Текст книги ""Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ясный

Основа основ

– 01 -

Как известно, понедельник день тяжелый. Открывать глаза, совершать привычные утренние ритуалы и затем тащится на работу в переполненной маршрутке, глядя на серые помятые лица, совершенно не хочется. Но если перед тобой целый мир, такой похожий на твой собственный и вместе с тем другой, все иначе. Утро встречается с радостью, ожиданием событий,  встреч и впечатлений, ярких как в детстве. Когда мир кажется одной большой неразгаданной тайной, а ты стоишь у ее порога. Но вместе с тем не покидало противоречивое чувство состояние радости нового дня, и ужас проснутся дома. Не открывая глаз, она втянула запах. Треплющий тюль ветерок нес запах свежескошенной травы. У них никто не скашивал под окнами траву, чахлые уродливые клумбы были основательно загажены сигаретными бычками, обрывками пластиковых пакетов и следами неудачных парковок. Дворники, ворча, все это убирали, хотя в сущности им было наплевать, как и самим жильцам. Все привыкли. Хуже всего, когда всем наплевать. Но люди сами строят такую вероятность, кроме них некому. Наталья направилась в ванну и открыла холодную воду. Казалось, что может быть необычного в простой воде. Вода и вода, обычная, как везде. Здесь она была другая, мягкая и податливая, пахнущая родником, а не щелочью и ржавыми трубами. Она с удивлением замечала разницу в самых простых и привычных вещах, таких как пропущенная через поровые фильтры вода или же запах нового жилища. Прежняя квартира пахла ужасом ненужных вечеров и тоскливых ночей, отдавала горечью слез одиночества в прихожей, у сброшенных прохудившихся зимних сапожек и объемных пакетов из ближайшего супермаркета. Но все это в прошлом, а к прошлому нет возврата, с ним надо расставаться, решительно отрывая от себя, иначе оно будет преследовать долгие годы. В детстве она боялась темноты, а теперь боится проснуться. Надо будет рассказать Полине. Та поймет, молча выслушает и обязательно посоветует что-нибудь дельное. Не зря в ее глазах печаль стольких вариантов.

Она наскоро вытерла голову, натянула уник, как за окном раздались звуки драки. Что-что, а в этом она разбиралась. Недаром жила на самой окраине левобережки, где пьяные драки праздной, никому не нужной молодежи норма жизни. Высунула голову из окна, но свисающие ветви липы загораживали обзор, потому захлопнув дверь, кинулась вниз. Пожилая консьержка проводила ее одобрительным взглядом:

– Вот как на работу побежала. Летит, словно угорелая, глазищи от счастья светятся.

Она не ошиблась: под  липами, возле спортивных снарядов, кипела нешуточная драка. Уже успела сгрудиться толпа, окружив дерущихся плотным кольцом. В ее вероятности прохожие сделали бы вид, что ничего не происходит, стараясь убраться от неприятностей как можно дальше и быстрее. Но то было там, а здесь не только милицию вызовут, но и вступится могут. Она отказывалась думать об оставленной вероятности как о родной. Родина там, где любят и ждут, там где ты нужен. Но на лицах институтских зевак не было ни тревоги, ни обеспокоенности, они смотрели на происходящее с интересом, явно желая поучаствовать. Но участвовать в вихре стремительных теней никто не решался. Посреди площадки стоял обнаженный по пояс Брама и с напускной медлительностью уходил от выпадов нескольких соперников. Спустя несколько мгновений вихрящийся клубок распался, представив миру тяжело дышащего Ириса и еще нескольких человек. Один, с явной примесью азиатской крови, склонился перед зрителями в поклоне:

– Ну и мастер ты, Брама-сан, держать удар. Если бы не видел, то не поверил, что прямой удар в лобную и височную кость можно игнорировать. А я ведь не шутя бил.

– Так я же танкист – засмеялся путник – у меня там бронетанковая броня.

– Не слушай это вранье. Его с подкалиберного орудия брать надо – ухмыльнулся Ирис.

Азиат поклонился, выражая восхищение стойкостью, и обратился к присутствующим:

– Следующее занятие завтра утром, попрошу не опаздывать. Всем спасибо и плодотворного дня!

Брама хотел что-то добавить, но увидев трясущиеся губы Натальи растерялся и пройдя через толпу приобнял:

– Расходитесь, расходитесь товарищи, а то при виде вашей подготовки человеку плакать хочется!

