Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 82 страниц)

– Артуро? Так автомеханик он. Золотые руки! Весь город его шиномонтаж знает, только у него и переобуваются. Или если что там подремонтировать надо – тоже к нему. Я вот свою девочку только у него обслуживаю. Никому больше не доверяю, и не только потому, что Артур мой друг. А просто работает на совесть.

Застыв на месте, я так и стою с поднятыми у кофемолки руками. Так вот она кто, эта «девочка»! Вот вам и медицина. Вот вам и спонсор-важная шишка, и тренер из области. При всей своей естественности и простоте, Артур – самая большая загадка для меня из тех, кого я встречала в последнее время. И не только потому, что я промахнулась с его профессией. Он ничего не скрывает – но и не говорит в деталях, держится открыто – и в то же время, словно за невидимой стенкой.

И надеяться легко разгадать его было большой ошибкой с моей стороны.

Никогда не переоценивайте себя. Все ваши идеи могут быть перевёрнуты с ног на голову, и кто знает, как вам понравятся такие сюрпризы.

Никогда не играйте в загадки с тем, кто сам является загадкой.

Глава 6. Никогда не подслушивайте тайные разговоры

За долгие годы творческой жизни я приобрела не только ценный опыт, друзей и недругов, но и умение пить так, чтобы всегда казаться вызывающим доверие человеком. Произошло это, в основном, потому, что праздники или фото-фестивали не выбирали время, когда проходить, и иногда совпадали с днями встречи с заказчиками или будущими партнёрами по проектам. И пропустить было невозможно ни то, ни другое.

Некоторые соглашения мы подписывали так, что вспоминала я о них только под утро, после того, как отгремела вечеринка или очередной фест. И ничего, мы прекрасно сотрудничали после этого. Единственное, чему иногда удивлялись партнёры, так это смене моего поведения. Полли, говорили они, вы при первой встрече показались сдержанной и немногословной, а на самом деле такая хохотушка.

Конечно, немногословной. Если бы я начала говорить все, что думаю, половина моих контрактов так и не была бы заключена. Алкоголь, как известно, развязывает язык, а то, что творится у меня в голове, понравится далеко не каждому.

Поэтому мой секрет «Как сойти за адекватную» – это молчать и улыбаться. И соглашаться. Или не соглашаться, но кратко. Просто – да или нет, без объяснения причин, иначе я могу пойти вразнос. Ещё не помешают чёрные очки, придающие загадочно-богемный вид (за ними я скрываю осоловевшие глаза) и мятная жвачка в кармане. Ну и освежитель дыхания для лишней подстраховки.

И все – в меру приличная гражданка, взрослый и самодостаточный человек, почетная выпускница школы готова. Никто и не заподозрит, что там у меня в бумажном стаканчике.

Я стою во дворе школы рядом с Наташкой и Эмель и здороваюсь с очередной подходящей к нам группой непонятых людей – их всех знает Наташка, но знать не знаю я. Наташку это мало беспокоит – сегодня она блистает, а я выполняю при ней роль особого украшения. Так было всегда, и так всегда будет, в этом ее особенность – уметь хвастаться всем ценным, что попадает ей под руку, будь то вещь или человек.

Как там говорил таксист? Барыня! Царица! А кто усомнится в праве царицы на то, чтобы блеснуть всем самым лучшим, что есть при ней?

– Так вот, значит, кто к нам в гости пожаловал? – с широкой неискренней улыбкой возле нас останавливается седоволосая дама. Ее сопровождает пожилой мужчина в старомодном пиджаке и цветущая юная дева в кроваво-красном платье, накрашенная как Джокер. Ох, какой же криповый портрет мог получиться из этой тройки – даже образы подбирать не надо. Просто, стоя вместе, они являют собой великолепную картину.

Понимая, что эта мысль сейчас сорвётся у меня с языка, делаю глоток из спасительного стаканчика, чтобы успокоиться. Кофе, заботливо сделанный мне Денисом и выданный с собой в специальном термосе (с условием того, что товарищ ревизор его обязательно вернёт) неумолимо заканчивается. Я стараюсь не тратить напиток впустую, понимая, что это – растворитель для коньяка. Но так как сейчас почти семь, а готовиться во всех смыслах к выпускному я начала пару часов назад, вполне естественно, что его осталось совсем немного, в отличие от стресса в моей жизни.

