Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 48 (всего у книги 82 страниц)
– Немного? – переспрашивает Артур, поднимаясь вместе со мной с земли и потихоньку направляясь к дому. Задираю голову, чтобы понять его настроение – и вижу, что он улыбается. Он больше не чёрствый и не колючий. Он такой… свой.
– Совсем не то, – говорю честно и крепче смыкаю руки вокруг его спины. – Совсем-совсем.
Никогда не жалейте о своих решениях. Ваш выбор – лишь звено в цепочке событий, которые вы не можете изменить.
Никогда не жалейте о том, что решили.
Глава 7. Никогда не забывайте, что вы не одни
Артур уезжает через десять минут – и я очень надеюсь, что он успел. А если нет – то Дэн сделал всё, чтобы Эмелька не заметила его опоздания. После этой дурацкой попойки с Вэлом у него перед нами конкретный должок.
Ложусь спать тут же, едва выходя из душа, не дав себе время обсохнуть и не обращая внимание на сонное мычание Вэла: «Поли-Ира? Я умер? Я чт…что-то натворил?» и даже на неожиданный вскрик спустя четверть часа: «Я кого-то убил?! Меня посадят! Прикрой меня! Надо спрятать труп!»
Сейчас я не отреагировала бы даже на взрыв бомбы посреди моего дома. Я знаю только одно – мне надо выдержать сегодняшний флешмоб и дождаться новостей от Артура. И не забивать себе голову лишними мыслями.
Надо привыкать доверять и не пытаться контролировать ситуацию лично. Этому мне ещё предстоит научиться, и я… Я попытаюсь.
Именно с этой мыслью я просыпаюсь по одновременному жужжанию будильника в телефоне и на часах у меня на запястье. Недоверчиво смотрю на циферблат – неужели я ошиблась и таймер сработал слишком рано? Нет, все правильно – электронные цифры показывают одиннадцать пятнадцать.
Что-то я погорячилась с расчётом времени – понимаю это только тогда, когда спешно бегая и хватая с полки сушителя первую попавшуюся футболку и джинсы, обнаруживаю, что до начала мероприятия осталось минут десять, не больше.
А я ещё даже не вызвала машину.
Я так тороплюсь после пробуждения, что не сразу замечаю, что Вэла нет рядом – в мессенджерах у меня первыми два сообщения, от него и от Артура.
«Бля, я не помню, что было, Полина!! Не помню! Но был какой-то пиздец, это точно! Убежал заранее, чтобы ты меня не убила. Убьёшь после того, как закончим сегодня наше тусэ. Раньше нельзя, партнеров по креативу не убивают!»
«Мы поговорили. Вопрос решён. Не волнуйся»
И ещё одно:
«Днём сегодня быть не смогу. Заберу тебя вечером. Скучаю»
И всё. Вот так немногословно, и думай себе, что хочешь.
Доверие, Полина, доверие. Если Артур говорит, что вопрос решён, значит, он решён.
Но… как?
Именно об этом я думаю, натягивая футболку и сердито продирая пальцами спутанные волосы вместо расчески. Что он сказал Эмельке? В чем ее убедил? Будет ли она на сегодняшней фотосессии? Сможет ли со мной говорить? Стоит ли мне с ней общаться? Или лучше не подходить, чтобы не драконить ее лишний раз?
А-а, черт! Ну можно же было хоть что-то намекнуть вместо этих общих фраз? Ей-богу, даже неудержимая болтливость Вэла для меня сейчас привычнее и лучше вот такой лаконичности.
Терпение, Полина. Терпение. И доверие.
Звонит мобильный – машина подъехала быстро, хоть это не может не радовать. Завязываю волосы в хвост, на ходу бросаю в рюкзак макбук и зарядку от камеры, хватаю вчерашнюю холщовую сумку, где лежит световая лампа (черт ее знает, понадобится ли она мне – я не знаю, где именно Дэн решил устроить место съемки, не знаю ни освещение, ни фон) и фотоаппарат, из которого я даже не выгрузила вчерашние фото.