Толпа засмеялась и поспешила в душевые, освежится перед работой. Путник растерянно улыбнулся:

– Прости, я не думал, что ты перепугаешься. У нас утренние занятия по изучению самообороны. Позволяет поддерживать физическую форму в строгости, а дух в собранности. Вот поспорили с японцем: не бойсь ножа, а бойся лома…

– У нас тоже есть такая шутка – улыбнулась сдерживающая слезы Наталья – а я уже думала тебя отбивать.

– Правда? – просветлел лицом путник – ты знаешь, меня еще ни одна девушка в жизни не отбивала. Ой, не то сказал.

– Пойдем, а то я опоздаю на работу в первый же день. Где здесь можно перекусить? Плиты в номере я не нашла.

– Плиты? – округлил глаза путник – Зачем плита. У нас замечательная столовая. Не морщься, это не те убогие забегаловки, в которых чтобы есть, надо закрывать глаза и глотать быстро и с трудом. Готовят не хуже чем в том ресторане, где мы были.

Наталья подхватила его под руку, пропуская спешащих к детсадику мамаш, направилась в корпусную столовую. Кормили, действительно вкусно, и самое главное, не чувствовалось приторности химических добавок. Брама сгреб тарелки на поднос, отнес в моечную, и поблагодарив расцветший от похвалы персонал, поспешил наружу.

– Погоди – одернула его Наталья – а как тут платить?

– Платить? Наташенька, тут не рыночно-продажная демократия, а коммунизм, все бесплатно.

Они поднялись в номер, едва не налетев на мающегося Шуню. Тот был при полном параде, в лихо заломленном зеленом берете пограничников и камуфляже лесников выглядел весьма внушительно. На груди уже звенело несколько медалей, что не ускользнуло от приветственно кивнувшего путника:

– Ты чего тут?

– Я, собственно, по ваши души – проходя в распахнутую дверь и рассматриваясь кинул Шуня – ты сейчас пока между дел,  может подключить к ловле выворотников? Что-то они в последнее время зашевелились. Наташка, не делай такие страшные глаза, это всего на несколько дней. Кстати вот, тут все твои документы, паспорт и прочее.

Наталья с интересом посмотрела на собственную фотографию в советском паспорте и неопределенно хмыкнула:

– Поддельные?

– Настоящие. Ты с нашей, то есть с вашей …в общем, вы одно лицо и характер. Как не тасуй вероятности, а кем ты был, тем и будешь, в разных условиях исторического развития. Согласно легенде дома тебе показываться пока нельзя, вот решил помочь. Мама с папой ожили, словно их подменили, хорошо ты их раньше не видела. Все уши прожужжали Брамой.

– Мной? – опешил путник, застегивая ворот уника.

– Ну да, это благодаря тебе Наташка снова с нами. Пусть ты не из Зоны арт притащил, а проломался сквозь вероятности.

Они довели ее до самого детского сада, и попрощавшись, направившись на доклад. Некоторое время она с сомнением разглядывала цветастые игровые площадки и группки на выгуле, и, вздохнув как перед прыжком в воду, направилась в сторону административного корпуса. Не успела она пройти ко входу, как группа сорванцов громко поздоровалась с ней по имени отчеству, оставив в полном замешательстве. Холл разительно отличался от задрыпанных полутемных, пахших прогорклой кашей и борщами детских садиков, которые она знала. Борщами не пахло, зато было много света от широких металлопластиковых окон и мягких пастельных тонов, вместо старой облупившейся краски в несколько слоев, и кривых потолков с облупившейся штукатуркой и проступающими желтыми пятнами. Вопреки совдеповскому раздолбайству в холле дежурила сотрудница, подняв при появлении Наташи голову:

– Вы Брамская?

Ей только и оставалось что кивнуть. Дежурная улыбнулась, что в исходном отражении было явлением невозможным:

– Документы уже оформлены, осталось только подписать, вот тут и тут. Да, спасибо. Нагружать не станем, ясельники все пристроены, а вот в старшей группе как раз освободилось место, справитесь?

– Думаю, справлюсь, смотря какие требования к сотрудникам.

– У нас требования не к сотрудникам, а к соответствию занимаемой должности. У вас педагогическое образование, трудностей не возникнет, главное найти к детям подход, а остальное формальности. Пойдемте знакомиться.

