Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 82 страниц)

Живо представив подобные проповеди, я начинаю давиться смехом, Римма же Альбертовна истолковывает все по-своему:

– Вот-вот, прекрасно! Я рада, что это вызывает такой позитивный отклик, такую радость – ведь отдать долг родной школе, первому дому, покинув который, ученик отправляется навстречу взрослой жизни – это святая обязанность каждого человека!

– Отдать долг кому? Не помню, чтобы я вам что-то задолжала, Римма Альбертовна, – уточняю я, и тут же чувствую, как рука Наташки больно сжимает мою ладонь. Ах да, конечно, в этой школе учатся ее девочки и я не должна ее позорить. Но давняя «любовь» к завучу превышает все доводы здравого смысла.

– Ах, Полина-Полина, узнаю характер! – притворно смеётся Рима Альбертовна, снова всплескивая в ладоши. – Настоящий боец! Никогда не боялась сказать правду! Поэтому и добилась успеха на международном… – она важно воздевает палец – уровне! Вот этим и поделишься с нашими выпускниками. Скажешь им напутственную речь!

– Че-го-о? – против воли я чувствую, как кровь приливает к щекам, а пальцы, сжимающие Наташкину ладонь, впиваются в ее кожу ногтями, так, что подруга тихонечко взвизгивает и выдергивает руку.

– Пять минут, не больше, дорогая! Пять минут! Мы сделаем тебе честь, специально выделим время на церемонии! И ты сделай нам честь! Помни о священном долге! Тамара Гордеевна… Борис Олегович… Мое почтение, – юрко поворачиваясь на каблуках, Римма Альбертовна обращается к чете Никишиных. – Ваши девочки – украшение нашего ученического коллектива! Всегда приятно учить детей, чей прадед строил эту школу и выделял средства на ее развитие. Не посрамить честь – это главная задача, высокая цель, которая стоит перед вашими внучками. Я об этом напоминаю им денно и нощно! Вот только Златочке стоит чуть умерить норов, очень конфликтная девочка, очень. Что сказал бы ваш отец, Борис Олегович, один из почетных граждан города, который всегда ратовал за образование и дисциплину! За дисциплину и образование, Златочка!

Бросаю беглый взгляд на Злату и вижу, как по ее лицу проходит гримаса отвращения – что ж, прекрасно ее понимаю. Борис же Олегович, скромно потупив глаза перед Риммой Альбертовной, обещает вразумить внучку.

– Все-все, мои дорогие! Хорошего вам вечера в семейном кругу, я побегу к нашим выпускникам. Какие бы ни были важные гости у нас сегодня, все же, главные звёзды – это наши дети! Пусть у зрелости есть опыт и имя, но юность наступает ей на пятки, обещая догнать и обойти! И все, что ей нужно – это доброе напутственное слово! Мы надеемся на тебя, Полиночка! И помни – пять минут. Не больше! Не злоупотребляй нашим радушием!

– Вот же сучка! – выпаливаю я ей вслед и слышу сдавленный смех Наташкиных девчонок и сочувствующий вздох Тамары Гордеевы. – Не злоупотребляй ее радушием! Как будто я просила кого-то предоставлять мне это хреново слово! Фу, блин, бесячая баба! Время идёт, а люди не меняются. Некоторые только хуже становятся! – выдыхаю я, чувствуя, что меня снова трясёт от злости, как и в школьные годы. – Наташ! Я не буду выступать, пусть она подавится эти своим священным долгом!

– Правильно, Полина! Все правильно, я считаю, нечего ей тут своим положением на нас давить! – по свойски называя меня полным именем, видимо, найдя во мне сестру по борьбе, вмешивается в разговор Злата, на что Борис Олегович, нервно морщась, прерывает ее:

– Златка, помолчи! Язык как помело, до добра не доведёт!

– Поли-ин… – слышу я заискивающий Наташкин голос. – Ну ради меня…

– Да ну нахрен! – кажется, все выпитое во мне резко забурлило от наглости противной завучки и я совершенно забываю и о присутствии детей, и Наташкиных родителей.

