Текст книги ""Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ясный

Машину бросили в каком-то заснеженном дворе-колодце, пустынном, неуютном, безлюдном. Там же и переоделся. Не стесняясь Ли снял и выбросил изгаженные трусы, поеживаясь от холода сменил белье, натянул, прыгая на одной ноге по снегу бриджи. Сверху юбку, поверх своего пальто одел то ли салоп, то ли мужское пальто из узлов Агафьи. На голову черный платок. Перезарядил «люгер» и своего малыша «АТ», с неудовольствием отмечая, что у меня лишь одна полная обойма для пистолетика и полторы для «немца».

Мля, как же они на «дело» ходят, эти питерские «деловые»? Один идиот заявился с четырьмя патронами в барабане и с полгода нечищеным оружием, второй с одной обоймой и десятком патронов россыпью. Детский сад, понты без лямок. На испуг что ли берут? То ли дело сотрудники народной милиции! Все серьезно, по-взрослому! Все что хочешь и ни в чем себе не отказывай! «Офицерские» наганы, мосинская драгунка, пулемет и куча патронов. Как на войну собрались! Или им оружие хранить негде, так в железном ящике в кузове машины и возят? Да ну! Не идиоты же! Совсем не идиоты. Еще бы немного опыта им и все, взяли бы они нас без особых хлопот. При столь подавляющем количественном и огневом превосходстве шансов у нас не было с первых минут. Но мы ушли. Смогли вывернуться из почти безвыходного положения. Широко улыбнулся, задрал голову к синеве весеннего неба, раскинув руки в стороны, глубоко вдохнул прохладный воздух – я жив и это хорошо!

– Тетенька, а брошенное вами забрать можно?

Разум еще не сориентировался в обстановке, а ноги уже уносили глупую голову с траектории выстрела за крутую горку крыла машины, руки самостоятельно вели ствол «люгера» в сторону чужого голоса. Да я мля монстр какой-то городских боев! Вот откуда только все это берется? А кто спрашивал-то? Опускаю взгляд вниз. Совсем вниз.

Двое. Дети. Маленькие, маленькие. Глаза у обоих серые, светло-голубые. Стоят смирно, закутанными в невообразимое тряпье бесформенными столбиками. Лишь правый – мальчик, девочка? – без остановки шмыгает носом и то поднимает, то испуганно опускает руку, стремящуюся вытереть набухшую под носом прозрачную каплю.

– Возьмите… Д-дети.

Кинулись воробушками на вонючие тряпки, ухватили, рванулись в сторону, взбивая размотанным лыком лаптей снег.

– Стойте! – услышали, но не остановились, лишь пригнулись и принялись быстрее перебирать ножками в обносках не по размеру.

– Стоять! Стрелять буду!

Это услышали, остановились. Повернулись, вздрагивая хрупкими тельцами и девочка, точно девочка, только девочки могут так намертво вцепиться в испачканный предмет нижнего белья, с надрывом и детской, чистой обидой вскрикнула:

– Не надо, тётенька, не стреляйте! Вы же сами, сами нам разрешили!

– Разрешила, разрешила… Не уходите! – чуть стали в голосе, чтобы не сорвались вновь серыми смерчиками и скрылись в темноте подвальной арки.

– Стойте спокойно! Я не причиню вам вреда!

Подошел или подошла, это было сейчас так не важно, в данный момент мы с Леночкой были едины, были вместе. Присели, аккуратно тронули пальцами за худенький острый подбородок. Прозрачная до синевы слюда кожи, испуганные глазенки. «Немец» конфузливо отвернул рыло дула в сторону, словно на мгновение обрел разум и не хотел пугать.

– Как тебя зовут, девочка?

– Алина. А моего братика Марк.

– Вы близнецы?

– Да, тетенька.

– Марина и Алина, мои солнышки-близняшки…

– Меня зовут Марк, тетенька. И мы не ваши. У нас свои папа и мама… Были.

Тонкий строгий тенорок и шумное шмыганье носом.

– Не мои, конечно не мои… Мои солнышки остались там, далеко… Очень далеко. В другой, далекой, замечательно доброй стране…

Что-то теплое, горячее пробежало по моей щеке щекочущей ящеркой, капнуло на правую кисть. Стало плохо видно, все словно заволокло рассветным туманом. Я плачу? Да, я плачу. Стер соленую пелену с глаз рукой с зажатым в ней пистолетом, заставив испуганно отпрянуть в сторону детей.

