо, что в нас пока не прилетело.

Идрисы крыли по площадям, нисколько не заботясь, куда они попадают. Они вообще не сильно развиты в плане подумать. Идрисы-солдаты, что работают в поле, живые машины для убийств, которые мало что понимают в стратегии и тактике. Они идут убивать и жечь все на своем пути. Примитивные особи, другое дело кто ими командуют – идрисы – офицеры, но мне с ними сталкиваться не доводилось.

Таракан рассказывал, что до перевода в мою команду, еще когда он с братом служил, им пришлось брать штурмом командирский бункер идрисов, и там они видели офицеров. Ничем эта дрянь от солдат не отличалась, разве что расцветом хитиновых панцирей, только они явно были намного умнее и расчетливее, чем простые солдаты.

Я крутился из стороны в сторону, поражая жуков переростков. Мои ребята трудились рядом. Когда сожженных мной идрисов в этой атаке перевалило за несколько десятков, напор вдруг ослаб и появилось маленькое окно возможностей, в которое я тут же нырнул с головой. Не выпуская плазмоган из рук, я развернулся и побежал прочь из этих проклятых развалин, где мы оставили столько братьев по оружию.

Когда уже кончится эта странная, никому не нужная война? И мы сможем разбрестись по домам и заняться тем, к чему были с детства заточены.

Тощий вон должен был стать химиком, сидеть в научно-исследовательских лабораториях, пялиться в микроскопы, раскладывать вирусы на атомы, да изобретать новые лекарства, которые будут бороться с новыми болезнями, появившимися после того, как старые лекарства перестали быть эффективными.

Батюшка потомственный священник в тридесятом поколении. Все его предки были священниками в культе Триединого. В нашем секторе космоса этот культ не очень популярен. У нас все больше Золотоволосые правят в храмах. Но в Империи Триединого славят. Поговаривают, что Императрица Матушка в Триединого верила.

Бубен тот из циркачей. Его отец владеет небольшой цирковой труппой, которая на собственном звездолете кочует от одной аграрной планеты к другой, радуя неискушенный в зрелищах народ своими представлениями.

Об остальных я знал намного меньше. Да и какое мне дело в семейные истории лезть. Знаю только, что никто из них не планировал связать свою судьбу с военной службой. Все были заточены на гражданские профессии, но пришел приказ и начался набор. И тут уж ничего не попишешь. Годен держать плазмоган, доброе пожаловать жарить идрисов. Будь они неладны.

Идрисы заметили наше поспешное отступление и тут же бросились за нами. Теперь мы были дичью, которую гнали злые, полные энергии гончие. Пока мы держали темп, но хватит ли нам запала до штурмового шлюпа. Очень я сомневаюсь. Лодырь уже не бежит, а спотыкается и кувыркается на каждом шагу. Как еще на ногах держится.

Я бежал изо всех сил. Встроенные в броню усилители, помогали мне, распределяя нагрузки и корректируя неаккуратные движения. Без них я давно бы уже споткнулся о торчащие арматурины, выступавшие на поверхность корни деревьев или подвернул бы ногу на одной из многочисленных рытвин в почве. Время от времени мне приходилось отстреливать слишком близко подобравшихся идрисов. Палил я не прицельно, так что скорее во устрашение, а не ради убийства врага.

Первым погиб Лодырь. Но тут я даже не удивился. Очень плохо он держал темп отступления. Видно было, что драпает из последних сил, только сил этих давно уже нет. С координацией движений у него было плохо, словно не он управлял броней, а она им. Идрисы увидели легкую добычу и сосредоточились на ней. Хотя Лодырь был не последний. Мы шли на одном уровне, только Таракан чуть отставал, но это скорее потому что он постоянно оборачивался и отстреливал идрисов. Его вообще злило, что мы вынуждены отступать.

Лодырь вообще не везучий. У него то плазмоган клинит, то броня плохо слушается, то пищевой паек испорченный, так что он два дня дрищет дальше, чем видит. Поэтому мы его берегли. Старались держать за своими спинами, чтобы не попал под случайную раздачу. Но тут мы ничего не могли поделать.

