Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 82 страниц)
Так, для начала я напьюсь, а потом начну эротически хохмить. Хотя нет, не начну. Сил у меня нет совершенно.
Зверюга.
– Заступ, сетка, заступ, потеря подачи и… заступ. А дальше я устал считать нарушения, – сообщает Артур, убирая челку с моего лба и проводя рукой, которую успел сбрызнуть водой, по лицу, чтобы привести в себя. – А в конце случилось еще и это – он аккуратно поворачивает меня вправо, показывая на выкатившийся за пределы поля мяч. – Аут. Ну… вы хорошо держались, Полина. Я думал, больше пятнадцати минут не протянете. Хотя ракетку с самого начала взяли неправильным хватом.
– Давай уже на «ты», чертов убивец, – хрипло говорю я, одними глазами указывая на бутылку с водой. – Какое может быть «вы» после того, что ты со мной только что сделал? – добавляю после того, как выпиваю все ее содержимое.
Ей-богу, это самый экзотический способ сблизить дистанцию за всю мою жизнь.
Его тихий смех проходит по моей коже легким, невесомым касанием, несмотря на то, что это невозможно. Звук не может ласкать как бархат. Но я чувствую. Чувствую и понимаю, что оживаю, ухватываясь крепче за его запястья и садясь самостоятельно. Эх, сейчас бы иметь силы сделать что-то из ряда вон выходящее, ответить ему каким-то самым неприличным образом, но… Руки у меня до сих пор трясутся – и отнюдь не от возбужденного нетерпения, да и общий вид не способствует эротическим фантазиям.
Несмотря на это, Артур снова смотрит мне в лицо открытым и долгим взглядом, куда только делось его первоначальное смущение.
Обыграл и радуется, подлец.
– Полин, – говорит мне он так просто, как будто сто лет знает. – Прекрати дуться. Ты на самом держалась молодцом. Давай…
Что? Что он мне сейчас скажет? Давай я закопаю твоё почти бездыханное тело недалеко в парке, домой ты все равно не доедешь?
– Давай, может, еще завтра повторим? Я не буду жестить. Обещаю, – последняя фраза, все же, звучит не так легко, как ему хотелось бы. В ней снова звенит напряжение. И я понимаю, что та самая линия передачи энергии между нами никуда не делась, несмотря на мой жалкий вид. Вот же она, отдаёт горячей волной, заставляет встряхнуть головой и окончательно взять себя в руки.
– Нет уж, дудки. Я не буду с тобой больше играть, – отвечаю, понимаясь на ноги, не без его помощи. Даже хорошо, что я так позорно ему продула. Зато теперь могу стоять очень близко, ухватившись за его плечи. – Давай лучше где-нибудь не здесь увидимся.
Он ничего не говорит, только молча кивает. В его глазах вижу какое-то странное выражение – точь в точь как у меня, когда соглашалась на эту партию. Я слишком хорошо знаю это ощущение – чувства человека, не верящего в то, что он делает.
С чего бы это? Он что, никогда не приглашал девушку на спонтанное свидание? С учетом того, что Артур – красавчик, уверена, что и женским вниманием он не обделён. Для него это должно быть привычным делом. Видимо, никогда не приглашал никого в таком виде как я, осеняет вдруг мысль, и я негромко смеюсь. Звучит это крайне глупо – но весь день сегодня полон глупостей, чего уж там переживать.
– Давай… – хочу назвать место и понимаю, что на языке вертятся названия заведений десятка городов Европы, а вот что выбрать здесь… – Давай ты выберешь место. Я совсем недавно здесь, просто не знаю, куда можно пойти.
– Я… – начинает он и озадаченно замолкает.
В том, чтобы стоять почти в обнимку и выбирать ресторанчик, где можно встретиться, есть свое очарование – если бы в кармане в моем телефоне не брякнуло напоминание о том, что через два часа у меня съемка, а Артур не обладал знаниями о местных развлечениях еще меньше моего. По крайней мере других причин его озадаченному молчанию я не могу найти.