Дежурная вышла из-за стойки и, цокая по дубовому полу каблуками, повела за собой. Садик понравился не только ухоженным жилым видом, но и ярко оформленными стендами, аккуратно сложенными симпатичными игрушками, вместо опостылевших гламурных Барби и всяких человеко-пауков со зверскими рожами, от которых у детей случались истерики. Группа  встретила ее напряженностью внимательных глаз, а дежурная вышла на средину:

– Дети, это ваша новая воспитательница, Наталья Львовна. Ведите себя хорошо, а то она на вас обидится.

Разноголосый детский хор пискляво протянул:

– Здравствуйте, Наталья Львовна! А вы от нас не сбежите?

Наталья засмеялась и отрицательно покивала.

–  Вот и хорошо. Осваивайтесь. Личные дела и распорядок дня лежит в столе. Дети, что у вас сегодня за занятие?

– День героизма! – засмеялась группа и вопросительно уставилась на нового воспитателя.

Дежурная ободряюще улыбнулась и вышла, Наталья прошла к столу, посмотрела на распорядок, а потом промолвила:

– Давайте познакомимся, а потом поговорим о героизме. Договорились?

– 02 -

Верес и Самум выглядели измочаленными. Брама прикинул, как же надо вымотать синхров, чтобы они так выглядели, и вздрогнул. Могло казаться, что страной правит консультационный совет, дергает за необходимую ниточку и все решается словно по волшебству само собой. На самом же деле они делали то, что умели лучше всего – занимались вопросами Зоны и аномальной энергии, которая охватывала все сферы жизни громадного организма. Страной правили те, кто умел делать это профессионально, выжимая не выгоду, а максимум возможностей для дальнейшего развития и прогресса, решая вопросы, которые семьдесят лет или замалчивались, или попросту игнорировались. Решали, перебарывая трудности бюрократии и всеобщего наплевательства, ставшего культовым и впитавшегося в социум едва ли не на генетическом уровне. Оттянув страну от кризиса в девяносто первом, принялись спешно перестраивать не только разваленную и истощенную экономику, но и идеологию. По-прежнему жить было невозможно, но и в светлое демократическое будущее верилось слабо. Особенно после Севастопольского инцидента и несостоявшегося переворота. Народ очнулся от дурмана вместе с морализированным правительством, осознав, что бесплатный сыр в заграничной упаковке скрывал мышеловки. Преодолевать трудности и не сломаться под ношей безысходности и серости, можно только веря. Веря в себя и свою страну, как веровали наши деды, дойдя до Берлина и возвратившись победителями. Вера в светлое будущее в реформацию общества стала новой идеей. Былые вожди с культами личностями и неудавшейся перестройкой подверглись критическому разбору, однако не обливались грязью. Однажды пытались построить общество на руинах старого, едва к ним не вернувшись. Ходить по сбойному витку эволюции можно до бесконечности, но не всегда.

Верес постукивал карандашом по столу, задумчиво разглядывая фотографию Звездочета на стене. Не любил он все эти новомодные голографические дисплеи, консоли. Никто не спорит, удобно, только нет в этом живой души. И человек служит ей придатком, а не она. Карандаш вроде нехитрая вещь, а покрутишь в руках, и порой в голову приходят нужные мысли. А что взять со Звездочета? Ему-то хорошо: висит-красуется, сияя на портрете искренней улыбкой. Кстати интересно, когда же успели так снять? Он если и улыбался, то скупо и невпопад. А вот гляди, смотрится не хуже чем Мао Дзедун на иконостасе. Как же некстати ты ушел, оставив ворох проблем которые разгребать и разгребать. То там, то сям, а синхров на все не хватает, не умеем еще проецироваться, чтобы быть аки Господь Бог во многих местах и за всем поспевать. Наташка это да, хорошо, но когда еще созреет и войдет в нужную силу и состояние ума. Тут, бывает, такое учудят, никакого ума не хватит сводить концы с концами. Что же ты смотришь-улыбаешься, старый друг? Хорошо тебе, наверное, в заоблачном далеко? Хотя это спорно, спорно. А вот что доподлинно известно, так это то, что ты возведен в герои советского союза и числишься безвести погибшим при локализации Зоны. На которую порой весьма удобно списывать в глазах мирового сообщества многие необъяснимые явления, наподобие исчезновения ядерного оружия, радиоактивных элементов и невозможность цепной реакции. И правильно: спички детям не игрушка. Приписать все эти действия им не удастся при всем желании: про синхров если и знали, то считали такой же Зоновской байкой, как существование черного сталкера или болотного доктора.