– Полиночка, а у вас были какие-то выставки, посвящённые нашему городу? – продолжает спрашивать седовласая дама, в то время как я не могу понять, почему она называет меня Полиночкой и какого черта я должна делать выставки, посвящённые нашему городу.

– Нет, – говорю лаконично, напоминая себе первое правило коньячного клуба – никогда не говорить много и того, что думаешь.

– Очень жаль, очень жаль, – сетует дама. – Но ведь в ближайшем будущем предвидятся?

– Нет, – снова отвечаю я строго по сути, в то время как Наташка, пихая меня под бок, старается дополнить:

– Это, Вера Львовна, пока что. Пока не вышло. Сами понимаете – Европа, что им интересно? Всякие мерзости. Но Полина работает над этим, правда, Поль?

– Да, – отвечаю я не менее основательно. Когда мне хочется пуститься в рассуждения и нарушить первое правило, я напоминаю себе второе правило коньячного клуба – никогда-никогда не говорить много, и особенно – того, что думаешь.

В остальном же полагаюсь на Наташку – с почтенными седовласыми дамами у неё получается общаться намного лучше.

Несмотря на то, что скандалов в учебе у Наташки было больше, два раза выгонять из школы собирались не её, а меня. Теперь я даже не помню за какие оплошности. Скорее, не за сами поступки, а за то, как я реагировала ни них – скандалила и грызлась до последнего, не желая признавать свою вину.

Наташка же, ухитряясь обходить все правила, сумела остаться в хороших отношениях и с учителями, и с директором. На линейках и школьных праздниках она так взволнованно преподносила им цветы и подарки от класса, что сразу забывались и прогулы, и жалобы жены учителя физкультуры, обвинявшей ее в непотребном поведении. Сплетнице-физручке никто снова не верил, а сочувствовали все Наташке, которую несправедливо оклеветала ревнивая бабенка.

Никто не мог даже усомниться в том, что школа и приличия для Наташки – святое. Свою признательность и уважение родному заведению она демонстрировала так, как будто лично заложила здесь каждый камень.

Вот и сейчас она недовольно шипит на меня, несмотря на то, что седовласая дама мне никто, и в жизни, возможно, я ее больше не увижу. И не скажу, что сильно расстроюсь от этого.

– Полька, ты че выделываешься? Ты что, не поняла, кто это?

После восемнадцати лет, проведённых вне школы, мне совершенно пофигу, кто это, о чем я тут же докладываю Наташке под тихий смех Эмель.

– Ты это… не ёрничай давай! – урезонивает меня подруга, снова расплываясь в приветливой улыбке, увидев кого-то из знакомых. – Это ж директриса наша бывшая. Ты что? Я уже сказала всем, что ты будешь вести себя нормально. Ты ж почётный гость, Поль, ну соберись!

Я собираюсь, как она того хочет, а это значит – делаю новый глоток из секретного стаканчика, незаметно кладу в рот жвачку, и отсылаю автоматическую улыбку новым подходящим к нам людям.

На этот раз это какие-то Наташкины подружки, которые делают со мной селфи, все расспрашивая, правда ли, что в Европе все женщины – страшные, ненакрашенные и женятся друг на друге, а вот мужики, наоборот, при макияже и все сплошь голубые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Не совсем, – пространно отвечаю я, не пускаясь в расспросы, откуда они черпают такие интересные сведения. Ведь это уже ненужный разговор, Полина! Будь внимательна, держи себя в руках и помни первое правило коньячного клуба.

Молчи, улыбайся и не ведись на провокации.

– Теть Поль, теть Поль, – горячо шепчет мне на ухо Эмелька. – А вы знаете, что у меня за полдня новых пятьсот лайков в инсте? Под вашей фоткой! Никогда такого не было!

– Классно как, – немного оживая, на Эмель я реагирую вполне естественно. Даже если она заметит, что коньяк возымел на меня действие, то меня не продаст. Ну, не должна, по крайней мере.