– Пойдём тогда кофе с утра попьём? – вовремя вспоминая, что у меня есть на примете одно местечко, предлагаю с облегчением я. – Завтра, на десять? – чувствуя, что хочу увидеть его поскорее, называю самое раннее из возможного время. Думаю, ребятки, которых я тренирую на бариста, не обидятся, если приведу им еще одного клиента.
– На десять, – кивает он.
– Если вдруг придётся отмениться – позвони мне. Терпеть не могу сидеть одна за столиком, когда уже настроилась на хорошую компанию.
Он снова кивает, довольно обалдевше. В свою очередь это навевает и на меня определённое смущение – разве здесь совсем другие порядки? Свидания назначаются приблизительно одинаково во всем мире, разве нет?
– Давай ручку, запишу свой номер, – говорю, чтобы растормошить его, не обращая внимания на шум и оживление вокруг сетки, ограждающей корт. Кажется, на вечерние тренировки начинают собираться ученики. Значит, надо действовать быстрее.
Артура явно посещают те же мысли. Подхватывая под локоть и по-прежнему не отпуская от себя, он уводит меня к угловой скамье, где лежат его вещи и моя камера, заботливо припрятанная в его рюкзак. Одно то, что я не вспоминала о ней в течение всей игры говорит о том, что степень доверия к этому парню, которого я знаю всего пару часов, переходит все мыслимые и немыслимые границы. С чего бы это, Полина? С чего бы тебе так дуреть, думаю я, пока он наклоняется, достаёт ручку и блокнот.
– Я просила только ручку, – говорю, глядя на него из под просохшей челки. – В блокноте у тебя куча номеров, еще потеряешь мой. Мы поступим вот так, – беру его руку, разворачиваю запястьем верх и пишу с нажимом, слегка процарапывая, прямо на загорелой коже десять цифр моего номера.
– И попробуй только смой, – добавляю, посмеиваясь. – Кофейня в центральном парке, напротив ларька с пончиками. Такая, с цветной вывеской, знаешь?
Его ответ меня обескураживает.
– Конечно, знаю. Я же местный.
Местный? Неужели я теряю хватку и совершенно разучилась разбираться в людях? Или просто Артур – сплошной человек-сюрприз, которого трудно предугадать?
– Хорошо, – говорю, – местный. Расскажешь мне о себе потом, ладно? Ну что… Завтра на десять. Уговор?
– Уговор, – соглашается он и смотрит на меня, как будто только что проснулся.
– Эй, – я шутливо щёлкаю пальцами перед его носом, после чего приподнимаюсь на цыпочки и, наплевав на осторожность, шепчу в самое ухо: – Спасибо за игру, первый разряд. Честно – жалею, что решила откосить от встречи с тобой, – и легко касаюсь губами щеки, в тот же момент чувствуя, как его рука, в которой находится моя ладонь, сжимается еще сильнее.
Всё-таки, зря я грешила на наш город, здесь живут очень интересные и искренние люди. Именно об этом я думаю, поправляя на плече сумку с камерой и с довольной улыбкой проходя мимо сбившихся на аллейке у корта школьников, провожающих меня ошарашенными взглядами и перешёптыванием. Они только что видели, как я поцеловала в щеку их тренера, и другой реакции о них, если честно, трудно ожидать.
Ведь Артур же тренер на самом деле, да? А как же спонсорство? Неужели он действительно живет в этом городе? Не могу поверить. Просто не могу. А может, он просто водит меня за нос? Ведь с самого начала мы с ним вступили в какую-то странную, непредсказуемую игру, которая кружит голову, но неизвестно к чему приведет. Может, он вообще не тот, за кого себя выдаёт? Не тот, кем кажется мне?
Все эти вопросы роятся в голове, пока я еду в такси, совсем забыв, что не успела забежать в магазин за чашей к мультиварке и не купила кексики к вечернему визиту Наташки с дочерьми. И только ее смс «Полинка, опаздываем! Задерживаемся на час» вынуждает меня вспомнить хотя бы об угощении.
– Остановите, пожалуйста, у ближайшего магазина, – прошу водителя. – Мне нужна вкусная выпечка и чай, что порекомендуете?