– Не бойтесь, солнышки… Тетенька вас не обидит. Ли! Ко мне! И брось ты этот пулемет!

Верный самурайчик замер за моим плечом.

– Ли, дай детям еды. Агафья!

– Чего тебе?

Голос недовольный, скрипучий, но в глубине, под волнами сердитости притаился донным сомом страх.

– Что у тебя есть теплого из одежды? Видишь, детям холодно?

– Да что им давать-то, да зачем? Беспризорня это! Да ишо из «бывших»! Все одно пропадет или отнимут у их!

Нет, у моего «немца» точно есть что-то еще в стальном нутре кроме возвратной пружины, бойка и затвора. Черная дыра ствола неприязненно посмотрела в раскрасневшееся лицо женщины. Клянусь, даже не думал поднимать ствол и палец сам лег на курок!

Агафья засуетилась, потроша свои многочисленные узлы. Ли деловито складывал в полотняной мешочек круг колбасы, резал напополам каравай. А я стоял, смотрел и понимал, что все это бессмысленно, напрасно, тщетно… Я дарю им, может быть пару, тройку сытых, теплых дней, но не жизнь. А может, я дарю им смерть. Я уйду, оставшись в их памяти светлым, добрым силуэтом неизвестной тетки, а голодные хищники, что сейчас таятся в темноте, дождутся моего ухода и отнимут все. Отберут, вырывая из худеньких ручек шанс, возможность дожить до тепла, дотянуть до ласкового лета. А на всех хищников у меня не хватит патронов. Их слишком, слишком много. Целая страна. Тут каждый второй – двуногий волк. И самое поганое то, что многие из них и часто лучшие, верят, что несут в этот мир добро. С кулаками.

– Все, достаточно! Уходим! Ли, проверь выход из двора.

Молчаливый японец шагнул в темноту дворовой арки, я нерешительно переступил на месте, оглянулся на детей:

– Прощайте, солнышки! И простите меня…

– До свиданья, добрая тетенька! Спаси вас Бог! Мы будем молиться за вас! Каждый день! Правда, правда! Вот вам крест!

– Спаси и вас… Он…

Я ненавижу этот город. Эту клоаку мерзости, с блестящим лаком высокой культуры поверх ряски гнилого болота. Этот город вырос на костях, он стоит на них, вбирает их в себя и распухает, как залежалый труп. Он навсегда закован в незыблемый гранит набережных, туго стянут ажурными обводами мостов, придавлен глыбами памятников, дворцов, триумфальных арок, влажной брусчаткой тротуаров. Но в своей непомерной гордыне он все же ярится, грозит небу шпилями Адмиралтейства, рвет чистую синеву холостыми залпами полуденных выстрелов. Бесконечно рожает, растит и сам же убивает, питаясь жизнями населяющих его людей. Подменяет собой естественное, живое.

Что в имени твоем? Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград. Что скрыто во многих твоих именах каменная колыбель революции? Холодное горнило, пылающий жертвенный алтарь. Что ты мог породить, что выпустил на свет? Только нечто страшное. Ведь какая колыбель, такое и дитя. Жестокое, с холодными водами Невы и заливов вместо горячей крови в петлистых венах, расчетливое и наивное, сомневающееся и фанатичное. Верящее в сказку, в то, что можно дойти до неба и прикоснуться к радуге, надо только побольше трупов нагромоздить себе под ноги. Я ненавижу этот город, и город ненавидел меня. Он чувствовал меня, ловил в ледяные ловушки глубоких сугробов, кидал под ноги грязные лужи, беспощадно бил по пяткам камнями брусчатки. Давил бесконечными мертвыми дворами-колодцами, слепыми пятнами окон, нависал черными коваными решетками ворот над головой. Я устал от него и меня знобило.

Ли почти нес меня на себе, неуклюже поддерживая за талию, хотел и одновременно прижать к себе покрепче и тут же, робко, ослаблял хватку. День превратился в сумрак вечера, вечер уступал темноте ночи. А мы все шли и шли. Заснеженными переулками, узкими улочками, взбирались на обледенелые хребты мостов, скользили вниз, навстречу оскаленным каменным пастям чудовищ, охраняющих покой этого каменного исполина. Дошли.