– Это после того, как вас отметила, а вы меня репостнули, теть Поль… Теперь все мои друзья вас знают и подписались на ваш инстаграм. И все хотят у вас пофоткаться, чтобы у них тоже так много лайков было. А мне столько новых людей написало в директ! И на английском, и на каком-то восточном языке – такие взрослые дядьки, представляете, они думают, что я эти языки знаю и могу отвечать! Наверное, рекламу хотят предложить?

– Эй, эй, – говорю, – ты поосторожней со всеми этими дядечками. И лучше фотки от них не открывай, ладно? Не знаю, как насчёт предложений рекламы, но кое-что другое они тебе точно могут выслать.

– Что? – недоуменно хлопает глазами Эмелька.

Я склоняюсь к ней и тихонько шепчу на ухо, что именно горазды присылать в личку виртуальные ловеласы – и она сначала смотрит на меня недоверчиво, а потом заливается смехом.

– Что, серьезно? Да быть такого не может!

– Очень даже может, Эмель. Это называется дикпик. Поэтому не открывай фотки от незнакомцев и одобряй переписку только после того, как посмотришь страницу.

– Хорошо, – говорит Эмель, все ещё хихикая и прикрывая рот ладошкой. – Дикпики… Придумают же…

– Ты сама не представляешь, какие фантазёры там сидят и что они могут придумать, – тоном заботливой нянюшки говорю я и снова напрягаюсь. К нам следует новая делегация Наташкиных друзей – на этот раз с одинаково постными лицами, какая-то сплошная серая стена. Никакой жизни в глазах, никакого характера. Ходячие мертвецы.

Разговор между нами происходит такой же банальный, как и их внешний вид – здрасте да здрасте, ой, а вы надолго к нам, и как вам наш город, а наша девочка сегодня выпускается, ох куда поступать, Полина, подскажите, как добиться успеха.

– Какого успеха? – уточняю, делая новый глоток из стаканчика. Из-за мятной жвачки этот глоток кажется необычным и освежающим.

– Ну, вот чтобы как вы. По заграницам кататься, красивой жизнью жить. Мы то что, мы-то уже своё пожили… А вот детям хорошей судьбы хочется. Чтоб не как мы, не как родители.

Недоуменно смотрю на Наташку, удивляясь, как она умудряется водить знакомства с такими унылыми людьми. С учетом того, что подруга никогда не была образцом высокой морали, никак не могу понять, что заставляет ее общаться с такими схимниками, рядом с которыми завянет даже кактус.

– Ну, я не знаю. Купите ей билет на поезд. А дальше как пойдёт, – тщательно взвешивая каждое слово, выдаю обтекаемую фразу и вижу: постные лица становятся все постнее.

– Ясно-понятно… Кто ж нам правду скажет… Лишние конкуренты, видать, не нужны, все за свое схваченное держатся.

– Какие конкуренты? – снова спрашиваю я. Удивительный феномен – вроде говорим на одном языке, а я совсем ничего не понимаю из того, что они несут.

– Какие-какие… Молоденькие!

– Ох, да ну что ж такое! – взволнованно вмешивается Наташка. – Ну, причём тут молоденькие, Галь? Причём молоденькие? Полик, между прочим, молоденьким помогает, вон мою Эмель так сфотографировала, что она теперь звезда инстаграма. Четыреста новых подписчиков за день, представь! Почти тысяча лайков, да, Эмелечка?

– Да-а… – уныло тянет Эмель, на которую тоже распространилось серо-постное влияние нашей собеседницы и ее подруг.

– Так к вам можно записаться на фотографию? – не меняя скрипящего голоса спрашивает Галя, и я не пойму – то ли ей это и в самом деле интересно, то ли просто, для порядка.

– Не совсем, – я возвращаюсь к лаконичным фразам в надежде прервать ставшую утомительной беседу.

– Ясно-понятно… – скорбно тянет Галя и добавляет: – Все ж за деньги, да? Ничего по добру? И сколько стоит?

Вот это хороший вопрос. Молодец, Галя, сама придумала повод, как от тебя отвязаться. Называю ей среднюю цену за свои услуги и смотрю, как лицо ее потихоньку вытягивается и в сером шуме-фоне, исходящем от неё, начинает звенеть-формироваться чувство – настоящая, яркая злость. Ага, раскачалась таки. Хоть немного, но оказывается, это всё-таки живой человек.