Идрисы появились отовсюду. Один выпрыгнул на дорогу прямо перед бегущим Лодырем. Тварь ударила лапами ему в грудь, останавливая движение. Лодырь на ногах не удержался, хотя броня завизжала сервоприводами усилителей, пытаясь удержать его на ногах. И он уже поднимался с земли, когда на грудь ему прыгнул другой идрис. А третий впечатал его голову в бетон ударом мощной лапы. Идрисы разорвали его в клочья, заплевав кислотой, отчего броня стала хрупкой, как стекло.

Шедший позади Таракан увидел это. Вопль ярости ворвался в эфир, вплетаясь в разноголосый шквал ругательств, которыми эфир был забит под завязку. Он вскинул плазмоган и стал стрелять залп за залпом. Я тоже обернулся и сделал несколько выстрелов, но разряды не поразили противника.

Крыса и Дырокол, кажется, тоже озверели. Они бежали рядом друг с другом. Резко остановились, развернулись и пошли в атаку на преследующих идрисов. Кажется, наш план отступления накрылся стальной крышкой. Что за невезуха в последнее время? Я чувствовал, что закипаю, еще немного и мне сорвет крышечку. Остальные ребята продолжали отступление. Слишком далеко оторвались от нас, они не видели ту задницу, в которой мы оказались.

То, что произошло дальше, никто из нас не мог предвидеть. Я, честно говоря, с такой тварью раньше не встречался. Она упала откуда-то сверху прямо на головы Крысы и Дырокола. Огромная, хитиновая черепаха. Из ее панциря вырвались с десяток щупальцев с острыми лезвиями на концах. Она замолотила ими по добыче, превращая наших товарищей в кровавый фарш. Индивидуальная штурмовая броня тип «Панцирь» не защитила. Черепаха кромсала броню, словно палубная кошка картонную коробку.

Таракан увидел эту тварь и тут же переключился на нее. Залп за залпом он расплескивал энергию по панцирю черепахи, только ее это не трогало. Слишком прочная у нее была защита.

Что за тварь эта черепаха? Раньше у идрисов я никогда не видел такую. Даже в методичках про нее не писали, и на занятиях по теории боя не рассказывали. В одиночку вступать с ней в бой бессмысленно. Я еще тогда не знал, что эта гадина умеет летать. Поэтому принял решение продолжить отступление. Мертвецам уже не поможешь, равно как и Таракану, который похоже окончательно умом тронулся. Как командир отряда я имел доступ к датчикам его эмоционального и физического состояния, и, судя по показаниям, он уже не жилец. Даже если его не прикончат идрисы, черепаха или все вместе взятые, то через несколько минут мозг его взорвется от перенапряжения.

Я бросил Таракана одного разбираться с черепахой и продолжил отступление. Пусть меня за это осудят, да хоть под трибунал отдают. Спасать смертника я не буду. Если человек не хочет жить, кто я такой, чтобы его заставлять.

Через несколько минут погиб Кувалда. Он бежал впереди меня, когда в него с двух сторон ударили струи кислоты. Первые две струи он выдержал, хотя и потерял темп отступления, а вот вторые два залпа прожгли броню насквозь и убили его.

Следующим погиб Таракан. Я обернулся посмотреть, как он там, поскольку датчики показывали, что он стал успокаиваться и приходить в себя. И увидел, как черепаха, которой видно надоел плазменный массаж развернулась, щупальца выстрелили в сторону Таракана и раскромсали его в мгновение. На землю упал мелко нарубленный человек пополам с броней. Тут же датчики возвестили о его кончине и отрубились.

Эта высадка оказалась роковой для всех нас. В эфире стояла какофония ругательств, из которой не вычленить ни грамма полезной информации. Фильтры матоподавления давно уже не справлялись. Так что руководить штурмовой операцией просто не представлялось возможным. Не знаю, что там себе думали штабные крысы.