Ух, молодец, Полина. Отлично подготовилась к анонсированному флешмобу. И пусть я не совсем помню, как давала на него согласие (и после этого я фырчу на Вэла?) пусть это локальная фотосессия в маленьком городке – но сам повод достаточно серьёзный и много значит для меня. Кроме того, я не привыкла халтурить – легкая съёмка, важная ли, если взялась работать – нужно выдать максимум.
Иначе, зачем, вообще, это всё?
Будто в компенсацию за утреннее невезение, мне второй раз подряд везёт с водителем. Таксист не отвлекает меня лишними разговорами, наоборот, сокращает маршрут и предупреждает о резких поворотах – за что я ему безумно благодарна.
Потому что, решив использовать последние несколько минут перед прибытием, я снова достаю макбук, подключаю интернет через раздачу сигнала с мобильного и открываю дневник Крис.
Я чувствую, что должна это сделать. Должна знать, собирается ли Кристина прийти, или нет. Это беспокоит меня, даже несмотря на то, что при одной мысли о встрече с Эмелькой, у меня на лбу выступает пот, которые я вытираю тыльной стороной ладони.
Или это меня от странички Крис так колбасит?
Последняя запись датирована вчерашним днём, вечерним временем – то есть, после того, как мы неожиданно встретились на пляже.
В ней нет ни слова о Виоле, обо мне, или о Вэле – хотя я прекрасно помню взгляд, которым Кристина смотрела на дизайнера, пока он активно подписывал «спонсоров» на мероприятие, спекулирующее, как она уверена, на смерти ее подруги. Или врагини?
Сама себе никак не могу дать окончательный ответ на этот вопрос.
Но от того, что я читаю, меня снова пробирает какой-то ледяной холод, и желание остановить машину, развернуться и сбежать с фотосессии, накатывает с новой силой.
«Мне кажется, что Земля остывает. Только еще никто не знает от этом. Все ведут себя как обычно, делают разную хуйню – ну, как всегда, как привыкли. С кем-то дружат, кого-то игнорят, строят какие-то тупые планы, собираются и дальше жить своей тупой, конченой, бесполезной жизнью.
А планета уже умерла. Никто не знает, что мы живем на трупе, пытаемся пить его мертвую кровь, выжать из него мёртвые соки.
И вот постепенно всё начинает меняться. И это становится заметно. Не сегодня, так завтра. И все понимают, что нам пиздец. Что мы – черви, копошащиеся на гнилой плоти планеты. А сбежать некуда. Вместо новых космических кораблей мы изобрели чаты виртуальных, блядь, знакомств и уколы красоты.
Мы понимаем, что выхода нет. Что не спрячешься даже в аду. Потому что ад – он здесь. Остаётся подыхать и разлагаться заживо в давно мертвом мире, понимая, что каждая минута, каждая секунда отсчитывает время до конца.
Скоро всё кончится.
Не будет ничего – ни этих тупых праздничков, ни будней, ни учебы, ни каникул, ни равнодушия, ни любви, ни ненависти. Все пропадёт, все остынет на мертвой земле.
Умрет даже время.
Останусь только я.
И мне не будет страшно. Потому что я давно живу в таком мертвом гнилом мире. И если для остальных – это невыносимо, то я давно привыкла.
Я сильнее всех вас, тупые мрази, привыкшие к улыбочкам, теплу и обнимашкам.
Потому что скоро вы все сдохнете. А я останусь.
Тогда и посмотрим, кто победил».
Я одновременно понимаю и не понимаю смысл слов Кристины.
Понимаю, что сегодняшнюю акцию она воспринимает как вызов, и вызов этот она принимает. А, значит, есть большая вероятность, что мы встретимся. Но почему она все время говорит о себе, только о себе? Ведь ее нешуточно оскорбляет наша с Вэлом «пляска» на костях Виолы, чьё тело еще не остыло в земле – я читала ее предыдущие записи, я не могу в этом ошибаться.
Почему тогда такие мстительные нотки в отношении всего мира – и опять обида за себя? Что он снова сделал ей? Кто опять перешёл ей дорогу?
Все эти вопросы я составляю на потом, едва мы сворачиваем в центр и подъезжаем к пятачку, где расположены увеселительные заведения нашего города. От удивления тут же забываю обо всем, влипая в боковое стекло – это что, пробка? Забитые дороги и невозможность припарковаться – у нас? Да никогда такого не было, это невозможно.