Дом, куда возил на извозчике мою Леночку Ленька Пантелеев, вывернулся из темноты, неприветливо моргнул редкими желтым пятнами керосинок и слабосильных электрических лампочек.

– Второй подъезд, правый, угловая квартира. Ключ в углу, под потолком, за завитушкой…

Зубы отбили барабанную дробь, озноб обхватил мои плечи липкими лапами, жарко крича на ухо «Ты мой». Хрена тебе я твой, мы еще повоюем! Просто так я не сдохну, нельзя мне загибаться от банальной простуды. Нельзя.

Ввалились в темноту прихожей. Ли чиркнул спичкой, язычок пламени испуганно заметался, на доли секунды выхватывая угол шкафа, изогнутые рога вешалки, отразился в треснувшем стекле зеркала. Кто-то или что-то прошелестело сквозняком, шепча: «Разбитое зеркало к несчасть». Бред, чушь, суеверия! Так я начну стрелять в черных кошек и заглядывать в ведра встречных женщин. Пустое?! На-а!

– Свечи на полке. Керосинка в комнате. Ли, растопи печь и найди на кухне водку или спирт. Лучше спирт.

– Хай, ва! – отозвался японец и повторил чуть громче по-русски – Слушаюсь, моя госпожа.

Агафья где-то там, в темноте прихожей, охнула, помянула святую богоматерь и семь своих неизменных архангелов. Тень улыбки коснулась моих губ – самурайчик приятно меня удивил. На ощупь добрался до дивана в комнате, безвольно осел на бескрайнее поле из набивной ткани. В ладонь толкнулся рукоятью «немец» – я здесь, я с тобой, я тебя не оставлю! Ревнивый малыш «АТ» уперся в ребра – я тоже тут! Я знаю, мальчики, я знаю… Но я так хочу спать! Меня раскачивало, качало, уносило куда-то в тишину, но чьи-то руки тормошили, не давали покоя.

– Госпожа, госпожа! Я нашел спирт! Что мне с ним делать?

Глупый желтокожий человечек, он не знает, что люди делают со спиртом? Разумеется, натирают им себя!

– Ли! Часть разведи напополам с водой и размешай в нем перец. Любой. Найди. Был. Должен быть… Не жалей. Часть осторожно нагрей и разотри им меня. И мне нужно много-много теплой одежды и теплой воды. Ты сделаешь все это, мой самый лучший самурай? Мой сенши? (Воин).

– Да, я сделаю это, моя госпожа.

Рули, Леночка, рули. Пока можешь. У тебя так мало было в детстве игрушек. Особенно живых.

Глоток жгучей жидкости огненным комком опалил небо, упал вглубь, взорвался терпкой бомбой, запуская теплую ударную волну по всему телу. Крепкие руки мяли меня, терли, сильно давили за ушами, разминали ступни, мешали, не давали заснуть. Что-то острое и нестерпимо горячее вдруг кольнуло меня чуть пониже правого колена, затем в левую ладонь, в затылок. Ну, надо же, чжень-цзю подручными средствами. Необычно, но, наверное, поможет. А не простой у меня самурайчик. Ленивая мысль мелькнула хвостом и свернулась в уютный клубок, прикрыв черный влажный нос остатками сознания. Я уснул.

Нас утро встречает прохладой…

А ведь действительно холодно, очень холодно! Почему? Вчера было так тепло и, что скрывать, приятно. Выскользнул из-под груды шинелей, тулупа, одеял. Зябко переступил босыми ступнями на холодном полу. Пробежал в прихожую на носочках, посмотрелся в зеркало. Красавец! Волосы спутанные, грязные. Под глазами темные круги, левая щека измарана чем-то липким и темным. Ногти… Ногти лучше не рассматривать, такого кошмара я не перенесу.

Зашел на кухню, кое-как умылся холодной, почти ледяной водой. Агафья по-прежнему храпит на оттоманке у окна, Ли нигде нет, в окно хмурится затянутое серыми тучами полуденное солнце. Однако, здоров я поспать! Уже давно день, а пришли мы на квартиру где-то в полночь. Я спал почти двенадцать часов! Или тринадцать. Без снов, кошмаров, ворочанья с боку на бок, и не просыпаясь. И это тут же подтвердил переполненный мочевой пузырь. Редкостная эгоистичная сволота! И ему совершенно наплевать, что отхожее место во дворе! Ему надо и все.