Я потерял в этой операции почти всех своих ребят. От моего отряда осталось лишь трое бойцов – Тощий, Батюшка и Бубен. Им удалось добраться до штурмового шлюпа. Я дышал им в спины, поэтому увидел катастрофу самым последним. Наш боевой корабль был уничтожен. Его разворотило прямым попаданием снаряда идрисов, а возле горящих обломков этих тварей было видимо-невидимо.

Теперь нам точно пришел конец. Никаких тут сомнений. Отступать больше некуда. Идрисы взяли нас в клещи.

Тощий, Батюшка и Бубен застыли на месте, ошеломленные увиденным. Я добежал до них. Хотел подбодрить, заставить двигаться, только вот куда и зачем. Впереди были идрисы, позади на нас накатывала волна идрисов. Эти твари были повсюду. Ни на спасение, ни на поддержку надежд никаких не оставалось. Наша надежда горела перед нами, а идрисы обгладывали стальной труп убитого штурмового шлюпа.

Мы встали спина к спине и приняли последний бой. Мы палили с отчаянностью обреченных на смерть. Жерла плазмоганов раскалились до белого свечения. А мы жарили и жарили идрисов, желая перед смертью как можно больше их уничтожить.

Первым погиб Тощий. Все энергобатареи истощились. Стрелять было нечем. Он перехватил плазмоган поудобнее и бросился в рукопашную, нанося удар за ударом раскаленным жерлом по идрисам. Но в него ударило одновременно несколько залпов идрисов, и Тощего разорвало. Потом настал через Бубна. Он не смог вовремя сориентироваться после гибели Тощего, как-то глупо раскрыл спину и тут же получил с десяток залпов кислоты, которые расплавили броню и выжгли ему позвоночник и сердце.

Я не хотел умирать, но разве меня кто-то спрашивал. Меня никто не спрашивал, когда призвал в армию, и когда отправил на эту проклятую всем человечеством планету. Я разменная пешка в этой ужасной войне. Я больше не хочу быть пешкой.

Я еще жарил идрисов, когда один их них оказался слишком близко ко мне. Я уже ничего не мог сделать. Он поразил меня двумя струями кислоты в грудь. Первая ослабила броню, а вторая выжгла дыру и добралась до сердца.

Я выронил плазмоган и упал на спину. Тут же включилась вшитая в мое тело программа «Последний шанс».

На поле боя мы не всегда умираем по-настоящему. Человек, к тому же обученный воевать человек, стоит слишком дорого, чтобы просто так его расходовать, поэтому в каждого из нас вшита программа «Последний шанс». Она рассчитана на четыре переноса, максимум пять. Больше не выдержит, потом ее надо обновлять. После того как наступает смерть физического тела, программа вырывает сознание из мертвой оболочки и информационным пакетом отправляет на ближайшую приемную станцию, откуда сознание транспортируют до ближайшего «Посмертного лагеря», где посмертники вшивают наши сознания в готовые клонированные оболочки. После месяца восстановления, нас отправляют назад в штурмовые бригады. Империя превыше всего! Ты должен служить Империи даже после своей смерти.

Я умирал уже три раза в трех разных мирах. Это моя четвертая смерть и четвертое перемещение. Как же мне чертовски надоело умирать, чтобы дальше воевать за Дело Его Императорского Величества.

Батюшка продолжал еще сражаться, когда мое сознание покинуло тело и отправилось в долгое путешествие к воскрешению.

Но только в этот раз что-то пошло не так.

Глава 2

Голова трещала, словно в ней завелись серые термиты. Таких я встречал на Скорпионе XI. Они изнутри у прима-капрала Гаруди и еще трех рядовых выели мозг. Заползли через ухо, и три дня питались. Как они тогда кричали, пока мы не сообразили, что к чему и не вскрыли им головы чисто в терапевтических целях. Правда, помочь им это уже не могло. Но зато мы были предупреждены и больше не снимали шлемы вне корабля.