И, тем не менее, это так.
– К кафе я вас не довезу, тут это… только на вертолете, – резонно предупреждает водитель, и я понимаю, что не смогла бы с ним поспорить, даже если бы очень захотела.
Весь пятачок, разделяющий парк и кофейню Дениса, битком набит народом и машинами. Люди ухитрились расположиться не только перед входом, где предприимчивый Дэн устроил что-то вроде летней площадки, но и на газонах, на лавочках примыкающего парка, а некоторые особо находчивые залезли на деревья, чтобы видеть сразу всех.
Ещё спустя пару секунд понимаю, почему Дэн так воевал за этот проектор с поклонниками религиозных собраний – слева от входа, напротив импровизированной летней площадки, где продаются напитки дяди Коли, натянут большой белый экран, и по нему уже гуляет луч будущей трансляции.
Прижимая к себе чехол с камерой и сумку, медленно протискиваюсь к кофейне. К счастью, никто из присутствующих не узнаёт во мне специального гостя мероприятия – со все еще влажными после душа волосами и в любимых чёрных очках в пол-лица, скрывающих следы недоспанных ночей, я похожа на одну из них – на ту, которая просто пришла поглазеть на широко разрекламированную тусовку.
И это здорово. Мне нравится быть незаметной. Правда, в моем анонимном положении есть и сложности – я совсем не знаю, как попасть внутрь. Не без труда протискиваясь ближе, я вижу тонкого Сережку, настраивающего изображение через проектор. Расположившись у одного из столиков «летней террасы», которая охраняется недвусмысленного вида молодчиками (вероятно, помощниками грозного алко-спонсора) он не сразу слышит меня. А когда всё-таки удаётся докричаться, резво вскакивает и проводит меня сквозь ограждение, параллельно объясняя молодчикам, что без меня звёздный Вэлиал Донцов не начнёт своё выступление, и его стрим никто не увидит – ни купившие билеты, ни присутствующие на улице.
– Так ты напрямую к Вэлу хочешь подключиться? Качество же плохое для эфира будет, вай-фай у вас так себе, – чтобы настроиться на работу, отвлекаю я Сережку техническими расспросами.
– Да ну, Полина Александровна, – в голосе всегда непоколебимого Сережки слышится едва ли не обида. – Во-первых, Вэл сразу предупредил – трансляция только через его аккаунт, он что – мальчик за бесплатно работать? Нет, он нам это… шоу, а мы ему технические возможности. Вашу часть уже просто так передавать будем, как обычный видос, вы ж не против?
– Я? Конечно, не против, зачем мне реклама? Я же не Вэл Донцов, – отвечаю я, посмеиваясь от такого ранжирования. Но в потоке входящих и выходящих людей, на запястьях которых виднеется по склеенному бумажному браслету, Сережка не обращает на это внимание
– Так что мы наставили усилителей, Полина Александровна, не бойтесь, сигнал нормальный будет. Вэл нас поубивает всех, если его лицо будет на экране с перекосами.
– Да что вы так переживаете насчёт вашего Вэла? – уже открыто раздражаюсь я. – А вдруг это не он, а я вам какую-нибудь истерику устрою?
– Вы? – тонкий Серёжка недоверчиво останавливается, после чего улыбается, что происходит с ним довольно редко. – Да вы что, Полина Александровна. Вы ж своя. Ну, чего вам тут орать? Это Вэл – приглашённая звезда. А они все нервные, их надо беречь… ну… сами знаете, как оно бывает.
Что такого особенного в приглашённых звёздах я так и не успеваю уточнить – в переполненной кофейне я замечаю Наташку. Она стоит посреди группы пышно одетых женщин, и первое желание, которое охватывает меня – это сделать шаг назад, спрятаться за спину тонкого Сережки – и тут же одергиваю себя.
Это что еще за психи? Это же не Эмелька, встреча с которой действительно может выйти неудобной, и я стараюсь об этом не думать все утро. А Наташка – подруга, которую я знаю тысячу лет, и она – что немаловажно, – ничего не знает обо мне. Неужели на меня так повлияли слова Артура, что именно Наталья – самый последний человек, которому надо знать правду о нас?