Оделся, щурясь с темноты, проскакал по тропинке к неказистому, но очень пахучему сооружению из досок в углу двора. Помучался со щеколдой, присел. Пожурчал, уронил мягкое в темноту. Черт! А чем подтереться? О! Есть! Шурша нарезными кусками тряпки в щель между досками увидел отворяющуюся калитку, смутный мужской силуэт. Быстро подтерся, осторожно, на цыпочках, пробежал обратно, ткнул стволом в спину возившегося у квартирной двери человека, тут же отодвинулся на шаг.

– Где ты был, Ли?

– Госпожа заболела – я ходил за лекарствами. Купил – из кармана медленно извлекся небольшой сверток – немного. Больше не было. Еще есть мед. Простите меня, госпожа. Я должен был спросить вашего разрешения.

– Все хорошо, Ли. Я уже не больна. И спасибо тебе за заботу.

Обошел неподвижно стоящего японца, коснулся рукой дверной ручки и тут же, уловив за спиной начало движения резко повернулся, поймал глазами непроницаемый камень взгляда Ли:

– Почему я госпожа, Ли?

Молчит. Черты лица закаменели, скулы – обсидиан, плотно сжатые губы – тонкие лезвия бритвы. Когда уже не надеялся на ответ, Ли вдруг выдохнул, весь как-то обмяк, опустил голову:

– У моего народа есть старая легенда, госпожа…

– У твоего народа? Так ты не японец?

– Нет, госпожа. Ииэ, ватаси ва нихондзин дзя фримасэн. Я по матери айну. Госпожа, наши отцы говорили, что, когда сын народа айну встретит дух великого воина в теле девушки в далекой холодной стране…

– Остановись, Ли! Не нужно продолжать. Все легенды лишь старые сказки. Страшные, добрые, не важно. Сказки и все. А вот реальная жизнь… Знаешь, Ли, эта сучья реальная жизнь, она мать её, не сказка и ее не загнать в рамки преданий твоего народа. Поэтому не продолжай. Я не запрещаю тебе верить, но я не хочу, чтобы ты ослеп из-за своей веры.

– Хорошо, госпожа. Вы очень мудры, госпожа. Я все понял.

– Молодец, Ли. А сейчас пойдем пить чай с твоим медом. Здесь несколько прохладно, ты не находишь?

После чаепития мы открывали пещеру Али-Бабы или по-простому, срывали со стены обои и отдирали доски. Вернее, всем эти занимался Ли, а я лишь подсказывал, где именно ломать. Агафья сидела в углу и сортировала остатки своего имущества, что-то бурча себе под нос и бросая на меня неприязненные взгляды. Меня это мало задевало. На большее она не способна, а предать… Предать она не успеет. Не в том смысле, что мой самурайчик или я сам ее, хм, занулю, а в том, что у нас разные дороги. И после этой квартиры они расходятся. Но можно и кардинально решить вопрос.

Тайная нора убиенного супруга Леночки на самом деле была из двух комнат, но вход во вторую закрывал щит, обклеенный смешными обоями в цветочек и пузатый шкаф с тремя отделениями. Ли вырезал моим кинжалом прямоугольник в обоях и осторожно, по одной, принялся расшатывать доски, замирая после каждого излишне громкого скрипа. Вскоре мне это надоело и, отодвинув его в сторону, я просто вырвал расшатанные пласты пиленого дерева. Взвизгнули вытаскиваемые с силой гвозди, вспорхнуло к потолку облачко пыли. Я чихнул.

– Доброго здоровья, госпожа Леночка!

– И тебе не кашлять, Агафья Ивановна.

Язва этакая. Доязвится, баба, ох доязвится! Я же не ангел с крылышками, я хуже – я девочка с «люгером». Принял из рук Ли зажжённую лампу, шагнул в темноту, остановился посередине комнаты. Темно, окно на противоположной стороне комнаты заложено кирпичом. Подкрутил фитиль, давая больше света. Нет, это не Ленькина «захоронка», это что другое и других, серьезных людей. Очень серьезных, прям мороз по коже. Обстоятельных, основательных. На кого же ты работал, Леонид, под кем ты ходил? И почему так глупо закончил свою жизнь? Списали? Или сам «соскочил», наиболее дебильным способом? Этого я никогда, наверное, не узнаю, да и не очень хочу знать. Сейчас я хочу лишь одного – быть отсюда как можно подальше. Потому что такое не теряют, не забывают и у такого всегда есть хозяева. Или наследники хозяев. Во что ты меня втянула, Леночка, а?