Я открыл глаза. Казалось, какая-то тварь залила их медицинским регенерирующим гелем. Но вроде идрисы глаза мне не выжигали, зачем тогда гель? Я приподнялся на локтях, что далось мне тяжело. Ничего удивительного, в последнем бою мне изрядно досталось.

Я тут же вспомнил, как погибли мои боевые товарищи и заскрежетал зубами от злости. Понятное дело «Последний шанс» возродит их к жизни, и они вновь вернутся в строй, чтобы снова жарить идрисов. Только пять перерождений максимум, после чего – либо заканчивается срок службы, и ты везунчик отправляешься на гражданскую жизнь с солидной цифрой на счете. Этой суммы хватит безбедно жить до конца реальной жизни. Либо умираешь окончательно и бесповоротно. Ну, может и не окончательно, если верить полковым капелланам в золотых капюшонах. Но я в эту религиозную муть никогда серьезно не вникал.

А вот что обидно – после возрождения, мы больше не встретимся с боевыми товарищами. Нас распределят в разные воинские подразделения. Мы снова станем простым порядковым номером для распределительной программы. А ей плевать с кем и когда ты служил раньше. С ребятками же я сработался, душою можно сказать сросся. Хотя в полковой инструкции четко говорится о личных границах и о недопустимости межличностных отношений. Что-то староват я стал, хорошо, что мне всего три года осталось служить, а потом можно и на покой.

Я осмотрел место, где я вернулся к жизни и удивился. Мне уже доводилось воскрешаться по программе «Последний шанс». Каждый раз я оказывался в палате с белыми стенами, полом и потолком, на койке, подключенный к множеству приборов и датчиков, а над моим телом каждый раз бегал робот-анализатор, проверяя через равные промежутки времени мое физическое состояние.

Но тут я оказался в какой-то крохотной комнатушке с синими в цветочек обоями (странное слово, оно само всплыло в сознании, хотя должен признать я никогда его раньше не слышал), паркетным полом и квадратной люстрой со стеклянными висюльками.

Откуда я знаю названия всех этих предметов, если в первый раз их вижу? Я схватился за голову двумя руками, пытаясь унять головную боль. Сейчас бы инъекцию «СТОПа», и я мигом бы стал свеж как огурчик. Твою же плазму, что это за выражение «свеж как огурчик»? Откуда я его знаю? И откуда на моей голове волосы?

Я обнаружил, что уже полминуты лохмачу густые волосы на голове, где их не наблюдалось с момента заключения контракта с военными. Я поднес левую ладонь к лицу, мысленно отправил приказ показать зеркальную проекцию своего образа, и к моему дикому удивлению ничего не произошло. Над ладонью должен был появиться зеркальный экран, вместо этого я пару минут бездумно разглядывал свою ладонь. При этом я размышлял как давно я вот так просто не разглядывал свои руки. Обычно они у меня всегда упакованы в перчатки-манипуляторы с множеством функций, а тут просто голая кожа, к тому же со шрамом между большим и указательным пальцем.

Так, Леший, приходи в себя. Надо что-то делать. Нельзя вот так просто сидеть на кровати и мучиться головной болью. Я откинул одеяло и спустил ноги на пол.

На полу возле кровати стоял ровный ряд пустых бутылок из-под водки. Я насчитал пять пузырей. К своему удивлению, я прочитал название «Московская особая». Для одной части моего сознания «Московская особая», просто бессвязный набор букв, при этом чужих. Но другой части сознания вся терминология была ясна.

В памяти всплыла цена – три шестьдесят две. К чему это все?

Рядом с кроватью стоял обеденный стол, застеленный клеенкой с изображением фруктов: бананов, гранатов и винограда. Большую часть этих фруктов мы только на клеенке и видели. На столе стояли тарелки с недоеденной закуской, лежала растрепанная газета «Ленинградская правда». Рядом початая бутылка водки, той самой «Московской особой» и три бутылки «Жигулевского» пива – две пустые и одна целая. С другой стороны, стоял телевизор с названием «Горизонт».