Ни на один из этих вопросов я не успеваю ответить – потому что Наташка, встретившись со мной взглядом, тут же радостно вскидывается, после чего оставляет свою компанию и бежит ко мне.
– Эй, Полик! Поль, да ты чего? – слышу я ее голос, и только сейчас понимаю, что пячусь от неё назад, а тонкий Сережка успел куда-то слинять. – Ты куда, говорю, стой! Совсем чумная стала! Не спишь, что ли, совсем? Ты смотри, какой женишок у тебя резвый, уже не соображаешь ничего, как сомнамбула ходишь! – она громко и раскатисто смеётся, шутливо толкая меня в плечо.
– А где он, кстати? – говорю первое, что приходит мне в голову, даже не оспаривая, что похожа на сомнамбулу.
– Кто, Валька твой? Да прибежал как угорелый час назад, спрятался в подсобке у Дениски, никто его не видел. Вы что вчера, опять отмечали? От него перегарищем несёт за весту, Дениска с Эмелечкой его лечили… Хоть бы у них все получилось! Тут у нас народ, сама видишь, какой собрался. Очень серьёзный народ. Если Валька все завалит, опозорится по самое не могу, не простят твоего женишка за такое у нас, ох, не простят.
– Эмелька? – хватаюсь я за это имя, как за повод немного разведать обстановку. – Как она, Наташ? Все нормально?
– Да нормально, а что ей сделается? Заторможенная какая-то, а так все хорошо, как всегда.
– Заторможенная? – понимаю, что мне не очень нравится это настроение Эмель.
– Да конечно, всю ж ночь не спала, как и ты, видать! А чуть свет-заря, так бегом из дому, суп своему ненаглядному понесла. Он тоже, гулена такой, где-то таскался. Но Эмелечке целую ночь звонил, отчитывался, держал, значит, в курсе, как порядочный парень. Я сама чуть не оглохла от этого его трезвона, – с видимым удовольствием рассказывает Наташка, и я снова вижу в ней гордость за то, какая у неё выросла дочь и в каких хороших отношениях с хорошим парнем она состоит.
Интересно, смогла бы она так же искренне порадоваться за брата?
Тут же останавливаю себя, стараясь не пускать мысли в этом направлении, и снова прислушиваюсь к ней:
– … пойдем, познакомлю тебя! Пусть видят, что знаменитость наша к людям по-свойски, по-хорошему, значит, относится. И старой дружбой не брезгует. Только ты это… Поль, хоть за щеки себя пощипай, что-ж ты как кащей сегодня… И выглядишь, честно говоря, не очень. Хоть бы в порядок себя привела, с серьёзными ж людьми знакомимоя!
Не имея сил и желания возражать, иду за ней к большой группе достопочтенных дам, решив, что до обнаружения Вэла, все равно не смогу отбиться от настойчивого Наташкиного желания показать меня как визитную карточку всем своим знакомым, репутацией в глазах которых она дорожит.
– Ну, Галку ты знаешь, – подхватив меня под руку, торопливо шепчет подруга, и чем-то эта ситуация напоминает выпускной вечер, с которого началась и завертелась вся наша история. – А вот это, рядом с ней – родная сестра нашего мэра, представляешь! Вот какие люди сошлись! Умеете вы с Валькой устроить бучу, не поспоришь. Так… Вон жена депутата нашего – хотя, он уже не депутат, но аж пять созывов в совете области был, так и осталось за ним прозвище, сечёшь, да? – комментирует Наташка, продолжая вводить меня в курс дела. – А вот это – любовница хозяина рынка, самого большого у нас, он знаешь какой огромный теперь стал?! Так она с ним уже лет восемь! Прям как жена вторая, деток от него завела, дома меньшенькие её. А старший – здесь, пришёл к тебе посниматься на этом вашем флешмобе. Слушай, Полька, а что он хоть значит – флешмоб это ваш? Это вы за Виолочку, что ли, вступиться решили? За то, что ее вот так прополоскали в интернете?