– Ради де-евочек… – использует запрещённый приём Наташка, и я понимаю, что не смогу противостоять. – Вон у Златки, ты посмотри, проблемы. Хочешь, чтобы они усугубились из-за твоего отказа?

– Не надо меня так выгораживать, Полина! Мама! Не дави своим положением и властью в семье! – кричит возмущённая Злата, а я чувствую, как вся злость куда-то испаряется.

Пусть Наташка говорит, что у меня нет детей и мне не понять материнские чувства, но глядя на Злату я вижу в ней себя, только ещё ребёнка, очень неравнодушного и проблемного. И если моя речь сможет ей хоть чем-нибудь помочь – да черт с ними, с принципами. Толкну я речь, с меня не убудет. Ещё и съязвлю слегка, но так завуалировано, что никто этого не заметит.

А мне будет легче.

– Ладно, ладно, все, – утихомириваю я Никишиных, которые начинают все разом галдеть, перебивая друг друга и обсуждая свежее происшествие, как и то, как следует выйти из этой ситуации. – Скажу я эту долбанную речь! Только потом пеняйте на себя, – как же без угроз, но понятное дело, несерьёзных. – Злата, мне на самом деле несложно. Говорить буду правду, так что считай, что мы с тобой ни под кого не прогибаемся. Надеюсь, мне не придётся ждать вручения аттестатов ещё несколько часов? – спрашиваю я, помня о том, что у меня с собой в рюкзаке ещё полфляжки коньяка, и если ждать придётся долго, то скоро я начну пить его чистоганом.

– Нет, нет! Через полчаса все в актовый зал идём! – видя мое согласие, активно включается Наташка, не скрывая радости. – Это все очень быстро будет, Поль! В самом деле, очень быстро! Давайте уже идти в зал, занимать места! У нас с тобой и Эмелькой, кстати, в первом ряду – вот, значит, за все хорошее выделили…

– Как в первом ряду? – внезапно всё понимая, переспрашиваю я. – Это за какие же такие заслуги, Наташ? Это за речь, наверное? Ты что же, знала обо всем? Знала и ничего мне не сказала?

– Ну ма-ама!! – возмущённым хором тянут девчонки, в то время как Тамара Гордеевна пытается успокоить внучек.

– Только о местах знала, вот клянусь, только о местах! А что в этом такого? Что такого я спрашиваю? Что позорного посидеть в первом ряду? И вам, между прочим, в пятом ряду аж шесть мест выбила! – обращается Наташка к семейству. – А до восьмого ряда, это между прочим, самый лучший сектор! Все платья хорошо будет видно! Поняли меня, девки? А ну цыц, молчать мне тут! На мать они кричать будут! Устроили бунт на корабле! Вот дядька ваш придёт – я ему на вас нажалуюсь, раз дед не может приструнить! Ясно вам? А ну тихо!

– Дядя нас поддержит! – обиженно кричит Злата, воспринявшая ближе всех к сердцу такое «предательство» – Он не так ты, он честный!

Желание покурить накрывает меня с новой силой и я, понимая, что спокойно этот вечер не закончится, оставляю Никишиных на несколько минут под благовидным предлогом. Вот и посмотрели платья, думаю я, пересекая школьный двор и направляясь к входным дверям. Вот и провела вечер за милыми девочковыми разговорами. Поговорить мне, действительно, придётся. Только со сцены.

Тьфу ты, ну что за бред! Если мне хватило всего четырёх дней, чтобы начать произносить напутственные речи, что тогда будет дальше?

В школу я хочу забежать по двум конкретным и не очень приличным причинам – во-первых, в каком-нибудь безлюдном коридоре пополнить-таки стаканчик с коньяком. А во-вторых, найти туалет-курилку, который всегда был популярен среди учеников, потому что располагался в на последнем, четвёртом этаже, куда редко забредали учителя. Пожилые нечасто заходили из-за артрита и нежелания подниматься слишком высоко, а молодым не было дела до того, кто там курит или чем-то другим занимается. Я очень надеюсь, что за время, прошедшее с окончания школы, порядки здесь не изменились, и мое любимое убежище осталось на месте.