– Да вот здесь вроде неплохо, – говорит таксист и притормаживает у здания, которое мне… очень даже знакомо. Ретро-вида пельменная напротив, массивные двери с вырезанными на них серпом и молотом. Я же была здесь в первый день после приезда!
Почему, ну почему я не вспомнила об угощении раньше, не выехав на окраину? В любом случае, поздно задаваться этими вопросами. Нужно решать насущную проблему.
Я здесь уже не первые сутки, немного вспомнила местные порядки и освоилась. К тому же, со мной камера. И звание ревизора, присвоенное продавцом Денисом. Вот им и воспользуюсь.
Когда я повторно захожу в полумрак магазина, картина ненамного отличается от той, которая была несколько дней назад. Только в собеседницах у дамы-продавца – три, а не две подружки. Но за прилавком – та самая монументальная владычица. На полках – те же пирамидки из консервов. В углу, в большом картонном ящике – мое любимое овсяное печенье, которое в прошлый раз так и не удалось попробовать. Рядом с ними, в больших запакованных коробках – кексики, которые, честно говоря, я никогда бы не смогла испечь самостоятельно.
Меня все еще распирает от эмоций после сегодняшней встречи, будто для задора и смелости я хлебнула шампанского. Поэтому, не долго думая, на ходу я раскрываю сумку и достаю камеру. Сейчас на ней самый стандартный объектив, но и без этого на людей она производит впечатление довольно устрашающее.
– Эй, девушка, это что такое? Вам кто разрешил съемку здесь? – слышу крик продавщицы, заглушаемый щелчками, с которыми аппарат безжалостно фиксирует все происходящее – не самое радостное лицо монументальной дамы, скудный ассортимент магазинчика, пытающихся отвернуться подруг-покупательниц.
– И снова здравствуйте, – говорю совершенно бесстрастным голосом. – Я была здесь пару дней назад. Овсяное печенье, помните? – по выражению глаз дамы-продавца вижу, что помнит. И что сейчас она зла еще больше, чем тогда. Но когда у тебя в руках камера, люди хочешь-не хочешь, а притихают, хотя бы поначалу. – Я представляю программу «Тайный покупатель», и мой недавний рейд к вам выявил грубые нарушения и пренебрежение профессиональной этикой. Теперь вот хочу сфотографировать вас. Страна должна знать своих героев, правда?
Спустя десять минут выхожу из этого магазина с двумя пакетами овсяного печенья, отобранного для меня любовно и исключительно в перчатках. С собой под мышкой тащу огромную коробку кексов, которую мне дали в подарок, чтобы загладить недавнее недоразумение. Адреналин в крови бурлит так, что даже вены на руках, и те вздулись. Или это от приятной усталости за день и от тяжёлого веса моей ноши?
– Да что ж ты тащишь все одна? А-ну давай, помогу! Не женское это дело, такие тяжести носить! Совсем молодая, рожать же еще! – спохватывается таксист, вскакивая со своего места и перехватывая у меня коробки и пакеты на ходу. – Студентка, небось? На каникулы к родным? – спрашивает он, чтобы поддержать беседу, пока запихивает большие коробки в багажник, а пакеты с печеньем – на сиденье рядом со мной.
– Угу, студентка. Да, рожать. Спасибо большое, – киваю я, уже не споря, успев привыкнуть к типичной реакции старшего поколения. Сейчас мне даже нравится пускать им пыль в глаза, как будто я веду свою игру, словно отгородившись маской той, кем не являюсь, не подпускаю их близко к себе, устав доказывать что-то и спорить.
Ведь это так удобно – выдавать себя за кого-то другого. Как будто превращаешься в незнакомца и получаешь шанс прожить еще одну жизнь – незнакомую, параллельную.
Никогда не разговаривайте с незнакомцами. Некоторые из них кажутся такими только на первый взгляд. И когда вы узнаете, кто скрывается за маской, жить по-прежнему уже не получится.
Глава 4. Никогда не раскрывайте чужие секреты
Мы снова сидим с Наташкой на скользком диване и поедаем пусть не испечённые мной, но добытые в честном бою кексики. Глаза у подруги заплаканные, лицо – опухшее, настроение – на нуле, в отличие от моего.