Я уже ничему не удивлялся. Я знаю, что такое телевизор. Это такое устройство для передачи изображения на расстоянии. Очень устарелый аналог наших проекционных мониторов.

Увиденные пейзажи и натюрморты никак не напоминали реабилитационную палату программы «Последний шанс», либо товарищи мозгоправы совсем тронулись головой и это какая-то экспериментальная программа реабилитации. Но тут же голос внутри моей головы заявил, что ни фига подобного, никакая это не реабилитация, а вообще мы у себя дома. То есть вот эта комнатуха и есть наш дом. Мой дом. Дом голоса в моей голове. Да пошло оно все к идрисам. Главное, это чей-то дом! В этой халупе кто-то может жить.

Голос в моей голове тут же подсказал, что тут мы и обитаем, и если сейчас не откроем бутылку «Жигулевского» и не употребим ее по назначению, то жизнь может тут же и закончиться. Голова просто взорвется, к чертовым идрисам. Я встал, в голове возникло легкое головокружение и сделал два шага к столу. Взял спасительную бутылку пива, откупорил ее при помощи открывалки. Она лежала тут же. Не найдя пустого стакана, вся посуда на столе была грязной, я опустошил бутылку в три глотка. Пиво было горькое и вкусное. И сильно отличалось от тех напитков, к которым я привык.

Я со стуком поставил бутылку на стол и громко выдохнул. Постепенно напряжение в голове спало. Головную боль словно обернули спас-одеялом, и я ее перестал чувствовать. Боюсь, что это временное явление. Нужно срочно найти и сделать «СТОП» инъекцию, но голос в моей голове отчего-то засмущался и сообщил мне, что ничего подобного в окружающем пространстве нет и в ближайшем времени не предвидится.

– Валерий Иванович, вас к телефону, – раздался громкий старушечий голос за дверью.

От неожиданности я вздрогнул и удивился. Оказывается, в этой халупе есть еще живые люди. Какая-то старушка и незнакомый мне Валерий Иванович, которого она звала.

Через мгновение ко мне пришло осознание – Валерий Иванович это же – Я. Меня зовут Валерий Иванович Ламанов по кличке Леший. Лешим меня так друзья-товарищу зовут. Давным-давно я заинтересовался происхождением своей фамилии. Очень уж она необычно звучит. Не то что тебе Хлебосолов или Кузнецов. С этими все понятно. А что такое Ламанов? И я выяснил, что на пермской земле ламанами называли леших. С дуру или по пьяному делу, а скорее и то и другое вместе, я проболтался об этом своему сослуживцу, а уже через несколько дней Лешим называл меня весь отдел милиции нашего славного Московского района.

Стоп. Что за чушь я сейчас вспомнил? Я прямо застыл в двух шагах от двери, в одних черных спортивных трусах, тельняшке и босиком. Какой Леший Валерий Иванович? Какая к идрисам милиция? Неужели повреждения мозга настолько серьезные, что при перерождении мне потребовался курс психокоррекции, и пока мозгоправы копаются в моем сознании, я вижу странные галлюцинации на произвольные темы.

– Валерий Петрович, вас к телефону! – раздался уже более настойчиво голос старушки.

Пришлось идти, а то она не успокоится и выломает мне дверь, чтобы отвести меня насильно к этому телефону. Кстати, а что это такое телефон? Только стоило задаться мне этим вопросом, как товарищ Леший Валерий Петрович, мое второе «я», подбросил мне ответ. Телефон – это устройство для общения голосом на расстоянии.

Я открыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Не знаю, чего я опасался и что ожидал увидеть в коридоре. Очень хотелось белые стены, пол и потолок реанимационной палаты «Последнего шанса». Я вернулся домой, и дальше все знакомое и привычное. Или я ожидал, что на меня нападет дикий идрис, а у меня ни плазмогана, чтобы его сжечь, ни плазмшоккера, мощности которого не хватит уложить идриса, а вот прикончить себя вполне хватит, чтобы не мучиться в этой искаженной кривой реальности. Но я увидел тускло освещенный коридор с вешалками, на которых висела верхняя одежда – пальто, и куртки. Под вешалками стояла обувь. Слева от входной двери в мою комнату я наткнулся на тумбочку с желтым телефоном и снятой с рычагов трубкой.