– Ну вы даёте. Совсем стыд потеряли. Срам какой! А ты, Наталья? Постеснялась бы такое рекламировать и честным людям говорить! Сама небось свою по скидочке пристроила, а теперь смеёшься над нами?

Наташка огорошено хлопает глазами и стыдливо краснеет, что удивляет меня ещё больше. И чтобы дать Гале больше поводов для сплетен, я добавляю:

– А у Наташи съемка была вообще бесплатная. Прикиньте, да? – и громко втягивая в себя напиток через трубочку, довольно хихикаю, глядя, как постная Галя и компания просто разворачиваются и уходят на другой край школьного двора. Без единого слова прощания. Крайне оскорбленные.

– Ты что, Полик, ну ты что? – продолжает сокрушаться Наташка. – Ну не надо так, я тебя прошу. Ну, ради меня, а? Ты знаешь, кто это?

Опять этот вопрос. Да не знаю и знать не хочу! Но Наташка меня продолжает знакомить со всей местной элитой, всячески выделяя значимость каждого.

– Это ж глава родительского комитета всей школы! У неё старшая сейчас выпускается, а вторая вместе с моей Златкой в пятый класс ходит! Мне с ней ещё пять лет в нормальных отношениях надо быть.

– Да насрать на отношения, Наташ, – забыв о том, что нас слышит Эмель, вспоминаю об этом только когда слышу, как та опять давится смехом, а Наташка взволнованно хватает меня за локоть и крепко сжимает его, чтоб умолкла, но я ее не слушаю. – Ну она же курица. Зачем тебе отношения с постными курицами?

– Она глава родительского комитета! – зло шипит она, глядя на меня как на слабоумную. – У тебя детей нет, так не порть будущее моим! Она ж Эмельку сгнобит за такое!

– Да что она мне сделает, ма! – вступается за меня Эмель, в то время как я понимаю, что совсем ничего не понимаю. Какой сложный и запутанный мир всех этих удобных знакомств и нужных людей – мелких царьков мелкопоместного уезда. Лучше реально во все это не соваться.

– А ну цыц мне! Самостоятельная стала, ишь ты! Иди вон лучше, бабушку и сестер встречай! Явились наконец-то… Галка мою мать до сих пор боится, с тех пор, как она ей уши надрала, когда наш виноград подпилить пыталась. Только мать на неё управу найдёт. Но… Поль, ради бога. Не дразнись с ними! Будь нормальной, ну хоть один вечер, ну что тебе, тяжело?

– Да я нормальная! – оправдываюсь я, чувствуя острое желание достать сигарету и закрутить прямо здесь.

– Я вижу, какая ты нормальная, – решительно наклоняется ко мне Наташка и принюхивается. – Так, это ещё что такое? А ну сними очки! Ты что, пила?

– Нет, – вру ей, крепче сжимая в руках стаканчик.

– А ну сними очки! – и сама стягивает их до средины переносицы. – Полька! Честно скажи – пила что-то? Ты ж меня опозоришь сейчас на весь город!

– Немножко, – говорю, поправляя очки пальцем и водружая их на место. – А не фиг было меня заставлять приходить. Я сама говорила, что не выношу всю эту напыщенную хероту.

– Да прекрати ж ты ругаться, ну как сапожник, ей-богу… Полечка, ну что ж ты так, хорошая моя… – пробует сменить тактику Наташка, и я не могу сдержать улыбку. Все совсем как в детстве – когда она не могла меня заставить, всегда начинала уговаривать – и я сдавалась.

– Ну что тебе, жалко, что ли? Просто постой рядом со мной, это знаешь как важно для всех? У кого ещё есть такие друзья? Меня и моих девчонок знаешь, как уважать будут? Ты же сама видела, что нелегко нам, совсем нелегко. Сплетничают люди за спиной, как бы я ни пытались их приструнить. Все равно мои малые им не такие, потому что все разные, все отличаются. А если будут знать, с какими людьми мы дружбу водим и какие у нас покровители…

– Покровители – это я, что ли?