– Ну, почти, Наташ. И за Виолу, – стараюсь собраться мыслями я. – И вообще, за терпимость и нормальное отношение. Чтоб понятно было, какие последствия бывают от срачей в интернете. Считается же, что в сети всё анонимно, никто ничего не узнает – этим народ и пользуется, и слетает с катушек. Стоит кому-то попасть на язык, как набегают толпы хетйеров, чтобы пнуть побольнее. Причём, Наташ, знаешь, что странно – многие даже не разбираются, за что травят, может, они сами согласны с позицией, которая попала под раздачу. Но нет, главное успеть влезть в срач, где уже все смешалось, и добить жертву. Какая-то скрытая агрессия, которую в обществе проявлять нельзя, так они все в вирт спускают. А люди живые что там, что там.
– Ага, понятно, – со скучающим видом добавляет Наташка, и я вижу, что не сильно-то ей понятно, и еще меньше того – интересно. – Добрее надо быть, Поль, кто ж спорит. Ну, напомните еще раз малым нашим, это дело такое… Нужное. Вот я так и думала, насчёт этого вашего собрания, и всем говорила про это… И Виолкиной матери говорила… смотри, смотри, вот и она – Анжела! Она как узнала, так сразу сказала, что придет посмотреть, что в честь ее доченьки важные люди из столицы организовали. Виолочка, говорит, хоть и умерла, а так и остаётся королевой тут. Ну, не поспоришь же, верно? – как-то по-детски восторженно добавляет Наташка и я замечаю, каким взглядом смотрит она на Виолину мать, которую я, присмотревшись, тут же узнаю.
Во взгляде же Наташки читается такое благоговение, что я понимаю – именно Анжела воплощает в себе все то, что подруга с самого детства считает престижным, крутым и шикарным.
Одетая во все чёрное, с исхудавшим осунувшимся лицом, только отдаленно напоминающая ту пышущую призывной чувственностью женщину, она, тем не менее, остаётся верна себе даже в скорби. Причёска – уложена волосок к волоску, кудри, перехваченные чёрной бархатной лентой, завиты-залакированы. Мой обострившийся до профессионального взгляд начинает цепляться за каждую мелочь, способную вскрыть ее образ, дать правдивый портрет – и за тщательно прокрашенные корни волос (яркий блонд с едва заметной желтизной не оставляет сомнений в его ненатуральности) и за свежий «траурный» маникюр, гармонирующий по цвету со всей остальной ее одеждой, и за высокий каблук босоножек на двойной платформе, которая делает ее выше и виднее.
На долю секунды мне приходит в голову ассоциация с опереточной веселой вдовой, и я тут же гоню от себя эту мысль. В конце концов, передо мной не вдова, а мать, потерявшая дочь – все еще очень красивая, хоть и изможденная горем женщина. И следы своей беды она пытается убрать ярким макияжем и всеми привычными способами наведения красоты. Конечно же, она горюет по дочери, убеждаю себя я, возобновляя движение вместе с Наташкой в сторону ее компании. Просто… делает это по-своему.
– В общем, ты это… в грязь лицом не ударь, не надо этих твоих выбрыков. Все эти люди к тебе ж пришли, хоть на своём мероприятии не надо позориться, ладно? – взволнованно шепчет Наташка, когда между мной и ее друзьями остаётся не более пары метров. Я не спешу ее разочаровывать, честно признаваясь, что одобрение или неодобрение местной элиты видала я в гробу в белых тапочках. Но, всё-таки, хоть мы и собрались в неформальной атмосфере, не в пример приснопамятному выпускному, повод, ставший импульсом к нашему флешмобу – не из весёлых. Поэтому в этот раз и вправду лучше обойтись без скандальных выходок и провокаций.
– Га-аля! – снова прерывает поток моих размышлений Наташка, и, подводя меня вплотную к подругам, тут же начинает показательно с ними обниматься. Не знаю, зачем ей это, ведь они уже виделись – может, входит в образ, чтобы показать, как она близка с самыми важными женщинами города.
– Здравствуйте, Полина… как там вас… – удивленно отобнимавшись с Наташкой и недовольно поджав губы, начинает та самая Галя, с которой еще в прошлый раз у нас не задалось общение.