В вестибюле народ толпится, фотографируется, пританцовывает под музыку, а вот на втором этаже людей гораздо меньше. Я встречаю только несколько старшеклассников и учителей, одаривающих меня подозрительными взглядами – но, видимо, мое лицо настолько свирепо, а во взгляде читается такая решимость, что они меня не останавливают. В конце концов, сейчас во дворе и в здании много гостей праздника, а по коридору я иду так уверенно, что становится ясно – этот человек здесь не чужой. Наверное, чья-то родственница. И это почти правда, думаю я, поднимаясь на третий, а за ним и на четвертый, совершенно пустой этаж, наконец, пополняя на подоконнике запасы коньяка в кофе.

Кажется, торжественная часть будет проводиться внизу, как и в мое время. На первом этаже находится актовый зал для вручения аттестатов. Там же, в спортзале, расположенном напротив актового, накрываются и столы для празднования. Так что на верхние этажи сегодня мало кто забредает, что меня неимоверно радует. Если я сейчас же не покурю, не уверена, что смогу сохранить спокойствие и выдержку до самой церемонии, и уж тем более своей пятиминутной речи.

Помимо воли мои мысли возвращаются к Артуру, который сейчас тоже находится со своей семьей и сопровождает сестру-выпускницу на бал, куда принято приходить во всей красе и в самом торжественном настроении. Надеюсь, он чувствует себя не так по-идиотски, как я.

Делаю пробный глоток получившегося коктейля – ух, до чего же крепкий! Почти чистый коньяк! Но ничего, зато это точно даст мне возможность отвлечься и не психовать из-за того, что вместо вечера с отличным парнем я провожу время в школе, готовясь толкнуть пафосную речь, ещё и никак не могу найти пресловутую тайную курилку. Не дай-то бог, они ее заколотили или убрали. Тогда закурю прямо в коридоре. Время, когда меня можно было выгнать из школы за вопиющие нарушения давно прошло.

Интересно, Артур воспользовался моим советом и намешал себе секретный коктейль для адекватного восприятия действительности? А, может, его вечер проходит в более лайтовом режиме, снова думаю я, улыбаясь и потягивая коньяк через соломинку.

Эх, почему я не догадалась взять его номер? Сейчас бы могла позвонить и немного поболтать с ним. Хотя… не думаю, что это бы меня успокоило. Я и так на нерве, да и он тоже за день устаёт от звонков. Похоже, мода на общение в мессенджерах сюда ещё не пришла, и все предпочитают трезвонить друг другу по любому поводу – важному и не очень. Что поделать, для того, чтобы научиться ценить тишину, людям надо пресытиться общением, размышляю я, находя, наконец, этот чертов туалет и толкая дверь ногой.

Удивительно, но я совершенно не волнуюсь из-за того, что мы не договорились о новой встрече, меня не беспокоит и наша какая-то одностороння связь – когда он знает обо мне больше, чем я о нем, знает мои контакты, а я его – нет. Ну, хоть имя и фамилию знаю наверняка, и то, благодаря Денису, резонно вспоминаю я, проходя внутрь секретной курилки и понимая, что за прошедшее время здесь ничего, абсолютно ничего не изменилось.

На подоконнике по-прежнему стоит жестяная баночка из-под орешков, в ней виднеется пара-тройка окурков, а в воздухе, несмотря на настежь открытое окно все ещё чувствуется запах сигаретного дыма.

Так, отлично, есть в мире справедливость и счастье. Просто не может не быть!

Бросаю рюкзак на подоконник, выуживаю из него пачку сигарет, и снимаю защитную пленку. Первая пачка за день – отлично! Кажется, мое новое увлечение отвлекает меня от всего остального, в том числе и от вредных привычек. Уверена, будь я сейчас с Артуром, мне не пришлось бы и о коньяке вспоминать. Зачем? Он сам действует на меня сильнее, чем любой алкоголь.