– Да все. Чем больше – тем лучше. Опять же – мамку мою они боятся, знают, что она спуску не даст никому, кто ее внучек обижает. Так явно не выступают, а по-тихому травят, видела? А тут ещё ты – знаменитость! Я, кстати, сказала, что ты Эмелькина крестная и можешь за расизм кого угодно посадить. Потому что живешь за границей и знаешь, как в Европах эти вопросы решаются.

– Ого! Даже так! – округляю глаза я, но Наташка этого не видит – темные очки все надежно скрывают. – Так что, не одни мерзости в этих Европах творятся, да?

– Да ладно тебе, – снова злится Наташка. – Сама понимаешь, старшему поколению это услышать хочется, вот я и говорю. А так – будем защищать малую, да? Все вместе?

– Конечно, будем. Все будет хорошо, Наташ, – в ответ беру ее за руку и чувствую, как она взволнованно сжимает мою ладонь.

Видать, эти мелкие смотрины и впрямь какое-то важное мероприятие на местном уровне, где каждый показывает свою власть, статус и силу. И я с удовольствием стану таким козырем для Наташки и ее дочерей. Главное, чтобы это сыграло свою роль.

– Ой, а вон и мамка с малыми! Смотри, там ещё мои девки. Все прямо с тобой хотят познакомиться, – продолжает Наташка, указывая рукой куда-то влево. – Умеешь же ты этой мелюзге нравиться, они мне все мозги проели сегодня – познакомь да познакомь с тётей Полей. Златка даже работы твои в интернете нашла. Ну, такое, Поль… Честно… За это ещё и деньги платят?

– И хорошие, – ни капли не обижаюсь я, наоборот – ценю эту честность. Зная Наташкины вкусы, я бы скорее обеспокоилась, если бы ей понравились мои самые известные работы. А так – все в порядке. Все, как надо.

– Тю… – не скрывает своего удивления Наталья. – Странные они, в этой твоей Европе. Реально, психические какие-то. Ты малых моих только нормально снимай, ладно? Мы люди простые, нам высокого искусства не надо. Нам надо нормально чтоб. Как в жизни.

– Хорошо, Наташ, договорились, – мой взгляд выхватывает из толпы Тамару Гордеевну и Наташкиных дочерей. Даже на фоне пестро одетых выпускниц, их многочисленных друзей и родителей, они умудряются выделяться. Не могу сдержать улыбку – ощущение из детства, когда я хотела стать частью этой семьи, снова накрывает меня.

Теперь вместо дочерей Тамару Гордеевну окружают внучки – и зрелище это ещё интереснее, ещё более привлекающее внимание.

Наташка не раз говорила мне, что каждая из ее дочерей – от разных отцов и разных браков, и я все удивлялась, как наш консервативный город принял это. Но теперь, глядя на девочек со стороны, я понимаю. Каждая из них – как маленькое произведение искусства, как шедевр, и собираясь вместе, они только подчеркивают непохожесть и красоту друг друга. Нельзя, ну просто нельзя осуждать такое. Категорически невозможно.

Мой глаз сразу выделяет Злату – на вид ей лет десять, и в отличие от своих сестёр она светлокожая и рыжеволосая. Оттенок волос полностью соответствует ее имени – золотой, горящий. Лицо – чистое, без единой веснушки, ресницы и брови не светлые, как большинства рыжих, а как у матери – густые, фигурные, темно-каштаново оттенка. И глаза – ярко-голубые, блестящие. Настоящая ирландская фея, по ошибке залетевшая сюда на огонёк.

Радмила, дочь от второго брака, чуть постарше. Кажется, ей около тринадцати – она, как и Эмель смугляночка, гибкая, высокая, не идёт, а пританцовывает. Волосы – настоящий водопад, ровные, блестящие – кажется, в отличие от старшей сестры, она не выпрямляет их. Миндалевидные глаза, нос с небольшой горбинкой, надменный рисунок губ. Невероятно. Невероятно, какие они все разные – и в то же время, похожие своеобразной породистой красотой, которая отличает всех в этой семье.

– Наташ, – восхищенно говорю я. – Какие же девочки у тебя красивые. Все прямо… Все удивительные!