Вошедший следом Ли не смог сдержать удивленного возгласа. И тебя проняло, мой сдержанный самурайчик? Что ж, неудивительно. Такое, кого угодно не оставит равнодушным.

Семь английских пулеметов господина Мадсена, с аккуратно укутанными в промасленные тряпки стволами и затворами. Не тех убожеств выпуска 1903–1905 года, а последняя модель с отъёмным магазином на тридцать патронов. Где-то четыреста выстрелов в минуту, эффективно бьет метров на восемьсот. С магазином общий вес килограмм двенадцать, перфорированный кожух на стволе, короткие сошки. Солидная вещь для взрослого и серьезного мужчины. Статусная, представительная. Как «Мондини» с турбореактивным пульсатором. Был у меня такой в той, первой жизни. Хм-м, ладно! Что тут еще? Ага, рядом лежат пистолеты-пулеметы SIG «Brevet Bergmann», модель 1920 года. Написано у них так на горловине магазина. Высокие стопки двурядных магазинов. Уже снаряженных. А это вот зря, сомневаюсь, что тут настолько «не убиваемая» пружина. Взял один сверху, выщелкнул патроны. Тридцать штук, а если мне не изменяет память, сюда входит пятьдесят. Умница снаряжал, беру свои слова обратно. Не много и немало и пружина магазина не просядет. Хорошая машинка, только с одним недостатком – одиночными не бьет, такова конструктивная особенность творчества швейцарских оружейников и герра Теодра. Маузеры в деревянных лакированных кобурах – куда уж без них! Без них и бой не бой, без этой пародии на нормальный пистолет. Хотя, стоп! Непростые тут маузеры, а так называемые «Боло», под девять миллиметров, с укороченным стволом. Если меня не обманывает мое файлохранилище, то именно такие маузеры заказали для себя в Германии ребята из ГПУ. Привлекательная ниточка, но бессмысленная – зачем им самим от себя прятать оружие? Или это спрятано именно от них? Кем? И зачем? Ли осторожно прикоснулся к моему плечу, обрывая мои размышления.

– Что, Ли?

– Вам это понравится, госпожа.

Да, это мне нравится. Господин «Кольт» ауто, сорок пятого калибра, как и все американское с ярко выраженным мачизмом и наплевательством на скромность в размерах. Хорошая вещь, будет, чем орехи колоть, когда патроны кончатся. Поэтому еще больше мне нравится другой пистолет, что незаметно притулился в углу. Иди сюда, малыш, дай посмотреть на тебя. Точнее, малышка. Испанская «Астра», модель четыреста, стальная строгая донна. Скромное всеядное существо, безразлично кушающее боеприпасы и от «Ларго» и от «Парабеллум» и «Браунинг-длинный» и экзотический «Глизенти». Лучший подарок для девушки – это не бриллианты, а вот такая неброская и не очень тяжелая игрушка с магазином на восемь патронов. Практичная. Простите меня мои верные рыцари «люгер» и «АТ», мы девушки, существа ветреные. Бросать мужчин в нашей природе. Хотя нет, «немца» я все-таки оставлю, привык. А пистолетик я, наверное, подарю Агафье. На память, с одним патроном в обойме. Сам и срасходую патрон. Зачем ей мучаться?

Так, поленницу винтовок мы трогать не будем, нам эти длинноствольные орудия убийств ни к чему. Хотя и там есть интересные экземпляры, тот же Маузер 98, патриарх и долгожитель среди винтовок. Кстати, не вижу здесь ни «мосинок», ни «арисак», ни мертворожденное чудовище Лебеля, ни берданок. Здесь только новейшие образцы вооружения и все не наши. Даже наганов нет. Склад иностранной резидентуры? Английской, американской? Если их то, скорее всего, английской. Амеры сейчас с нами дружат, в пику своим «кузенам» с туманных берегов Альбиона. Хотя вот наличие «кольта» смущает меня в этом предположении. Не любят гордые английские джентльмены с длинными родословными такой тип оружия, им все что-нибудь все более возвышенное подавай, типа уродского «Веблей». А тут раз бабахнул и противник с дырой в животе размером в кулак лежит. Но это для них совсем не эстетично, хотя злые разрывные пульки «дум-дум» их народное творчество. Буры оценили.