Я осторожно взял трубку и с опаской поднес к уху.

– Ламаныч, ты это? Узнаю твое похмельное дыхание. Какого хрена ты еще дома? Мы же договаривались. В десять встречаемся. В одиннадцать водочный откроется, а дальше мы на шашлыки.

– Когда мы договаривались? – с трудом вытолкнул я из себя слова.

Ни я, ни голос в моей голове ничего не помнили ни о какой договоренности. Ну я-то понятно, я идрисов жарил, а вот мое второе «я» в это время занималось поглощением водки в неумеренном количестве. Интересно с какой только целью.

– Ты что совсем разум пропил. Надеюсь хоть фуражку оставил. Еще перед началом твоего отпуска. Сегодня второе июня, суббота. И мы собирались отметить первый день лето, да твое возвращение на службу в понедельник. Не тормози мозгом. Люська шашлыки уже замариновала. Собирайся давай. Через полчаса я за тобой заеду.

Голос на том конце провода был омерзительно бодр и свеж. Мне захотелось почувствовать тяжесть родного плазмогана в руках, чтобы сжечь моего жизнерадостного собеседника. Только вот плазмогана у меня нет, и отвертеться от люськиных шашлыков не было никакой возможности.

– Через час, – грубо сказал я и повесил трубку.

Надеюсь, часа мне хватит, чтобы привести себя в чувства. Сейчас мне требуется освежающий прокси душ, пару «СТОП» инъекций и порцию энергетического коктейля. Но тут же я вспомнил, что «СТОП» инъекция мне не светит, и я заподозрил, что коктейля мне тоже не видать. Ну, хотя бы на душ я могу рассчитывать.

Я вернулся к себе в комнату, нашел полотенце, шлепанцы (в голове всплыло слово «вьетнамки»), чтобы не босиком по квартире разгуливать, и направился в ванную с целью принять душ. Но тут меня ждало жестокое разочарование. В ванной комнате находилась какая-то неизвестная мне и необъятная женщина в старом заношенном халате, на голове у нее были бигуди, а сама ванная была наполнена мыльной водой, в которой она стирала грязное белье.

– Чего уставился, Иваныч? Чего пришел с полотенцем? Ты же знаешь, что по субботам я постирушки устраиваю. До двух часов дня мое время, – распрямилась и выпалила мне в лицо прачка.

Кажется, принять душ мне тоже не светит. Что за жизнь? Не жизнь, а сплошной облом идриса.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Надо собраться с мыслями и понять, что тут происходит. Явно никакого отношения к программе «Последний шанс» эта квартира не имела. Тогда куда меня забросило и что не менее любопытно, как? Похоже воскрешение дало сбой. Мое сознание, скопированное из умирающего тела, отправили инфо-пакетом не по назначению. Или кто-то перехватил сигнал, и меня заселили не в то тело, не в то место. Единственный способ разобраться в ситуации, выяснить, кто эта вторая личность, которая разговаривает в моей голове и подсказывает что и как делать. А для этого я должен обследовать жилище, в котором оказался. Потому что коварный двойник не очень-то хочет откровенничать. Ему мое вторжение пришлось не по вкусу.

Я провел быстрый обыск комнаты. Квадратных метров мало – не разгуляться. В платяном шкафу я нашел несколько рубашек, брюки и пиджак. Рядом висела чистая, отутюженная без единой складки милицейская форма. Погоны с тремя звездочками. Вторая личность подсказала мне, что это форма старшего лейтенанта милиции и принадлежит она ему. Вернее, теперь мне, поскольку я занял чужое тело, и она мне можно сказать по наследству досталась.