Самум молча плеснул в стаканы, и Мак-Грегор благодарно кивнул:

– Сенкс.

– Да не за что, воды у нас много. Крепче не предлагаю.

Прямой как палка американец натянуто улыбнулся:

– Не за это, за семью спасибо. После моего бегства они стали мишенью спецслужб. Теперь я спокоен.

– Мак, не напрягайтесь, никто не делает из вас предателя родины и не заставляет сотрудничать.

– Это успешно сделали за вас. Общественное мнение столько лет демонизировало русских, что невольно этому веришь. Но за два года проведенных в этом аду, мы успели убедиться в обратном.

– Хотя бы тогда, когда Вишневский вас не пристрелил.

– Я бы на его месте пристрелил – кивнул Мак-Грегор –  я ни на миг не сомневался в правоте нашей миссии у Севастополя. Но увидев, что мы сообща натворили, во что превратили и могли превратить весь мир, поменял свое мнение. Пристрелить  нас было за что. Двести тысяч в один момент обратились в пепел, не меньше чем в Хиросиме, а может и больше.

Брама смотрел на сжимающего стакан американца и видел как играют желваки на широком скуластом лице. Подобное признавать нелегко, и быть невольным перебежчиком тоже не весело. Пусть даже относятся к тебе хорошо.

– Зачем вам все это?

– Что? – Верес перевел взгляд с фотографии на резкий профиль американца.

– Вытаскивать меня, семью. Проще бросить, оставить все как есть.

 От волнения в его речи проскальзывал едва ощутимый акцент.

Самум невесело усмехнулся:

– Русские своих не бросают, Мак. У нас так не принято.

– Какой же я свой? Сколько крови на руках и после этого не принято бросать?

– Ты два года проторчал с нами на Агарти, и не понял? Могут бросить чиновники, разменивающиеся нами как  пешками в игре, для которых мы всего лишь инструмент. Они не знают и не признают границ, за которые нельзя переступать, стоят выше народов. Не важно, русские или американцы – они сами по себе, боги облеченные властью. Мы таких уже пережили.

– Похоже на вербовку – кивнул Мак-Грегор – но ты прав, я был там, видел, к чему приводит вседозволенность. Сначала мы ни черта не поняли. Когда над нами шарахнуло, думали все, русские развязали войну, решив утащить с собой остальных.

– Если не секрет, то, как вы проскользнули в наши воды, перед глазами Черноморского флота и радаров?

Мак посмотрел на Браму, а потом рассмеялся:

– А еще говорят, что мы, американцы надменны. Русские подвержены гордыне не меньше. Тут собрались свои, не так ли?

Путник кивнул, плечи американца распрямились, а в глазах проскользнул огонек торжества:

– Над тонким миром работали не только вы – мы тоже достигли кое-каких результатов. Рано или поздно кто-то развязал бы эту войну, цепляясь в глотки, словно науськанный хозяином пес. Если переводить дословно, проект назывался «фата».

При слове проект присутствующие вздрогнули, и это не ускользнуло от американца. Он хмыкнул:

– Я становлюсь пособником врага, но лучше вам знать. Эта штуковина пожирала уйму энергии, питаясь напрямую от реактора, позволяя стать инвизибл, невидимыми. Ни один радар, ни один спутник не мог проникнуть под «фату». Исходя из соображений государственной безопасности, мы находились в нейтральных водах, не выдавая своего присутствия. Ситуация в Москве была крайне напряженной: разведка получила данные, что вашим командованием отдан приказ о готовности к применению ядерного оружия. Вишневский излазил авианосец, но кроме противобаллистических ракет ничего не нашел. Хотя я неоднократно повторял: ядерного оружия на борту «Рузвельта» не было.

– А может быть так, что это прошло мимо вас, и кто-то получил особый груз и особое предписание?

– Возможно – пожал плечами Мак-Грегор – меня кто-то сдал, хотя ничего наносящего вред моей стране я не сделал. Что касается Агарти, то все мы оказались в одной лодке, и раскачивать ее было глупо.