– Просто Полина, давайте без официоза.
Ух, я стараюсь. Я очень стараюсь быть вежливой и спокойной.
– Хорошо… Полина. Так когда там начнётся уже? Говорили на двенадцать, так скоро час.
– Общий сбор на двенадцать. А ивент начнём, когда будет готов ведущий, – надеюсь, мой голос не звучит рассеянно, и не очень заметно, что единственная, кто интересует меня из всей компании – это Анжела, мать Виолы, которая, блуждая глазами по толпе, рассеянно вздыхает, и продолжает перебирать в руках батистовый платочек.
– Так ваш ведущий никогда не будет готов, – въедливо комментирует Галина и я, на секунду отвлекшись, смотрю прямо на неё. – Прибежал тут, расхристанный весь, пародия одна, а не ведущий. Посмотрим еще, что он тут нашим детям расскажет. Если соберётся когда-нибудь, вообще.
– А они сейчас все расхристанные, – вплетается вдруг в беседу тихий шелестящий голос Анжелы, и я снова забываю о Гале. Мне безумно интересна эта женщина. Интересно знать, что она испытывает, что чувствует, что скажет – ведь не могла же смерть дочери никак не изменить ее.
– Как чучелы ходят…
Стараюсь не выдать удивление, охватившее меня. Меньше всего я ожидала, что даже в трауре Анжела будет занята оценкой внешности окружающих – мало того, придирчивой и критичной оценкой.
– Вот, посмотри только. Ну чучело чучелой же. Не поймешь, девочка это или мальчик, – обращается она не к Гале, а к любовнице директора рынка, стоящей по правую руку от неё, и та в знак согласия демонстративно кивает. Галя, находясь под влиянием главной красавицы города, тоже показывает согласие, равно как и жена депутата, и сестра мэра. Мало того – осуждающе прицокивая языком, важно поддакивает и Наташка.
– Они щас все такие, – добавляет сестра мэра, проводя рукой по своим длинным, нарощенным и выкрашенным в густой винный оттенок волосам. – Разленились, совсем не хотят за собой следить. Я своей сколько раз говорила – ну приходи ты ко мне в салон, в любой день, когда захочешь. Хоть лицо тебе в порядок приведу – совсем зелёная стала от этого своего планшета. А ей хоть бы хны! Представляете – у меня запись на месяцы вперёд, а ее не затащишь! Если бы у моей матери был хоть один салон, когда я в таком возрасте была – да я б не вылазила оттуда! А, девочки? И где в жизни справедливость? Что имеем не храним, потерявши плачем! – добавляет она не совсем соответствующую случаю поговорку, намекая на то, что не ценим то, что само в руки идёт. Но звучит она с не очень хорошим намеком на недавние потери кое-кого из присутствующих, поэтому улыбки у всех вызывает только сдержанные.
Сама Анжела, которую могла покоробить эта поговорка, кажется, совсем не обращает на неё внимания. Продолжая снисходительно оглядывать окружающих, в их невзрачном и блеклом по ее меркам виде, она как будто питается силами от своего превосходства и соотвествия всем классическим идеалам женственности.
– Они думают, что молодость – это навсегда, – снова немного отстранённо произносит мать Виолы, и только тут я понимаю, что перед тем, как прийти, она выпила добрую порцию успокоительного. Вполне возможно, что на таблетках она с того самого дня, когда случилась трагедия в школе. Но даже в таком состоянии эта женщина занята привычным делом – сплетнями и ранжированием людей по одежде и внешности.
– Молодость уходит быстро. Сегодня есть, завтра нет. А привычки остаются. Вот привыкнут с детства ходить замухрышками – когда тридцать стукнет, уже не получится из себя настоящую женщину сделать. Потому что росла чучелой, не привыкла к дисциплине, к тому, что над красотой надо работать – всегда, каждый день. У меня Вилочка с ясельного возраста знала – красота – это страшная сила, но и тяжкий труд. От неё всё зависит. Как ты выглядишь, того и заслуживаешь. Так и живешь.