Рой идрисов мне сейчас на голову, если я хоть чего-нибудь понимаю в этой ситуации. Судя по обстановке, форме и подозрительным соседям, которые стирают по расписанию, забросило меня куда-то очень далеко от родной планеты. Я начинал подозревать, что нахожусь не в Бресладской империи, и здесь никто даже не подозревает о существовании идрисов.

На стене висел отрывной календарь, на котором было напечатано «2 июня 1979 года. Суббота». Над цифрами я прочитал «Шестьдесят второй год Великой октябрьской социалистической революции». По центру виднелся портрет бородатого мужика в пиджаке с подписью «М. И. Глинка». Видно какой-то революционер. Хотя нет! Рядом написано, что это великий русский композитор. Ему первого июня, то есть вчера исполнилось сто семьдесят пять лет со дня рождения. Похоже в этом мире большая продолжительность жизни. У нас до ста семидесяти даже Императоры не доживают.

И тут я окончательно запутался в датах и хронологии. Но одно я понял точно, к Бресладской империи это все не имеет никакого отношения. У нас сейчас три тысячи двенадцатый год от основания Империи. Наша Империя старше календаря чужаков. С высоты возраста нашей империи даже не разглядеть эту Великую октябрьскую социалистическую революцию.

Я почувствовал прилив гордости за свою страну и тут же вытянулся по Уставу до хруста в позвоночнике и на одной ноте пропел гимн Империи. Гимн исполнялся на древнем праимперском языке, который я не знаю, как и большинство солдат Космического флота. Но в переводе на современный что-то там про «взвейтесь, развейтесь» и точно есть про «хруст вражьих черепов под сапогами наших солдат». Очень дружелюбный и жизнеутверждающий гимн.

Покончив с пением, я решил познакомиться со своим новым обликом. Любопытно как же я теперь выгляжу. В платяном шкафу было встроенное зеркало. Я встал напротив и посмотрел на отражение, которое теперь было моим. Мда, могло бы быть конечно и хуже. Хотя куда уж. Раньше я был высокий ростом, массивного телосложение, предмет моей гордости густая черная борода, и бритый на лысо череп. Я его брил не потому что волосы не росли, а потому что мне было так удобно. Когда я шел по палубе десантного корабля, народ смотрел на меня уважительно. Но сейчас я выглядел просто жалко. Худощавого телосложения, среднего роста, по сравнению с моими прежними двумя с половиной метрами, так просто недомерок. Метр семьдесят пять от силы. Черные волосы, короткая стрижка. Лицо с тонкими чертами лица, аристократическое такое, не плазмотесаком рубленное. Хотя бы за это спасибо. В общем, есть с чем поработать. Тело как тело, надо его развивать и совершенствовать. Этим мы займемся. Вот только побриться бы не мешало. Двухнедельная щетина в стиле «я только утром вышел из запоя», мне не нравилась. Но ванная занята, там соседка постирушку устроила, до вечера провозиться. А мне скоро уезжать.

С обыском комнаты я еще не закончил. Через пару минут я наткнулся на старый альбом с черно-белыми изобразительными карточками. Память соседа по разуму подсказала, что это фотокарточки. Может они помогут раскрыть мне тайну моей второй личности, в которую мне теперь предстояло вживляться. И чем скорее, тем лучше.

Листая старый фотоальбом, я разглядывал фотографии с фрагментами чужой жизни, которая теперь стала моей. Яркие фотографии, выцветшие старые снимки, плохо пропечатанные изображения – целая жизнь, разложенная на фрагменты-впечатления.

Память пробуждалась, постепенно возвращая мне историю жизни прежнего владельца тела.