– Ли! Не трогай эту гадость!

– Почему, госпожа?

Лицо расстроенное, отобрали у ребенка красивую игрушку.

– Потому что это гадость и тот, кто изобрел этот пулемет – гад. Он не воин и не был им никогда. Хотя, я согласна – выглядит этот кусок… э, металла, довольно грозно.

Действительно, творчество француза Шоша на вид очень брутально. Длинный ствол, полукруглый широкий магазин, массивные сошки, длинные пистолетная и штурмовая рукоятки. Только вот емкость магазина у этого убожища всего двадцать патронов, редких лебелевских, и стреляет он, когда сам хочет, а не когда надо.

– Возьми лучше английский пулемет и вот эти, две короткие винтовки. Это пистолеты-пулеметы. Не забудь – одиночными они не стреляют. Снарядишь магазины – и сразу переодевайся, тут есть из чего выбирать. Будем уходить отсюда. Бегом уходить.

– Госпожа?

Я мысленно вздохнул, отложил пустые бланки мандатов обратно, похлопал тонкой пачкой фальшивых купюр с изображением королевы Елизаветы второй по ладони.

– Ли, если все это – я обвел рукой оружие, патронные ящики, штабеля обмундирования, печатные машинки, стопки документов – было бы твоим, ты бы оставил это без присмотра?

– Нет, госпожа.

– Вот и я так же думаю. Пойдем отсюда.

Но было поздно. Снова поздно. В сумрак комнаты влетела испуганная Агафья. Связанно говорить она не могла, только все тыкала рукой за свою спину и беспрестанно повторяла:

– Там… Там… Они… – бессильно махнула рукой, безвольно осела на ящик с патронами – Приехали. В кожанках. Много. С маузерами.

Я вздохнул. Мысленно посетовал: «Что же за переселение душ у меня такое неудачное, все куда-то бегу и бегу, а меня всё убить норовят?». Просочился вдоль стены к окну, осторожно выглянул, шевельнув тяжелую завесу портьеры. Действительно, приехали. В черных кожаных куртках с желтыми деревянными кобурами маузеров на боку. Пока еще застегнутыми. Только не много, всего пять человек. Стоят спокойно, расслабленно. Крепкие, сытые, уверенные в себе. Один смотрит в бинокль, двое курят, нагло глядя в сторону дома, двое стоят к нам спиной. Один шагнул в сторону, повозился и принялся мочиться на весенний талый снег, вращая тазом и с гоготом комментируя свои действия. Под марафетом он что ли? «Балтийского чая» напился? Или эта пятерка не по наши души? Просто мимо проезжали, решили остановиться, ноги размять? Зачем тогда смотрят на дом, да еще в бинокль? Нет, все-таки по наши. Слева послышался рычащий звук мотора, показалась квадратная морда грузовика с открытым кузовом. Блеснули штыки над бортами, показались синие острые конуса «буденовок». Грузовик остановился, с бортов машины ловко попрыгали в снег бойцы в длиннополых шинелях с синими «разговорами» на груди и такого же цвета ромбами на концах воротников. Не меньше двух отделений. Быстро разбежались по сторонам. Двое задержались, приняли на руки упитанное тельце «максима», коробки с лентами. А вот это уже полная и беспросветная задница. Громкие звуки команд, мягкие, тянущие на согласных, голоса людей с маузерами. Латыши или эстонцы? Если это так, то все еще хуже. Даже без их «максима», из него еще стрелять надо уметь. От этих прибалтийских морд не дождёшься обычного российского разгильдяйства. Орденские дойчланды в свое время существенно улучшили их генофонд, привили чуди белоглазой огнем и железом практичность и обстоятельность в делах.