Из уважения к ее горю стараюсь слишком громко не смеяться и не искриться радостью. Миколаэ всё-таки высылают. Ему придётся уехать на три месяца на историческую родину, после чего он сможет вернуться назад, только если приведёт документы в порядок. Это и пугает Наташку больше всего. Она знает, что к любым формальностям ее почти муж относится крайне легкомысленно. А ещё переживает, что за три месяца Миколаэ заимеет пару новых жён. Мужчина он горячий, к одиночеству не привыкший.
– Наташ, это всего три месяца! Даже не полгода! Много жён не заимеешь, даже если сильно захочешь, – вовремя понимая, что все это звучит как шутка, становлюсь более серьезной. – Он вернётся. Если вы – семья, значит, он обязательно вернётся. Ты за ним соскучишься, он за тобой соскучится, а потом как встретитесь! – успокаивающе глажу ее по руке я. – И родите много детей, ещё целый выводок Алуничек-клубничек.
Мне действительно хочется, чтобы все в этом мире были счастливы – я до сих пор чувствую себя, как будто пьяная. А ещё хочется обниматься с Наташкой, и чтобы она перестала плакать.
– Ох, три месяца, Полик… Все что угодно может и за неделю случиться… Как я без него? А Алуничка? Совсем забудет отца…
– Не забудет, Наташ. Может просто отвыкнуть немного, но потом быстро вспомнит. Это же не на три года. Родная кровь – она такая. Всегда даст о себе знать.
Наташка слушает меня недоверчиво, а потом обнимает и вновь рыдает на плече. Я искренне ее жалею. Все любящие сердца должны быть вместе и никогда не расставаться – сейчас я в этом свято уверена. Это похоже на падеж в подростковую юность – мои, отсвечивающие сказочной наивностью желания, рыдающая Наташка и вновь покидающая ее любовь всей жизни.
И если бы не Эмель, сидящая напротив нас на мягком бескаркасном пуфе и меланхолично тычущая наманикюренным пальчиком в мобильный, я бы и впрямь поверила, что время повернуло вспять. Остальных дочерей Наташка с собой не взяла, настроение не то. Да и сама сниматься не хочет, съемку ждёт только старшая, чтобы найти себе, как она сказала, «офигенного пацана».
Я прекрасно её понимаю, сама в шестнадцать волновалась об этом же. Вот только не думаю, что у Эмель имеются проблемы с мальчиками и без моих фото. Из всех Никишиных она обладает, кажется, самой яркой внешностью – на сочность и выразительность черт, характерных для ее семьи, накладывается ещё и восточная экзотика. Чёрные жгучие глаза, которые мимо воли представляешь оттенёнными чадрой, пухлые, вызывающе чувственные губы, и роскошная грива смоляных волос – не ровных и блестящих, словно крыло ворона, как у матери, а вьющихся тугими пружинками, почти достигающих пояса. Настоящая восточная принцесса.
Мне хочется кричать от радости и благодарить Наташку за то, что привела мне такую модель. Я совсем не ожидала найти ещё одно интересное лицо, настроившись на самую попсовую картину в стиле «Я и моя мама миленько сидим». Кто же знал, что меня снова ждёт сюрприз, когда настраиваешься на какую-то банальщину, а находишь настоящий бриллиант. Уже второй подобный сюрприз за день. Бывает же такое…
Я ещё не продумывала идею и тему съёмки – понимание того, что хочу видеть в портрете, нередко приходит ко мне, когда уже выставлен свет. Главное – это человек. Для работы мне принципиально важно, чтобы модель меня раскачивала, волновала. Это может быть как яркая красота, так и вызывающая неправильность, вспоминая съёмку актеров нелегального цирка, из которого мы едва ноги унесли, думаю я.
Я уже знаю, как работать с Эмель.