– А то, – по разрумянившимся щекам Наташки видно, как ей приятна моя похвала. – Я сразу им сказала – тётя Поля у нас падкая на все красивое, возьмётся вас фотографировать за милую душу. И не бойтесь ее. Она только кажется малахольной – так вся богема такая. А на самом деле – широкой души человек! Верно, Полька? – смеётся она, обнимая меня за плечи, и я с ней соглашаюсь.

– А кто это к нам прие-ехал? – вроде бы, тот же вопрос, который я слышала сегодня с десяток раз, но в отличие от предыдущих, он будит во мне не раздражение, а тёплое, щекочущее в груди чувство. Точно как в детстве, когда Тамара Гордеевна усаживала меня за стол, угощала вкусной черешней и учила петь красивые песни, которые она с дочерьми неизменно заводила за работой по дому.

– Моя девочка! – ласково обнимает она меня, и я вдруг чувствую, как глаза начинает пощипывать. Черт его знает, что со мной творится в присутствии этой семьи. Все мои убеждения враз рассыпаются, и все чего мне хочется – это вновь сидеть у них на балконе, аккуратно собирать семечки из-под арбуза в кулёчек и распевать с Наташкой песни про любовь и измену, про судьбу и нелегкую женскую долю. Снова почувствовать себя одной из них.

– Какая ж ты стала! Как француженка, да, доча? – обращается к Наталье Тамара Гордеевна и по старой привычке смачно расцеловывает меня в обе щеки.

За восемнадцать лет Тамара Гордеевна немного погрузнела, вокруг глаз и губ пролегли морщины, которых раньше не было, а в волосах засеребрилась седина, которую она упрямо не желает закрашивать. И не надо, думаю я. Это очень красиво и характерно – настоящая соль с перцем, подстать ее характеру.

Чем дольше я смотрю на неё, тем больше понимаю, как к лицу ей годы – глаза все того же удивительного фиалково-синего цвета смотрят с прищуром, остро, а высокая прическа уложена волосок к волоску. Вот кто настоящая примадонна, думаю я. Вернее так – если Наташка у нас признанная царица, то Тамара Гордеевна – гранд дама, королева-мать.

– Чего ж не приезжала, а, Полиночка? – нараспев растягивая гласные, продолжает Тамара Гордеевна, и я опускаю голову, потому что мне нечего ответить на этот вопрос. Мысль о том, что и вправду, стоило бы наведаться к тем, кто заменил мне семью, пока моя настоящая была занята скандалами, разводами и разделом имущества, упрямо закрадывается в голову, вызывая непривычный укол стыда.

– Сама не знаю, – пожимаю плечами я, часто моргаю ресницами, чтобы согнать непрошеные слезы. – Дурочка потому что.

– Ну что ты, что ты! – сочно и раскатисто смеётся Тамара Гордеевна. – Не надо себя оговаривать! Главное, ты приехала, и сразу пришла к Наташеньке в гости. Не забыла нас.

Ага, конечно, пришла, думаю я, снова стыдливо потупив взгляд. Приползла с полночными криками и пьяным дебошем.

– В гости к нам придёшь на выходные? Посидим, чаю попьём, погутарим о своём, о женском. Всё как раньше, да, Наташа?

Наташка, в присутствии матери все более напоминая себя школьницу, послушно кивает головой и берет меня под ручку. Совсем как в школе, чтобы показать, какие мы подружки не разлей вода.

– А я пригласила уже Полинку, на завтра.

– На завтра – хорошо, а вот на воскресенье – ещё лучше. Так я пирог испеку, с ягодами, только с грядки. Бориса вот отправлю на дачу, а то завтра, боюсь, не поспеет. Да, Борис? – в голосе Тамары Гордеевны прорезаются требовательные нотки.

С чувством ещё большего смущения понимаю, что за всеми Никишиным, как всегда, совсем не заметила дядю Борю. Борис Олегович, по обыкновению, теряется на фоне жены и дочерей, как теряется в ярком пламени сухая веточка, которую огонь враз сжигает, превращая в серый пепел.

– Дядь Борь, здрасьте! – радостно говорю я, глядя, как он выныривает из-за плеча Радмилы, которая в свои тринадцать уже догнала его по росту.