Промчался вихрем по комнатам, кухне, прихожей, дробно стуча каблучками сапожек по половицам. Прорываться через окна? Не выйдет, редкая цепь бойцов ГПУ уже залегла возле заборов, попряталась за углами соседних домов, прикрылась толстыми стволами деревьев. Даже за сортиром двое притаились, как только терпят это насыщенное амбре без противогазов? Начнем выбивать стекла, сразу снимут влет. Идти через подъезд? Это если только сдаваться. Тогда стрелять не будут, просто невежливо уронят лицом в снег, попинают для приличия и немножко погладят почки окованными пятками прикладов. Затем заплеванный пол кузова грузовика, удары головой о настил на кочках и неровностях дороги и обязательно кто-то поставит грязный сапог на спину. В лакированный «паккард» на мягкое сиденье меня не посадят, много чести для подстилки бандита Леньки Пантелеева. Моего Ли, скорее всего, пристрелят – он сам этого добьется, сдаваться он не станет, вон у него какое лицо – мертвое, безжизненное. Если только я не прикажу. А я приказывать ему не буду, не хочу я в камеру. Там холодно, кормят отвратительно, больно бьют и еще там клопы и мерзкие, противные мокрицы. С ножками. Это выглянула из своего темного уголка Леночка. Да, клопы и мокрицы веский и значимый повод для сопротивления органам ГПУ.

Что же тогда делать? Отстреливаться тут можно долго, окна узкие, расположены высоко, гранату просто так не закинешь. В дверь они свободно не войдут – Ли уже уронил в прихожей шкаф и тащит, скребет по полу ножками, массивный секретер. Баррикаду строит.

Так, а вот диван оставь-ка в комнате. Нет, разверни его и урони на пол в середине комнаты. Подожди, не так, сейчас я тебе помогу! Вот, то что я и хотел, ты молодец Ли!

В общем, сопротивляться мы будем ровно до того момента, пока не подвезут небольшую горную пушечку и один фугасный снаряд. Больше и не надо, нам его одного за глаза хватит. Взять заложника? Кого? Агафью? Даже улыбнулся, представив эту картину – выхожу я весь такой энергичный и громко кричу: «Всем бросить оружие или я ее застрелю! Честное благородное слово!». Интересно, влепят пулю в лоб сразу или сперва посмеются? Скорее второе – Агафья шире меня раза в два и на полголовы выше, а голос у меня тонкий и высокий. Рассмеялся, громко, заливисто. Ли замер на полпути, Агафья, забившаяся в угол, вытаращила белые от страха глаза. Махнул рукой, мол, не обращайте внимания. Пройдет. Вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул. Похлопал себя по щекам. Все, вроде бы успокоился. Теперь попробуем рассуждать трезво. Второго выхода отсюда нет, через окна и двери не выйти. Но мы же не в двухмерном пространстве, что-то я ведь видел, нужное, зацепившее взгляд, пока бегал по комнатам? Что? Что именно?! Стремянка! Хорошая, широкая, длинная, замечательная! И ведь это перестроенный флигель! Перестроенный, надстроенный, втиснутый насильно между другими домами. Между домами, домами… Ах, домами же! Мы уйдем по крышам, как в том романе, где… Леночка, блять, угомонись!

– Ли! Иди сюда! Быстрее! А сейчас слушай меня внимательно и ничему не удивляйся.

– Товарищ Эсслер! Будешь опять предлагать бандитам сдаться или уже сразу и начнем? Со всей революционной беспощадностью! Одним пламенным ударом под корень изведем под корень проклятую гидру контрреволюции!

– З-знаете, товарищ Окунев, я думаю, что предложить им сдаться все-таки стоит. Нужно ли с-спешить с открытием огня? Могут пострадать и другие, невинные г-граждане. Наши, советские. В квартире ведь всего один мужчина и две женщины. Разве они способны оказать серьезное сопротивление? Вот как вы с-считаете?

– Две бабы и мужик против взвода с пулеметом? Да какое там сопротивление! Обоссались, небось, уже от страха, да по углам дрожат. Молятся богу своему поповскому!

– Вот и-именно, товарищ Окунев, т-там две напуганные женщины. Один, всего один мужчина. Они нас видели – занавески шевелились на окне и они, я уверен, понимают, что сопротивляться органам ГПУ бесполезно. И эта, молодая девушка по имени Елена, по мнению товарища Останина не производит впечатление глупой дурочки. Так что я все же предложу им сдаться, но вы будьте начеку и не утрачивайте революционной бдительности, товарищ Окунев! От азиата можно ожидать пакости. Он ведь, вроде бы, китаец? Или японец? А эти, знаете ли, способны, да, с-способны на поступок.