Ей не пойдёт ни утонченная эстетика, ни сглаженный, расфокусированный свет. Только резкая контрастность, только вызывающе близкие планы. И никакой ретуши. Чтобы была видна каждая пора ее молодой кожи, каждая ресница, даже темные точки на переносице – следы выщипанных волосков. Вот же глупость какая, раздраженно думаю я, фокусируя взгляд на следах этого преступления. Эмель борется со слишком густыми бровями, старается затереть свою изюминку вместо того, чтобы подчеркивать и выделять её. Но ничего. Даже эту черту, предательски указывающую на её неглянцевость, я выделю и сделаю ярче, чтобы стало ясно – не может быть ничего лучше природной, нарушающей все прилизанные каноны, красоты.
– Теть Поль? А можно ваше платье? – говорит Эмель, устав делать селфи, которые она все равно никуда не выложит – до нашей съемки я запрещаю ей сливать в интернет любые фото, пусть даже самодельные. Мне нужно, чтобы она ни с кем не общалась, не отвечала на лайки и была чуть взволнована, чуть на нерве, без возможности рассеять напряжение в сеть. И никаких бекстейджей.
– Бери, какое на тебя смотрит. Вон они все на раме висят, рядом с Антошкой. Главное, чтобы по размеру тебе село и не было велико.
Эмель смеётся. Первый, с кем мы ее познакомили и с кем она запилила селфи в телефон, был козел Антон, которого она снимала и так и эдак, всё мечтая выложить в сториз.
– Не будет! – радостно кричит Эмелька, выбирая мое самое короткое красное платье с откровенным декольте, и убегает по лестнице в ванную. Там ее ждёт неприлично больше зеркало и ограждённая от наших с Наташкой разговоров территория. Глядя на неё со спины, понимаю, что платье ей и вправду пойдёт – фигура у неё хорошо развита, никакой подростковой угловатости. Как и все в этой семье, она выглядит старше своих лет, минуя этап превращения из гадкого утёнка в лебедя.
Вместе с платьем она захватывает блестящий рюкзачок, в котором хранит косметику. Ага, ясно. Будет делать макияж. Ну, ничего, пусть делает. Все равно я потом начисто сотру это с нее. А, может, и не начисто, может оставлю следы и разводы, посмотрим, что скажет камера.
– Теть Поль, все хорошо село! Все как на меня! – раздаётся из ванной ее голос, и Наташка, утерев слезы, вместе со мной готовится встретить Эмель в ее лучшем виде. Вернее, в том, который она считает для себя лучшим. Уверена, что мое видение будет совсем другим. Но для начала посмотрю, как она воспринимает себя, какой образ примерит.
– Внимание! Я выхожу! – говорит она киношным голосом и, выждав секунду, показывается. Наташа ахает, всплескивая руками – поворачиваясь к ней я вижу счастье в ее взгляде. Так умеют смотреть только матери – с чувством превосходства над теми, у кого детей нет или же они не такие умные, красивые, статные. С нескрываемой гордостью собственницы, произвевшей на свет нечто прекрасное
Эмель – это ещё и немного Наташка. Только умнее, моложе, без разочарований и ошибок. Поэтому за неё она радуется больше, уступая все время съемке только ей – любимой доченьке. А значит, лучшей версии себя.
Я же, несмотря на то, что помню, кого снимаю, что личные отношения должны влиять на работу, не могу сдержать досаду. Да, я предчувствовала, что Эмель постарается затереть себя, обезличить, сделать образ максимально схожим с популярными канонами. Но такого… Такого убийства индивидуальности я не ожидала.
У неё что, полное неприятие своей внешности, ошарашено думаю я, наблюдая, как она спускается вниз игривой походкой. Взгляд Наташи продолжает светиться гордостью и любовью, а мне хочется тряхнуть ее и спросить – ты что, не видишь, что за этим скрыто? Что происходит на самом деле? Ни один довольный собой и счастливый человек не будет так затирать своё настоящее лицо.
Вытянутые до гладкости утюжком волосы, кошачьи стрелки на веках, явный перебор с блёстками и подсветом для кожи, плюс… Я смотрю на неё, не веря своим глазам – она выбелила тон? Она выбелила тон своей смуглой, с оливковым отливом кожи, да ещё сделала скульптуру лица, не сказать, чтоб удачную, нарисовав себе скулы и острый подбородок? Это в сочетании с геометричной, удивленно-изломанной бровью, которую, я не знаю как, она ухитрилась намалевать вместо своей природной, придаёт ей вид эдакой гламурной стервочки, инста-модницы, который ей совершенно не идёт.