Его звали… вернее теперь уже меня, Валерий Иванович Ламанов. Родился я в 1953 году, в год смерти Сталина. Маму звали Вероника Сергеевна Рыбкина, родом она была из города Углича, маленького, но очень красивого города на Волге. Ее родители были потомственными учителями, и мама тоже пошла по их стопам, продолжила педагогическую династию. Папа – Иван Петрович Ламанов родом из деревни Груздево, что находилась где-то рядом с Пермью. Про его жизнь я знал мало, только то что он был кадровым военным. Дослужился до звания полковник инженерных войск. Встретились они с мамой в Москве. Она училась в пединституте. Он в Военно-инженерной ордена Ленина, Краснознамённой академии имени В. В. Куйбышева. За его плечами уже была война. В девятнадцать лет он был призван на фронт, в пехоту, царицу полей и сразу же попал под Сталинград, где был тяжело ранен, но выжил. После госпиталя вернулся на фронт и дошел до Варшавы, там во время освободительных боев за город был снова ранен, попал в госпиталь, откуда вышел уже после Победы. После войны у папы не оставалось никаких сомнений, чем он хочет заниматься по жизни. И он отправился на обучение в Москву, где и встретил маму.

Папа не очень любил рассказывать про свою прежнюю жизнь до войны, да и о самой войне не сильно распространялся. А я и не лез с расспросами, вернее не я, а прежний владелец этого тела. Папа все время пропадал на службе, а в дни, когда у него выпадали выходные, он будил нас ни свет, ни заря, мы поспешно собирались и уезжали. Зимой – бегать на лыжах, летом – на рыбалку и купаться в озере. Мы – это я, мама, папа и сестра – Екатерина. Оказывается, у меня есть сестра. Любопытно.

Папа хотел, чтобы я пошел по его стопам и поступил в Инженерную Академию. К этому времени нас помотало по всей стране. Папу переводили то в Харьков, где родилась сестра, то мы отправились служить в Германию, в Вюнсдорф. А после Вюнсдорфа, папу перевели в Ленинград, где мы поселились на Загородном проспекте возле знаменитых Пяти Углов. Папа служил в штабе Ленинградского военного округа, и однажды я даже был у него на службе. На меня произвел впечатление его кабинет с окнами на Невский проспект. Торжественный, официозный, но в то же время рабочий, деловой. Но меня не грела мысль о воинской службе.

Признаться честно, я бы лучше гонял в футбол, да пил пиво с корешами во дворе. Какие серьезные мысли о профессии, когда тебе не полных двадцать? Ветер в голове и ушах.

В результате с выбором профессии я не определился, и загремел в армию, где отслужил два года в ракетных войсках на Запорожье. Вернулся я уже с поставленной на место головой, хотя все-таки не до конца докрученной. Я поступил в Ленинградскую специальную среднюю школу милиции МВД СССР, где проучился два года, а потом по распределению я молодой опер уголовного розыска попал в 29-ый отдел милиции Московского района, который возглавлял тогда подполковник Федоров Игнат Авенирович. Под его началом я и прослужил четыре года. Со службы он ушел по состоянию здоровья. Ветеран Великой Отечественной, война давала о себе знать. И последние годы я служил уже под началось Косарева Льва Петровича. Мы его называли Старик. Был он жестким и не очень справедливым командиром. Да признаться честно, я был не очень хорошим подчиненным. Работал ради галочки, а не на результат. Ни одного серьезного дела, за пять лет все мелочевка какая-то. Да я особо и не старался. Под пули не лез, ни в передовики производства. Старался жить и служить как все – тихо и спокойно, на задних ролях.

Я захлопнул альбом. То, что я узнал, мне совсем не понравилось. Не любил я быть на задних ролях, мне передовую подавай, да чтобы идрисов было множество, да плазмоган с большим запасом энергии.

Придется и здесь мне перевоспитанием заняться. Ладно, не в первой мне салаг на службу натаскивать. Правда в первый раз, самого себя муштровать придется.

Вообще интересно как так получилось. Понятно, что при передаче моей личности произошел сбой. Каким-то образом вместо Хранилища, я оказался в другом мире в чужом теле. Но что произошло с хозяином.

Я окинул взглядом батарею пустых бутылок. Похоже, я знаю, что тут произошло. Ослабленное алкоголем сознание просто оказалось не готово к вторжению извне и отступило на дальний план. Либо прежний хозяин этого тела умер в результате неумеренных возлияний, и я занял его тело.