Так, кстати… Щёлкая зажигалкой, я глубоко затягиваюсь, чувствуя приятное покалывание в легких. Имя. Все, что я о нем знаю – это род занятий и имя. И то, что учился он в этой школе. Но не факт, что он повёл сестру именно сюда. Иначе я обязательно бы увидела его. Вот было бы здорово неожиданно увидеться, прикрывая глаза и задумчиво выпуская дым колечками, думаю я. Но надеяться на такое везение – это обмануть себя и ещё больше из-за этого расстроиться. Я достаточно внимательно осмотрела толпу выпускниц и сопровождающих их родственников, чтобы увидеть кого-то, хотя бы издалека напоминающего Артура.

Он, вообще, мало похож на жителя этого города, не знаю чем… не только внешностью. В конце концов, мало ли здесь красивых людей. Чем-то неуловимо другим. Какой-то едва ощутимой внутренней свободой, что ли… Как будто он живет, принимая эти рамки, но очень хочет выйти за них. Или мне это только кажется, и я идеализирую его, как всегда, когда кем-то увлечена? Снова улыбаюсь и затягиваюсь сигаретой. Не знаю, не знаю, мне только предстоит приоткрыть этого человека. И то, я до конца не уверена, что у меня это получится.

Хотя, для начала можно пробить его имя по всем соцсетям. Пара минут у меня есть, и лучше провести их, пытаясь узнать хоть какую-то информацию об Артуре, чем думать о том, что через полчаса мне предстоит вещать со сцены какую-то очередную банальщину. Фу, стыдоба.

Как ты только дошла о жизни такой, Полина?

Не совсем трезво хихикая и зажимая сигарету в зубах, я ввожу в поиск «Артур Гордеев» и с минуту смотрю, как грузится браузер… Грузится, грузится… Да что ж такое! Интернет-сигнал здесь практически отсутствует, из четырёх делений индикатора связи светится только одна. Кажется, пафосная реклама моего мобильного оператора о том, что «мы покрыли связью всю страну» совсем не работает для глухой провинции. Связь в моем городке скачет как настроение у психованной истерички.

Хотя… Если уж тут такой интернет – то есть, то через два метра нет, может попробовать возле другого окна? Мой взгляд падает на закрытую дверь, за которой располагаются непосредственно кабинки. На ощущение дискомфорта от такого паршивого приёма накладываются мысли о плохом сигнале у меня дома. И, оставляя рюкзак и стаканчик с коньячным кофе на подоконнике, я дергаю дверь на себя и захожу во второй отсек туалета-курилки.

Окно здесь тоже распахнуто, многочисленные двери болтаются, открытые настежь и, глядя на них, я вспоминаю нашу с Наташкой чудесную привычку трепаться друг с другом через закрытые кабинки. Один раз мы круто влипли в неприятности, обсуждая нашу англичанку, насмехаясь над ее устаревшими примерами и дурацким произношением, в то время как сама она находилась в кабинке рядом. И припомнила нам наши слова при всех на уроке, сказав, что высоких оценок нам, сплетницам, у неё не видать.

Наташка, как водится, смолчала, а я полезла спорить, доказывая, что нельзя подслушивать чужие разговоры, а уж тем более шантажировать тем, что не предназначено для чужих ушей. Англичанка так приофигела от моей наглости, что накатала жалобу директрисе, после чего на разбирательстве я повторила то же самое, глядя в глаза и завучу, и директору. Ещё и заявила, что если они одобряют такое – то сами ничем не лучше и им нельзя работать в школе. Ага, так вот за что меня хотели выгнать во второй раз, вспоминаю я, глядя в экран телефона и нетрезво подхихикивая. Что ж, за прошедшие годы мое мнение совершенно не изменилось.

Интернет здесь будет получше, чем в первой комнатке. Останавливаясь у подоконника и докуривая, я жду, чем закончится моя разведка по поводу Артура. И только спустя пару минут понимаю, что нахожусь не одна. В дальней кабинке точно кто-то есть и кто-то… плачет? Замираю, прислушиваясь к звукам – точно, хорошо различимые всхлипы, перемежающиеся щелчками зажигалки. Кто-то тоже прячется здесь, переживая о каких-то своих заботах, которых у девочек-подростков пруд пруди.