Пауза, следущая за ее словами – не очень продолжительная, но очень неудобная. Всем еще слишком неуютно при любом упоминании Виолы, хотя бы потому что времени прошло совсем немного, и непонятно, как на это все реагировать. Продолжать ли выражать соболезнования, или же просто кивать с тихой скорбью в знак понимания того, что Анжела уже смирилась с потерей дочери.
– Да… Не то уже поколение пошло, не то, – пытаясь заполнить тишину, вставляет свою реплику то ли жена, то ли любовница директора рынка. – Они сейчас как эти, европейцы. Что мальчик, что девочка – все равно. А я считаю, что мужчина должен оставаться мужчиной, а женщина – женщиной. Чтобы они различались. Чтобы издалека было видно, кто есть кто, – глядя на меня, говорит она каким-то обвинительным тоном. – Вот вы, Полина, поддерживаете в наших детях эти настроения. А, между прочим, никто не спрашивает – надо это нам или нет?
Молча перевожу взгляд на неё, понимая, что воспринимаюсь здесь как лазутчик в тылу врага. Все важные дамы одеты ярко, броско, как у нас принято – когда идёшь в мир, покажи себя так, чтоб все ахнули. Видно, что они готовились, делали макияж, укладки, душились самыми дорогими парфюмами – так у нас выражается уважение к любому собранию и его участникам. И получается, что я со своими растрёпанными волосами, джинсами и майкой только с сушителя смотрюсь в их глазах как человек, пренебрёгший собственным мероприятием, относящийся к нему крайне легкомысленно и выражающий своим видом чуть ли не презрение к собравшимся.
– Почему же сразу влияние? – чувствуя, как пальцы Наташки впиваются в мой локоть, стараюсь отвечать как можно нейтральнее. – Может быть, вашим детям самим нравится эта простота. Кроме того, мода меняется. Может, скоро опять будет актуально наплевать на комфорт и обвешаться сразу всеми дорогими цацками, какие только есть в доме… – и прерываюсь, потому что Наташка меня довольно чувствительно щиплет.
– Ну, понятно. Когда женщина – это женщина, а не гермафродит, это значит, у вас такая новая мода. Понятно, откуда ноги растут, – поддерживает подругу жена депутата. – Слава богу, у меня пацаны, так я им сразу сказала – мода модой, но мне из вас нормальных людей надо сделать. Ладно еще татуировками забиться хотят, как зэки… Тут уже что прилично, а что нет – не поймёшь. Но чтоб никакого мне пирсинга, этого… барбершопа или как там его… А если увижу в узких штанах, ноги переломаю! Так и сказала!
– Ой, эти штаны! Совсем подурнели, да… Как лосины какие-то! – начинает давиться смехом сестра мэра, а за ней и все женщины, кроме все такой же отстранённо-задумчивой Анжелы.
– Скоро в колготках будут бегать, как гомосеки! – добавляет Галя, трясясь от беззвучного смеха. – Господи, вот же вырастили на свою голову. Что за мода!
– Так вот я и сказала своим – вы у меня не будете гермафродитами. А были б дочки, они бы у меня с малолетства знали, что женщина должна за собой ухаживать, это ее святая обязанность!
– «Не хочу-у быть сильной, я женщина – ты бог! Но быть краси-ивой – мой королевский долг!» – грудным голосом подпевает сестра мэра строчку из какого-то попсового хита, и все остальные снова согласно кивают, продолжая почему-то давиться смехом.
Рука Наташки уже не просто держит мою. Одновременно она потряхивает, дёргает за локоть, после чего успокаивающе поглаживает по спине, как бы выражая поддержу – но такую, какую не должен видеть никто из ее авторитетной компании. Репутацией в глазах этих женщин она очень дорожит, и со своей яркой внешностью, которую достаточно подчеркнуть платьем сочного оттенка и парой злотых цепочек на шее, вполне соответствует требованием клуба роскошных дам нашего города.