Эмель! Зачем ты это делаешь с собой?!
Чтобы добить меня окончательно, она проходит мимо, в фото-зону занимает соблазнительную позу, откидывает волосы назад – и они летят блестящей волной, отражая искорки света. Я подхожу, делаю освещение резче и по-прежнему потрясенно молчу. Все это было бы красиво и чудесно – по крайней мере она не сутулится и не вжимает голову в плечи, – если бы не делало Эмель такой невероятно плоской, такой скучной, тысяча сто первой чикулей из инсты с томным взглядом, на которую хочется повесить ценник, причём не самый высокий. Отдамся за соточку – так я называю этот типаж, и работать с ним не имею никакого желания.
Теперь все, о чем я думаю – это под каким предлогом отказаться от съемки. Лучше отказаться. Тогда мне удастся сохранить нормальные отношения и с девочкой, и с Наташкой. Эту часть меня они ещё не знают, и лучше бы им ее не видеть. Универсализация красоты, превращение человеческих лиц, интереснее которых не может быть ничего на свете, в одинаковые безликие маски, эмоционально мертвые и поэтому уродливые – это мой личный пунктик, моя точка боли и ярости. Хуже, чем красная тряпка для быка. Самообладание от такого я теряю моментально, мне все равно, кто передо мной – ребенок или взрослый, мужчина или женщина.
И тут Эмелька, действуя на опережение моих благих порывов, делает то, что довершает ситуацию и разносит мое терпение в щепки.
Она изображает хитрый «соблазнительный» прищур и складывает губки в гармошку, оттопыривая их и превращая своё лицо в образец безвкусицы и пошлости. Мало что может испортить цветущую, пышущую красками юность. Но эта идиотская глянцевая маска – может. И мне так больно это видеть – физически больно, – что я отворачиваюсь. Глаза натурально начинает резать – как будто туда попала не то соринка, не то песок. И поводя по ним рукой, чтобы отогнать это ощущение, ещё не понимая, что говорю, я слышу свой голос как будто издалека:
– Эмель, тебе что, на самом деле нравится выглядеть, как малолетняя шлюха?
Она смотрит на меня, растерянно хлопая ресницами – и удивление придаёт ее лицу хоть какую-то живость. Образ томной мумии трещит, но полностью не ломается – ее поза все ещё остаётся надуманно изогнутой и напоминает натужно вывернутый манекен.
– Ч…что? – она не верит своим ушам. Да никто не верит – я не верю, и Наташка, застывшая неподалёку с такой же недоуменно приклеенной к лицу улыбкой.
Мои руки действуют сами по себе, рот тоже сам по себе открывается. Теперь я – уже не я. Я тот самый инструмент безжалостного и бесстрастного ока, которое не выносит нечестности. И если я как человек всегда стремлюсь стать ближе к модели, на короткое время подготовки к съёмке влюбляюсь в неё, чувствую её, то как только мой взгляд проходит через объектив, всё личное словно исчезает. Вот такая странная двойственность и противостояние двух разных сущностей, не раз приносившее мне проблемы.
Живой человек во мне понимает, что лучше бы свернуть на другую дорожку, спохватиться, извиниться, попытаться сгладить грубость – а фотограф подносит камеру к лицу и делает первый снимок.
Щелк! Этот звук отбивает границу, за которую я не вернусь, пока не сделаю то фото, которое мне нужно, пока камера не выхватит самую суть, самую сущность того, что перед ней. До этого момента я не смогу остановиться, словно человек, прыгнувший в пропасть – прервать полет он сможет, только когда ударится о землю. И пути назад нет, как не может падающий взмахнуть руками и взлететь, вернуться назад, на вершину обрыва, отменить и переиграть ситуацию.
– Ты нравишься себе такой? – спрашиваю я, делая снимок нарочно крупным планом, чтобы выделить все следы попыток сыграть другого человека. Прогнуться, обидеть себя, отказаться от своего лица.