Почему-то я уверена, что это одна из школьниц. Взрослая женщина вряд ли будет плакать в школьном девчачьем туалете, пытаясь украдкой покурить в запертой кабинке. Если она, конечно, не ввязалась в какое-то сомнительное мероприятие, как я.

Мою догадку тут же подтверждает голос, неожиданно раздающийся из-за закрытых дверей кабинки:

– Давай, отвечай уже… Ну… давай…

Голос девчачий и изрядно пьяненький, тут же вычисляю я, слушая, как после этих слов в тишине раздаются гудки. Так, понятно. Юная девочка напилась и сейчас кому-то звонит по громкой связи. Точно будет скандалить и устраивать разборки. Классика жанра.

До сих пор для меня секрет, почему скандалить с кем-то легче по громкой связи. Ты как будто призываешь мир в свидетели творящегося безобразия, чтобы обидные слова, которые тебе непременно скажут, услышал весь мир – и содрогнулся от такой несправедливости.

На смену гудкам приходит ещё один голос, тоже девочки-подростка:

– Алло?

– Алло, – говорит выпившая школьница, лица которой я не могу видеть, только слышу, как взволнованно она дышит и всхлипывает. – Это… Это я.

– Слышу, – говорит второй голос и после продолжительной паузы, наполненной только всхлипами и звуками выдыхаемого дыма, спрашивает: – Ну, что опять?

Так, похоже, тут какая-то очередная подростковая драма, вовремя спохватываюсь я, понимая, что сейчас делаю то же самое, что сама осуждала – подслушиваю чужой разговор. Моя сигарета докурена, браузер с поиском так и не загрузился, пора бы мне уходить. Пусть девчонки сами решают свои вопросы.

В конце концов, кто из нас никогда не плакал в туалете, изводя рулоны бумаги, чтобы вытереть слезы и высморкаться, обвиняя всех и каждого в том, что они козлы?

На цыпочках я прокрадываюсь к открытой двери, за которой остался мой рюкзак и главное – коньяк, и тут же останавливаюсь, удивленная следующей фразой, которую произносит девочка за дверями кабинки:

– Послушай… Послушай! Я думала сегодня… насчёт того, что ты говорила. И… я не согласна. Все не так, ну, неправда! Давай больше не будем… Не ходи за мной больше. Не надо, пожалуйста.

– Что? – тут же отвечает второй голос. – Я не слышу тебя.

– Я хочу сказать, что… Не надо так больше. Я не хочу!

– Плохо слышно! Не поняла, чего ты не хочешь?

Остановившись, я даже рот раскрываю от возмущения. Это ещё что такое? Слышимость просто прекрасная, если на громкой связи, стоя в нескольких метрах от кабинки, где происходит разговор, я отлично различаю все. А девчонка, которой звонят, делает вид, что не слышит, стараясь сделать побольнее той, которая и так в слезах.

– Не ходи за мной… Не надо! – снова просит первая и мне вдруг становится жутковато. По всему чувствуется, что она на крючке, что полностью подчинена той, с кем хочет поговорить, пока та своим мнимым непониманием откровенно треплет ей нервы.

Подтверждение этим мыслям я получаю тут же.

– Снова не слышу тебя! Человек, уверенный в своих словах, говорит громко и четко.

– Я прошу тебя! Прошу! Прошу, пожалуйста! – срывается на крик девчонка за закрытой дверью и, захлебываясь слезами все повторяет: – Отстань, ну отстань от меня! Отстань, я все сделаю, что надо, все что скажешь! Только отстань от меня, я не могу уже больше!

– Плохо просишь. Не верю, – говорит второй голос и меня пробирает от этого ледяного спокойствия, за которым чувствуется наслаждение муками жертвы.

Нет, я не могу это так оставить. Несмотря на все убеждения о невмешательстве в личные разговоры, это надо прекращать. Пусть я оказалась здесь случайно и случайно выведала чужие секреты, в которые не имею права вмешиваться… Но в том, что происходящее между девчонками не совсем нормально, я не сомневаюсь. Деликатность хороша, когда происходящее не выходит за рамки здравого смысла, а моральный садизм ничуть не уступает телесному. И вдвойне страшно, что это происходит между подростками, которые нестабильны в эмоциях и черт его знает, чем все это может обернуться.

