Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 82 страниц)

– Это кто же такое говорит? Это все враньё и клевета! Цены мы как раз держим ниже плинтуса, лишь бы люди ходили! – негодует Денис, и я одобрительно киваю.

– Согласна, согласна, – говорю, проверяя в сумке все необходимое и направляюсь к выходу. – Я, вообще, давно угостить их хочу, но нет – сопротивляются и все тут. Но сегодня, может, и уломаю. Чтобы развеялись немного… Придем, посидим тут у тебя, – добавляю, останавливаясь почти на пороге. – Они еще после вчерашнего в школе не отошли, особенно девочка, подружкина дочка… Ну все, пока, Дэн! Может и до сегодня.

– Пока! – машет мне рукой Денис, и добавляет. – Приводи, конечно, своих друзей, да побольше. Нам касса не помешает! Хотя… – его лицо в этот момент снова мрачнеет, – малую лучше не трогайте, не хочет – так и не надо. Отойдёт сама. У меня вон у соседей дети тоже в шоке, так идут сегодня на какое-то то ли собрание, то ли еще что-то. Кто-то такое переживает в толпе, кто-то один. Как кому легче. Так что не заставляйте мелкую, не надо.

– Подожди, на какое собрание? Что ещё за собрание? – понимаю, что мы говорим с ним немного о разном. Я-то имею в виду бурную попойку выпускников, последствия которой пришлось разгребать с полицией.

– Ну, цветы там несут, свечки… – Дэн опускает голову, явно пытаясь скрыть от меня свои эмоции, и опять начинает нервно поливать тряпкой и без того чистую стойку. – Попрощаться хотят, что-то типа такого, – сухо добавляет он.

– В смыле, – говорю, – попрощаться?

И в то же время чувствую, как резко вспотели ладони, держащие сумку. Вспоминаю горящую свечку на темном фоне на аварке Эмель. И уже подсознательно знаю, предчувствую то, что скажет Денис в следующую секунду.

– Да с кем еще, Полина! Что, у нас тут каждый день народ из окон прыгает? С Виолкой, конечно! А ты что… – глядя на мое лицо, мимику которого я внезапно перестаю контролировать, спохватывается Дэн. – А ты что, о чем-то другом говорила? Ты что, еще ни о чем не знаешь, что ли?

И в ответ на мое молчаливое покачивание головой, продолжает:

– Ну ты даешь, Полина. Ну, даешь. А еще ревизор! Что ж ты с такой невнимательностью наревизовать-то можешь? Нет, я понимаю, любовь-морковь там, свои дела… Но весь город же со вчерашней ночи гудит. Как ты могла не знать ни о чем?

– Да я ни с кем не общалась особо, – стараюсь прокашляться, чтобы выровнять голос, в то же время надеясь, что ослышалась. – И интернет у меня фиговый. Неоткуда новости брать.

– А Артуро что? Ничего не рассказал? Он же вчера своих забирал как раз, под утро. Сестру свою искал, но я не видел из ихних никого. Я, вообще, мало чего видел, Полинка, чему очень даже рад. Артуро, кажется, видел больше, так на нем лица прям не было, а он чувак такой, знаешь… С выдержкой.

Так вот оно что, думаю, автоматически убирая прядь волос, упавшую на глаза. Вот почему Артур был в таком состоянии, когда приехал ко мне, и этот его странный немигающий взгляд… И ничего же не сказал, попытался замять тему!

Я не могу понять, понимаете чего ударило по мне больнее – то ли новость о том, что школьное ЧП, к которому я отнеслась так легкомысленно, оказалось действительно серьезной трагедией., То ли то, что та самая Виола, девочка, разговор которой я подслушала в женском туалете – теперь я не сомневаюсь, что это была именно она, – мертва, и весь городок идет к ней прощаться, принося цветы и свечки. Ведь только сегодня ночью я видела ее на сцене, будучи уверенной, что ничего с ней не случится, что в окружении друзей и поклонников она в безопасности.

Но нет… Как там говорила Эмель – взрослые никогда ничего не знают, ни о чем не догадываются. И я – я не лучше любого из них, проворонившего девчонку, которая на виду у всех – учителей, родителей, приглашенных гостей, уже стояла на краю пропасти – и вот, сорвалась.

– Дэн, – вновь говорю ему, временно забывая о встрече с Наташкой. – А как это произошло? Ты же что-то знаешь, да? Ты тоже там был?

– Нет, Полинка, не был, – Дэн снова хмурится и я понимаю, что происшедшее повлияло на него сильнее, чем он хочет показать. Да и на кого не повлияло бы? – Я пришёл уже под утро, как обычно, когда рассвет встречать надо. У нас по традиции можно прийти в свою школу, потусить с выпускницами, перед рассветом уже всех пускают… Ну, ты знаешь, сама ж выпускалась.