– Вас сдали за ириний. За множество тон серебристого песка.

– Я догадался. Черт подери, не знаю, как он исчез, но сейчас я за это благодарен небесам.

– И за приговор к пожизненному заключению?

– Лучше сидеть в одиночке, чем понимать, что мир сгорел из-за тебя. Я видел что может быть и не хочу такой участи для своих детей. Теперь я преступник, но если спасти мир преступление, готов платить. Мы готовились к войне, дабы защитить мир от красной чумы, но незаметно превратились в такое же чудовище, отбирая свободу других, во имя своей. Если бы я привез бы ириний, они бы неизбежно сделали из него новую бомбу.

– Никто не заставляет говорить, идти на сотрудничество. Но бросить на произвол судьбы не можем.

– Чудной вы народ, русские. Я делаю это сам, по велению сердца, потому что так правильно. Я видел, как вы цеплялись за жизнь там, на Агарти, вгрызаясь в мертвый камень когтями и зубами, спасая всех. Даже врагов.

– Противобаллистические ракеты на случай превентивного удара понятно, но зачем высадили на берег десант?

– Мы были вынуждены высадится, чтобы выжить в суматохе ядерного удара. Город тонул в огне, но разъяренная морская стихия заставила побледнеть даже разверзнувшийся ад. Пространственное смещение застало нас на море, каким то образом там оно было легче, но ваш флот и людей раскатало будто катком, выбросив тушу авианосца на берег словно щепку. Мы спустились, а потом завязался бой. Будто кто мог поверить, что мы не причем. Стреляли в ответ.

– Кто мог знать – кивнул Верес – переход произошел не сразу, слишком большая территория и масса. Город буквально разрывало между двумя пространствами, то к нам оттянет, то к Агарти. В результате сдвигов тектонических плит подземные толчки разрушили коммуникации, вызвав пожары. В одном из смещений туда-обратно все увидели американский десант.

– Это не снимает вины. Под плотным огнем Вишневского мы отступали к «Рузвельту», при последнем толчке с моря пришла волна и сняла авианосец с мели. Холодея от ужаса мы уплыли домой, но везде видели черную выжженную землю и руины. Команду косил мор. Те, кто не обратился вначале в пепел, гибли от неизвестных болезней. Когда убедились, что кроме Севастополя больше ничего не осталось, вернулись обратно.

Повисла тишина, было слышно, как шелестят в приоткрытом окне деревья.

– После такого думаешь, как же повезло нам в Чернобыльской Зоне – потер голову Брама – когда вы поняли что не дома?

– В дороге – сжал зубы американец – навигация взбесилась, ходовая часть и управление реактором остались исправны лишь чудом. «Фата» взорвалась в первые минуты, слизав всех, кто был на палубе. Это ее взрыв вы приняли за водную линзу, снятую со спутников. Шли по звездам. Чужим звездам мертвого мира. Тогда и поняли. Людей хватало только на то, чтобы окончательно не потерять управление. Тех, кто остался жив, нашел Вишневский. В город не пошли, хотя нам предлагали.

– Стечение обстоятельств было не случайным, вы знаете, кто за всем этим стоял. Никто не был готов к такому.

– Не утешайте меня, Верес. Имея данную Стержневым информацию, мы создали модель произошедшего. Не будь нас на рейде, ничего бы не произошло. Выворотники не так уж всемогущи: вторым полюсом смещения был генератор «Фаты».

– Он был прототипом?

– Если был один, построят другой. Таким же полем прикрывалась волна ракет выпущенных против вас в девяносто пятом.

– Ракеты мы отразили, Мак, апокалипсиса не произошло. Технология «Фаты» уже не представляет угрозы.

Американец на миг посветлел, а потом снова нахмурился:

 – За всем стояли выворотники и у вас и у нас. Если здесь их почти нет, то сейчас в опасности мы. Родина и государство понятия разные не только для русских, но и для каждого нормального человека. Я могу только просить о помощи.

– Не надо просить, Мак, надо свидетельствовать.

– Не совсем вас понял? – поднял голову американец, с надеждой посмотрев на Вереса.

– Союз решил рассекретить в ООН информацию о существовании выворотников и их угрозе. Лесников и кенов не хватает охватить весь мир. Работать в одиночку, подпольными «погружениями» нам тяжелее день ото дня. Пришло время перемен.