– Теть Поль, я не… Я не понимаю, – говорит Эмель, почему-то прикрываясь руками крест-накрест. Пусть она не понимает смысла моих слов, но агрессию, исходящую от меня прекрасно чувствует, несмотря на то, что межу нею и мной – камера. Она не пускает меня к ней, я не представлю опасности в действиях, только в словах, которыми хочу добиться правды.
Чувствует это и Наташа, которая тоже решив, что ослышалась, только сейчас начинает беспокоиться. В детстве и юности Наташка меня никогда не боялась. Даже когда мы дрались с соседскими девчонками за то, что кто-то тырил на наших гаражах спелые абрикосы, царапали друг другу лицо и визжали как малолетние ведьмы, между нами не было страха. Мы никогда не опасались, что наша злость может обернуться друг против друга.
Теперь же я спиной чувствую идущее от неё беспокойство, но мне все равно. Надеюсь, ей хватит ума не лезть, не пытаться помешать мне. Если я начала съёмку, меня нельзя останавливать. Я очень не хочу, чтобы она проверила на себе непреложности этой истины и после считала меня психопаткой.
– Поль, что происходит? Что случилось, Поль? – слышу я ее голос, и раздраженно дергаю плечом – не мешай. Молчи. Не надо усугублять ситуацию. Тут и без этого все сложно. В Эмель сидит какая-то заноза, я чувствую и почти вижу её, и никто не помешает мне ее обнаружить и достать.
Щелк, щелк. Фотоаппарат выхватывает кадры, которые, скорее всего, отправятся в мусорку. Но они нужны мне, чтобы добраться, чтобы узнать. Это напоминает щёлканье ножниц, срезающих сначала оборки, а потом бинты, за которыми прячут рану. Я не знаю почему, но я уверена, я ощущаю – она там есть.
– Ты что, ненавидишь себя? Зачем ты так над собой издеваешься?
Щелк! На смену растерянности на лице Эмель приходит страх. Страх и злость, я вижу их, они проступают во взгляде – настоящие живые чувства, которые ещё больше подчеркивают ненатуральность этого дурацкого грима, которым она закрылась ото всех и прежде всего – от себя.
– Полина! – слышу я возмущённый Наташкин крик, но мне все равно. Пока она не попытались выхватить из моих рук камеру, мне нет до неё дела. Сейчас есть только мы двое, я и Эмель, в которой как будто зреет, набухает что-то. Каждое мое слово ранит ее очень сильно – она не ожидала от меня подобного, а то, что на неё направлен объектив, делает ее ещё более уязвимой. Но мне нужна эта резкость, эта жестокость. Для того, чтобы вспороть старый нарыв, нужен остро заточенный скальпель.
– Ты хочешь сойти за другую? Кем ты хочешь казаться? В кого ты играешь, Эмель?
– Я не играю! – ее голос звенит от напряжения и едва сдерживаемых слез, теперь она хочет от меня отвернуться, закрывается, отворачивается лицом к стенке.
– Давай, соври мне ещё. Продолжай врать и прикрываться штукатуркой. Только ты же знаешь, что это все равно, что мазать тоналкой прыщи. Они на самом деле там и никуда не деваются. Смотри не меня, не отворачивайся и отвечай!
– Тетя Поля, да… Да отстаньте вы от меня! Ну что я вам сделала, что вы со мной так? – она разворачиваешься ко мне в слезах, в ее глазах настоящая мольба. Сейчас главное не сдать назад, не поддаться жалости – это всего лишь уловка, попытка сказать, что ей и так хорошо, с этой глубокой раной внутри. Иногда проявлять жалость – только потворствовать ухудшению. И я этого не хочу. Человек во мне мог бы и отступить – в ее широко взгляде я вижу искреннюю просьбу остановиться, нежелание обнажаться, ворошить в себе то, что спрятала так глубоко, что она сама убедила себя, будто этого нет. Но загнанная в самую глубь ядовитая колючка только сильнее отравляет изнутри. И если хочешь достать ее – придётся забыть о жалости.
– Как? – переспрашиваю я ее, не опуская камеру, но временно убирая палец с рабочей кнопки. – Как я с тобой? Я к тебе несправедлива? Потому что говорю правду?