– Ну, дело ваше, товарищ Эсллер, но я все-таки бы сначала дал бы очередь из «максимки» по окнам. Для порядка. А потом можно и поговорить.

Эсслер не ответил, промолчал, передвинул громоздкую кобуру, еще раз поправил очки. Вчера он их сломал и теперь, намотанная на дужку тонкая проволока ему несколько мешала, доставляя ощущение дискомфорта. Сделал несколько шагов вперед, проваливаясь по голень в рыхлый снег, сложил ладони рупором у рта:

– Е-елена Д-доможирская! С вами говорит с-сотрудник Петроградского отдела ГПУ Роберт Эсллер! Я п-предлагаю вам сдаться органам социалистического порядка! Б-будьте благоразумны, выходите!

Подождал немного, глядя на окна квартиры, пожал плечами, развернулся. Но шаг назад сделать не успел, форточка в окне открылась и звонкий девичий голос громко поинтересовался:

– А горячее питание будет?

– П-простите, не п-понял?

– Товарищ Эсллер, но как же так? В таких случаях положено говорить: «Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! В плену вас ждет баня, водка и вы получите горячее питание!». И еще музыку всенепременно. Граммофон. Я вот предпочитаю «Катюшу». А в конце своей речи вы обязательно должны были сказать: «Первым выходит Горбатый!».

– К-какой Горбатый? С вами кто-то еще? Вас там четверо?

– Нас здесь легион, товарищ Эсллер! Римский! И ипанного полного состава. Так, что? Питание с водкой будет? И песня о реке Волге «Катюша»?

– Г-гражданка Доможирова вы совершаете большую ошибку.

– Разве? А я уверена, что ошибку совершили вы, когда надели портупею с маузером. Большую ошибку. Что вы здесь забыли, товарищ Роберт Эсллер, что вы тут делаете? Это не ваша страна, не ваша родина, не ваш богом забытый хутор. Вы здесь чужой. И вообще – убирайся к черту, сволочь прибалтийская! Честь имею!

Последние слова были наполнены такой жгучей ненавистью, что Эсллер даже покачнулся, словно получил удар в грудь кулаком. Снял очки, протер, недоуменно оглянулся на ухмыляющегося Окунева:

– Глупо как-то все, нелепо… Какая-то «Катюша», какой-то горбатый… Может быть, она пьяна? Ну, что же тогда… Командуйте открыть огонь, товарищ Окунев!

– Ну вот, давно бы так! А то все разговоры… Савицкий! А ну-ка заткни пролетарским свинцом эту говорливую сучку!

Первая очередь раздробила кирпичи над оконным проемом, заставив дробью отозваться тонкое железо водосточной трубы, затягивая все вокруг красной пылью. Вторая ударила ниже, лохматя в щепу фрамуги окна и выбивая стекла. Третьей не было. Маузер 98 в моих руках гулко ударил три раза подряд, пулеметчик ткнулся головой вниз, второй номер ухватился за плечо, с воплем закрутился юлой, вздымая беспорядочно сучащими ногами буруны снега. А щиток надо было ставить на пулемет, товарищи бойцы. Перекатился по полу к английскому пулемету, поймал в прицел поднявшиеся со снега фигурки, опустошил магазин, второй, метнулся обратно, к другому пулемету. Самоубийцы, они что ли? Или, как афганские душманы, в усмерть обкурились? Идут в полный рост, даже не пригибаются. Затворы пулеметов ходили туго, не счищенная смазка горела, заставляя морщиться от едкого марева. Терпи, неженка! Еще один магазин в проем оскалившегося осколками стёкол окна. Выглянул на мгновение, поднимая голову на днищем заваленного на пол дивана. Вроде бы залегли. Фланговый огонь с разных точек заставил упасть в снег наступающих. Нет, двое неугомонных красноармейцев все же ползут. Тогда мы к окну. Холодные ребристые тельца «лимонок» неловко легли в ладонь, норовя выпасть, оттягивая своим весом руку к низу. Маленькие у меня кисти, изящные заразы! Ручки слабые…