– Полинка! Полинка, здорово! – его все ещё усыпанное светлыми веснушками лицо расплывается в улыбке, лоб бороздят морщины – но делают его только добрее и даже беззащитнее. Некогда рыжеватые волосы теперь совсем седые, а нос украшают очки – дядя Боря с годами ещё больше стал похож на профессора, на рассеянного чудака из американских фильмов про наивных и добрых изобретателей. Не зря я считала его самым умным из всех, кого встречала в детстве. Даже умнее учителя математики – только дядя Боря сумел найти ошибки в классной работе, в объяснении какой-то мудреной теоремы. И помог мне доказать это, получив пятерку с плюсом и возможность поехать на олимпиаду по геометрии, которую я с позором провалила. Мы долго ещё вспоминали этот случай и смеялись, планируя на следующий год соорудить что-то вроде переговорного устройства, как в фильме про Шурика.

Дядя Боря всегда любил старые советские фильмы и мы частенько их смотрели вместе, разбирая на цитаты, если его девчонки не хотели тратить время на всю эту «чушь».

– Да что ж ты ей руку жмёшь, как партработнику! Мог бы и обнять девочку, не чужая же! Что за привычки, бьюсь, бьюсь с тобой – и все без толку! – тут же урезонивает его Тамара Гордеевна, и я понимаю, что за последние восемнадцать лет в семье Никишиных ничего не изменилось.

– Ничего, ничего, дядь Борь, это так принято! Все нормально, – успокаиваю я его. – Это теперь «деловой этикет» называется. Рукопожатие – как универсальный способ поздороваться. А обниматься или ручки целовать нельзя – могут посчитать за харрасмент.

– Что? – недоверчиво и близоруко жмурится дядя Боря. – Какой ещё херасмент?

– Харрасмент, деда! – возмущённо поправляет его Злата. – Домогательства мужчин к женщинам! С этим сейчас все на свете борются! Как можно такое не знать?

Опа-па, как сказал бы Дэн. А кто это у нас тут юный бунтарь в клане Никишиных? Ох и нелегко же придётся Наташке с этими настроениями, если характер у Златы как у всех в семье – упёртый и страстно увлекающийся.

– Привет, – говорю, немного наклоняясь к ней. – Злата? Это откуда ты знаешь про харрасмент?

– Да вот, начиталась всякого, – возмущается Наташка, грозя девочке пальцем. – Стыдоба одна, вбила себе в голову чушь какую-то.

– Ничего, ничего, – успокаиваю ее я. – Злата просто старается быть в курсе всех новостей, чтобы и вам о них рассказывать, да? – и заговорщически ей подмигиваю, глядя, как она расплывается в улыбке в ответ.

Мы знакомимся с Радмилой, чей голос – глубокий, грудной, сразу наталкивает меня на мысли о том, не занимается ли она вокалом, а если нет – то почему. Никишины наперебой начинают гудеть и рассказывать мне, что Радмилка мечется из стороны в сторону, говорит, что ищет себя, а проще говоря – дурью мается. И рисовать пробовала, и стихи писать, ни на чем одном не может остановиться.

– И ничего, – защищаю я дочь брата цыганского барона, которая смотрит на свою семью со смесью обиды и надменности, помимо воли присущей взгляду ее миндалевидных глаз. – И пусть пробует. Будет расти разносторонне развитым человеком! Да, Радмил?

Радмилка – самая немногословная из всего буйного семейства, но выразительность ее взгляда говорит лучше любых слов. Она благодарно кивает мне в ответ, и мы договариваемся, что в воскресенье я возьму с собой камеру, поснимаю её и девчонок – дома и на улице. Может, Радмила после этого, вообще, в фотомодели пойдёт.

– Ещё Алунику с собой возьмём! – добавляет Злата. – Пусть она маленькая, но ее нельзя унижать из-за этого! Ее и так сегодня соседям оставили. Это несправедливо!

Сочувствующе смотрю на Наташку, лицо которой от этих высказываний идёт багровыми пятнами, и громко смеюсь, напрочь забыв о необходимости бодриться кофе с коньяком.