– В…вы тоже унижаете меня за то, как я вы…выгляжу! Зачем?! – всхлипы не дают ей говорить, а я на секунду замираю.
Вот оно! «Тоже»! Первая оговорка, которая подтверждает – ещё немного и рванет. Сейчас надо бить в самое больное. Дать нарыву разорваться.
– Так все, хватит! Совсем с ума сдурела Полька! – окончательно придя в себя, справившаяся с онемением от моей резкости, Наташка начинает действовать. Делая шаг назад, не поворачиваясь к ней, я ставлю ногу на дизайнерский куб-тумбочку, на котором стоят какие-то ещё более странные дизайнерские фигуры, и пинаю его с такой силой, что он с грохотом летит по деревянному полу навстречу Наташке и, возможно, даже врезается в неё. Я слышу только негромкий вскрик и как с грохотом разлетаются по полу фигурки, но по-прежнему не оборачиваюсь. Не хочу терять зрительный контакт с Эмель – объектив между нами не даёт возможности смотреть друг другу прямо в глаза, но при этом выполняет роль стены исповедальни, через которую легче открываются самые сокровенные тайны.
– Тоже? – ухватываюсь за слово-ниточку, предательски выдавшее Эмель. Ее макияж потек, ненастоящие брови размазались – но я вижу в этом проступающую красоту. Ее настоящее лицо и ее настоящие чувства. И делаю новый кадр, показывающий, как пробуждаешься в Эмель то, что она в себе не принижает. – Кто ещё унижает тебя? Кто, кроме меня?
– Никто! – спохватывается Эмель и снова закрывает рукам и лицо. Я снова жму пальцем на кнопку и ловлю этот момент. Это последний приступ страха. Страха, который нужно победить, или он навсегда останется с ней и в итоге сожрет до костей. Это будет последнее фото старой Эмель. Дальше мне нужна новая. Только новая.
– Не ври мне! – все ещё не опуская камеру, подхожу к небольшому столику, стоящему недалёко от зоны съёмки и нащупываю одной рукой бутылку воды, кладу на пол и толкаю ногой к Эмель. – Я же знаю, что с тобой случилось, почему ты творишь такую чушь с собой. Я знаю, Эмель. И, хочешь, прямо сейчас все скажу?
– Да что ты пристала к ней, дура малахольная! – вновь кричит Наташка, и я слышу, как за мой спиной прямо таки трясётся деревянный пол – она летит сюда со всей свирепостью, на которую способна. Только бы она не вздумала броситься на меня. Только бы пронеслась мимо. Мне плевать на свою безопасность, но устроить со мной драку, разрушить всё за секунду до правды было бы… черт, это было бы не просто обидно, это стало бы настоящим преступлением против её дочери.
– Мама не подходи! – кричит Эмель, выставив впереди себя руки, и по этому ее жесту я понимаю, что Наташка несётся навстречу дочке. Чтобы обнять ее, защитить и увести от меня, бессердечной, посмевшей всколыхнуть то, что пряталось слишком глубоко. – Да что вы все ко мне привязались! – и она заходится в рыданиях, падая на колени и закрывая руками лицо.
– Что ты сделала? Ты что натворила, гадина? – шипит Наташка, не решаясь трогать Эмель, у которой истерика и которая хватается за бутылку с водой судорожными движениями, словно утопающий за соломинку.
Я глуха и слепа к ее возмущению, к обманутой доверчивости. Сейчас я всего лишь проводник ока, которое ищет правды.
– Эмель! – говорю я резко, так, что она вздрагивает. – Кто эти все? Кто издевается и смеётся над тобой?
– Никто… – шепчет она, и я делаю следующий снимок. Так выглядит враньё самой себе. И это не самая приятная картина.
– Никто? – вот теперь я чувствую настоящую злость. – Тогда вставай и улепётывай отсюда, продолжай корчить из себя ту, кем не являешься и проглатывать новые унижения! Вместо того, чтобы дать отпор, ты будешь все больше подстраиваться под их вкусы, думая, что теперь они тебя полюбят, теперь похвалят, так ведь?