– Я сделаю все, что ты хочешь. Все, что хочешь! – умоляет неизвестная школьница, пока я, разворачиваясь, иду назад, вдоль дверей, пытаясь найти, где же она прячется.

– Что я хочу? Что я хочу? – эта жестокость в подростковом, почти детском голосе меня завораживает и пугает одновременно. Может, я и не выдаю себя, потому что мне хочется дослушать, хочется узнать, что же у них случилось. – Теперь тебе интересно узнать, что я хочу? Теперь тебе интересно?! Я для тебя человек теперь, а не серая мышь? Не пустое место после всего… После всего этого времени?!

– Я не п…пойму… – снова говорит первый голос. – Зачем ты это опять всп… вспоминаешь? Мы уже всё порешали… Что не будем больше ру… ругаться из-за этого, – от слез она начинает говорить сбивчиво, взахлеб. – Все было не так… Я же не совсем д…дура. Я тоже что-то помню!

– Ничего ты не помнишь, – категорично прерывает ее второй голос. – Потому что всегда была зациклена только на себе. И помнишь только то, что выгодно тебе. Но так больше не будет. Потому что я всегда за тобой смотрю. Теперь я не дам тебе запутаться! Если я такая незаметная и никакая – тогда считай, что я тень. Твоя тень, часть тебя. Скажи, как может отстать тень? Ты что, её отрежешь? Как она может отстать, скажите мне?

– Н…не знаю… – говорит первая девочка, всхлипывая и пытаясь понять, что от неё хотят.

– А я знаю. Никак! Поэтому ты можешь хоть выть, хоть просить, хоть угрожать, хоть что угодно делать. Я – часть тебя! Так и запомни. Куда ты пойдёшь ты – туда и я. Куда ты посмотришь – туда и я. Я всегда буду рядом, понимаешь? Слишком много ты мне должна, чтобы я от тебя просто так отстала.

– Я уеду! – кричит голос из-за кабинки, к которой я приближаюсь в странном оцепенении, околдованная словами второй девочки и ее умением убеждать. – Я уеду, и ты меня никогда не найдешь! Меня мама отправит в другой город!

– Ты думаешь, я не смогу переехать с тобой? Я же все знаю о тебе. И буду знать, где ты и с кем ты. И даже если ты не будешь меня видеть – я все равно рядом. Я же тень, помнишь? Которую нельзя взять и отрезать от себя. Я – твоя часть. Смирись уже. Мы с тобой вместе, навсегда. На всю жизнь, понимаешь? На всю оставшуюся жи…

Гудки прерывают этот гипнотизирующий голос – моя соседка сбросила звонок и я слышу, как рыдания сотрясают ее, она плачет взахлёб.

Не решаясь уйти, я не могу тут же выдать себя, все ещё раздумывая, стоит ли постучать прямо сейчас или лучше позвать взрослых. Пусть обязательно найдут родителей этой девочки и вмешаются в ситуацию. Ее изводит и преследует то ли бывшая подруга, то ли какая-то поехавшая поклонница – но однозначно это ненормально. Мало того, это опасно. Я готова выдать чужой секрет и нарушить неприкосновенность личных тайн, потому что моральное насилие – не та тема, где нужны сантименты. Его нужно пресекать любыми способами, как только замечаешь хоть намёк.

Рыдания становятся сильнее и, решившись, я осторожно стучу в дверь. Голос тут же затихает, по всему слышно, что школьницу парализовал страх.

– Эй, – говорю я очень тихо, – можешь открыть дверь?

Молчание. Молчание, только редкие судорожные всхлипы, которые она не может сдерживать.

– Послушай… Я не из этой школы. Я даже не из этого города. Я случайно услышала твой разговор. Открой, пожалуйста, дверь. Я никому не выдам твой секрет, обещаю.

Она опять молчит, только дышит – часто-часто, но хотя бы слушает.