Видимо, она сама не ожидала такого приема – всё-таки я приглашённый гость самого громкого мероприятия. Но традиционные убеждения о том, что правильно, а что нет, оказались сильнее. А, может, наложилось ещё и полное непонимание подростковой жизни, того, что важно для их детей, всех этих новомодных гаджетов и трендов. Такие женщины вряд ли сидят соцсетях со своими детьми и смеются над мемами. Обычно они собираются в женских группах на более консервативных площадках и пересылают друг другу блестящие гифки с церковными праздниками, а ещё – с предупреждения об очередной смертельной опасности: тайном вирусе, заражённой воде, ГМО в продуктах или вот как сейчас – атаке гермафродитов с Запада.
– Если что, гермафродит – это человек с парными половыми органами, узкие штанишки здесь ни при чем, – чтобы как-то переломить ситуацию, говорю я первое, что приходит в голову. Но это вызывает тяжёлое молчание – более напряженнее, чем после неудачной шутки про потери.
– В смысле – парные? – переспрашивает жена депутата, и все начинают смущенно краснеть и шикать на неё. Наташка, желая закрыть мне рот, просто, ухватив меня за футболку со спины, тащит ее на себя и в какой-то момент я начинаю опасаться, а не изорвёт ли она на мне одежду.
– А вот так, – говорю. – Мужские и женские половые признаки. Одновременно. И то, и другое. Два в одном. Как шампунь и кондиционер. Ну, как вам еще обьяснить?
– Полина, вы зачем опять накаляете обстановку? – снова вмешивается Галя, которую больше не заботит своевременное начало мероприятия. – Вам же понятно, о чем мы говорим! При чем тут ваши признаки? Нам важно, чтобы дети выросли нормальными людьми, не нахватались всего этого, что вы им пытаетесь внушить. Чтобы не пошли на поводу у новой моды… Чужая она для нас, у нас свой путь, свои ценности, которые мы бережём и не…
– Не, подожди, я не врубилась. Это как? Это шо – одновременно… – кажется, жену депутата всё-таки шокировала эта информация, – это одновременно и мужик и баба?
– Мужик и баба – не совсем подходящие характеристики, – откровенно подкалываю её я, наслаждаясь размахом и эпичностью ее открытия. – Мы говорим о половых органах. Об их наличии. Одновременном.
– Так, погоди… Это что же выходит? Это что в одном месте, выходит, хуй, а рядом…
– Вера!!! – хором кричат оскорбленные матери и подруги. – Тут же дети!
– Не, погодите, вы не прикалываетесь с меня? – все еще не верит она, вопреки своему имени
– Нет, не прикалываемся, – говорю я с видимым удовольствием, наблюдая, как дамы, без проблем обсуждающие соперниц, любовниц, других детей, плюс более пикантные, я уверена, темы, вдруг начинают краснеть как школьницы и смущенно хлопать глазками.
– А что вас так удивляет? Это давняя особенность, правда, табуированная. Может, даже у кого-то из ваших предков была…
– У моих – такого не было! – едко отрицает жена депутата. – Мои – точно нормальные были!
– Кто знает, кто знает. Это обычно тщательно скрывалось. Это сейчас человек может сделать выбор в сторону одного или другого пола и операцию по удалению… – голосом учительницы по биологии продолжаю читать я. А и черт с ним, с Вэлом. Может хоть до вечера не появятся. Мы тут и без него офигенно проводим время.
– Слушай… – перебивает меня жена депутата. – Ну, вот рассказать всякое можно. А ты сама таких видела?
– Конечно, – уверенно говорю я, ни капельки не привирая при этом. – Как-то мы снимали в одном доме терпимости…
– Это в борделе, что ли?
– Ну, можно и так сказать.
– И ты там была?
– Конечно, а кто же снимал? Из фотографов была я одна, и еще ребята работали – видеооператор и ещё один журналист. Но у нас у каждого свой проект был, просто место одно.
– И это, значит, ты… Поперлась в бордель, где всякое блядство… Снимала там всяких пидорасов, а после этого приехала к нам – снимать наших детей? Но этот самый свой фотоаппарат?! – голос Веры дрожит от возмущения и я, наконец, понимаю основную причина ее возмущения. Не должен человек, который не просто знает о гермафродитах, а ещё и сталкивался с ними лично, приближаться к ее деточкам со своей камерой. Потому что он – извращуга. И камера у него такая же – извращённая. Может, через неё даже СПИД передаётся.