В окружении Никишиных мне хорошо и уютно, и пить, чтобы отвлечься от происходящего, смысла нет.

Словно в насмешку над моим умиротворённым настроением нашу тёплую компанию разбивает появление ещё одной гостьи, вызывающей желание опустошить остатки в стакане одним глотком. Теперь это завуч школы, Римма Альбертовна, которую помню и я.

Когда-то она была самой молодой из школьной администрации и очень амбициозной, как сказали бы сейчас. Я же всегда считала ее пронырой и манипулятором. Еще тогда она напоминала мне охотничью собаку, какую-нибудь таксу, и сейчас это впечатление только усиливается – такое же маленькое, с остренькими чертами лицо, бегающий взгляд, немного суетливые движения. На первый взгляд она кажется милой болтушкой, умеющей поддержать разговор и вписаться в любую компанию. Но если она настигла тебя в уютной норе и вцепилась в горло мертвой хваткой – отвязаться и отделаться от неё никак не выйдет.

Вот и сейчас, подлетев к нам, она тут же хватает меня за руки, радостно, как и Тамара Гордеевна целует в обе щеки – только тогда мне хотелось расплакаться от умиления, сейчас же я с трудом сдерживаю желание взять и утереться тыльной стороной руки.

– Алиночка! – говорит она и радостно хлопает в ладоши. – Кто бы подумал! Настоящая знаменитость пришла к нам на выпускной, воздать честь школе!

– Полиночка, – поправляю ее я, вспоминая, как в девятом классе подобным восторженным тоном она обещала отправить меня на курсы фотографов, если я выиграю для школы олимпиаду по истории и географии. На той и другой я заняла вторые места, и ещё полгода Римма Альбертовна доставала меня рассказами о том, какой шанс я упустила, как здорово было на этих курсах, куда берут только призеров олимпиад, заставляя меня рыдать в подушку и мечтать попасть на эти курсы самой, как только закончу школу.

А потом я случайно узнала, что никаких таких курсов и в помине не было, и что другим она так же обещала курсы математиков и курсы подготовки спортсменов. Заявившись к ней в кабинет с трясущимися от злости руками, я с порога обвинила ее в «брехне и подставах», и натолкнулась только на недоуменный ироничный взгляд и слова о том, что на самом деле она меня хотела подхлестнуть, потому что девочка я талантливая, но ленивая. Ещё и невоспитанная, как оказывается.

Вот тогда-то я и психанула, обругав ее матерными словами так, что на совете школы в первый раз встал вопрос о моем исключении. Только вмешательство Тамары Гордеевны, взявшей меня на поруки, спасло тогда ситуацию. Она, как могла, убежала учителей в том, что возраст сейчас непростой, а дома у меня черте что творится, то мать с отцом не разговаривают, то вопрос проживания никак не решат – с кем меня оставить. Не надо травмировать девочку, сказал тогда Наташкина мать, сломаете ей судьбу, потом в церкви не отмолитесь.

Этот странный аргумент, помнится, подействовал тогда на педсовет. А ещё, наверное, то, что Тамара Гордеевна была замужем за дядь Борей, сыном бывшего парторга, который ещё с десяток лет после развала коммунизма занимал в городе козырную позицию, и в случае чего могла пожаловаться тестю. Поэтому в первый раз меня так и не исключили.

Не знаю, помнит ли о том случае Римма Альбертовна, но я точно не склонна забывать такие вот подлянки.

– Ты же на церемонию вручения аттестатов останешься, обязательно-обязательно, все, никаких отказов не принимаю! – активно тараторит она в ответ на мою попытку вставить хоть слово. – Каждый успешный человек должен помнить, кто стоит у него за спиной, и нести этот свет, это знание молодому поколению, которому может послужить достойнейшим примером!

О, вот и он, чудный патетический слог школьных училок. Интересно, дома, в свободной атмосфере, она так же разговаривает со своими детьми? «В то время как каждодневными успехами вы обязаны сытному завтраку в виде овсянки с фруктами, который я самозабвенно готовила вам каждое утро, став взрослыми, дети, вы не должны забывать свою миссию, и нести эти знания в массы, просвещая молодое поколение, подавая ему достойный пример!»