– Давай так… – продолжаю я, понимая, что если девочка захлопнулась, мне ее не вытащить силой. – Если хочешь, я отвернусь. Я оставлю тебе номер телефона на подоконнике. Так пойдет? Я не знаю никого здесь, так что тебе нечего бояться. Я не смогу тебя выдать. Я не знаю ни твоего имени, ни что у тебя случилось. Ты просто позвонишь мне, когда захочешь, и расскажешь, что происходит.

Все равно молчок. Не уверена, что она понимает что-то из того, что я говорю. Надо говорить меньше, но самое главное.

– Я не буду на тебя смотреть, слышишь? Ты сможешь остаться для меня только голосом. Но ты мне все расскажешь, и я тебе помогу. Просто возьми номер… – я понимаю, что сама с подоконника она его не возьмёт, и дать ей тоже его не могу – рюкзак с моими вещами все ещё стоит в предбаннике.

– Ты меня слушаешь? Я сейчас пойду к выходу, там мои вещи. И принесу тебе бумажку с номером сюда. Я пропихну ее под дверь, и у тебя будет номер, по которому ты сможешь позвонить. В любое время. Окей? Не бойся, со мной ты вообще ничем не рискуешь.

Все равно молчание. Она хоть не уснула там? Но нет, я слышу, как она пытается выровнять дыхание и не шевелиться, делая вид, что ее нет. Похоже, она сама хочет превратиться в тень, как и ее странная подруга.

– Я иду в предбанник. Номер я сейчас тебе запишу, – озвучивая очевидное, чтобы она слышала и не думала, что ей врут, я аккуратно отхожу, все ещё надеясь, что дверь откроется…

Но нет. Моя соседка хочет остаться анонимной до последнего.

Подходя к рюкзаку, я быстро открываю его и начинаю спешно искать блокнот. Вот он, находится сразу. У меня всегда с собой пара блокнотов, а вот ручки или карандаша чаще всего нет – я привыкла записывать все важное в телефон, а тетрадки – это так, для баловства. Продолжаю искать ручку, шепча про себя ругательства от досады – и вдруг чувствую движение сзади, но спохватываюсь слишком поздно.

За моей спиной проносится кто-то так резко, так стремительно, как будто от этого зависит его жизнь. Девочка из кабинки, тихо открыв дверь и подкравшись на цыпочках, пробегает мимо меня и, хлопнув дверью, пулей вылетает из туалета.

Тут же бросаю свои вещи и выскакиваю вслед за ней. Но все, что я вижу – как она несётся по пустому коридору, грохоча каблуками, подобрав на ходу подол нарядного платья, с телефоном в руке, не оглядываясь, не останавливаясь и мою помощь явно отвергая.

– Да стой же ты! – успеваю крикнуть я, прежде чем она скрывается за поворотом и так и остаётся для меня человеком-невидимкой. Я не видела ее лица, толком не разглядела платье, только цвет – кораллово-розовый, и волосы – накрученные локонами, белокурые, с розовыми прокрашенными прядями. Прямо какая-то ожившая Барби, за кукольным фасадом которой скрывается внутренний ад.

Ну что за чертовщина… Все ещё растерянно молча, я стою посреди полутемного пустого коридора, не понимая, правильно ли сделала, что вмешалась в эту ситуацию. Стоило ли предлагать помощь? Стали мои слова чем-то вроде соломинки утопающему, или наоборот – камнем на шею идущему ко дну?

Черт, черт, черт! От досады я громко топаю ногой, и эхо зловеще разносится по пустому коридору.

Как теперь разобраться, и как понять, что нужно было делать и что вышло бы правильнее? Возможно, самым правильным было бы вообще не заходить сюда, не слышать ни слова и ничего не знать об этих девочках?

В конце концов, из подслушивания никогда не выходит ничего хорошего, даже если твои намерения самые благие.

Не стоило… Не стоило мне этого делать. Даже помощь из лучших побуждений – это вмешательство в другой мир, в другую жизнь. И никогда не знаешь, как она свяжется с твоей и с теми, кто тебе дорог. Иногда одно слово, даже полслова способно нарушить хрупкое равновесие и привести к последствиям, которые будет невозможно просчитать.

Никогда не подслушивайте чужие разговоры. То, что не предназначено для чужих ушей, всегда должно остаться в тайне.