– Знаю-знаю, – припоминая, что и на мой выпускной ближк к концу праздника навалила толпа бывших старшеклассников к радости Наташки, которую тщедушные ровесники совсем не впечатляли. – Но мы не об этом сейчас, Дэн. Ближе к делу.

– Да понял я, что ближе к делу. Только делов там никаких особо не было. Был трэш и пиздец, Полина, извиняюсь, конечно. Но по-другому не скажешь

Точно, не скажешь, про себя соглашаюсь я с Денисом. И Артур с утра сказал ровно то же: «Там такой трэш. Так глупо все вышло»

– Она ж с окна на главный двор сиганула, прикинь. Из курилки на четвёртом.

Еле сдерживаюсь, чтоб не охнуть как впечатлительная кумушка. Но этот жуткий символизм кажется мне едва ли не насмешкой – из той самой курилки, где Виола просила оставить ее в покое, она в итоге и шагнула вниз. Всё это звучит так странно, так драматично для нашего тихого городка, что помимо воли я поёживаюсь, до конца ещё не веря в происходящее.

– Какой-то бред… – выдаю я пусть грубоватую, но полностью отражающую то, что у меня на душе, фразу. Ну не случается у нас такое никогда. У нас на выпускных могут напиться, подраться, потерять трусы и девственность в туалете. Но не выходят из окна молодые выпускницы с лентой и короной Гордости Школы.

– А вот согласен, Полинка, – понижая голос, Денис немного наклоняешься ко мне. – Полный бред, если подумать. Вот что ей надо было? Это как ёбнуться надо, чтобы такое вытворить? Фильм ужасов, бля, какой-то. Никто вообще не поверил, думали, она прикалывается, как обычно. А она вылезла на подоконник с этой бутылкой шампанского, давай из горла пить. Ее раз сняли, второй, а на третий – бац! Вырвалась, шаг наружу – и… всё. Был человек и нет человека. Секунда дела! Только мозги по всему…. Ладно, ладно, молчу, – видимо, на моем лице так явно читается ужас, что Денис резко сворачивает разговор и сам напоминает: – Ладно, Полинка, давай завязывать с этим, что-то ты бледная какая-то… Ещё и не выспалась. Зачем тебе все эти мрачняки? Да, горе, да, не вернёшь. Но честно, если хочешь знать мое мнение – так раньше надо было думать, а не сейчас слезами заливаться. Давно ее спасать надо было. Она в последнее время такое творила, что на уши не натянешь просто. Жаль девчонку. Распустили ее родители и школа, а теперь плачут, типа это не они виноваты.

Не они. Не они виноваты… Эти слова продолжают эхом отдавать у меня в ушах, когда, все еще стоя на пороге, я беру из рук Дэна стакан с водой – чтобы прийти в себя, понять всё и обдумать. Обдумать немного позже, а прийти в себя прямо сейчас. Ведь никто не слышал того, что слышала я. Никто не знает того, что знаю я. Что за этой трагедией стоит ещё один человек, какая-то тень, которой до сих пор удалось остаться незамеченной.

Эти мысли роятся в голове, когда вновь поглядывая на часы и толком не видя времени, я бегу через дорогу в направлении сквера, где, наверное, меня уже ждёт Наташка. Сейчас я действую в состоянии полного автоматизма, раз за разом вспоминая то, что больше всего испугало меня в подслушанном разговоре.

«Я стану твоей тенью, твоим отражением. Куда бы ты ни пошла – там буду я. Куда бы ни уехала, я уеду за тобой. Может человек избавиться от своей тени? Не может. Вот и я буду всегда рядом, даже если ты меня не видишь»

Передёргивая плечами от холодка, который снова ползёт по спине, ускоряю шаг и бегу дальше, думая об одном. Мне нужно найти её. Ту, которая сказала эти слова. Уверена, я пойму, что скрывалось за этим, какие умыслы – хотела ли она того, что случилось, или сама не рассчитывала на такой исход, только когда увижу ее, поговорю и разберусь сама, что стоит за этой трагедией двух больших маленьких девочек.

В том, что у этой истории не одно двойное дно и что на сама деле это огромный ледяной айсберг, потемневший от невысказанного и скрытого, я уже не сомневаюсь.

Ещё одна мысль не даёт мне покоя. Если Виола всё-таки стала жертвой, которую умышленно подводили к краю, тогда где-то осталась та, на ком лежит ответственность за эту смерть. И неизвестно, остановится ли она на этом, не найдёт ли себе в ближайшее время новую цель? И это все в коллективе, где учатся Наташкины дочки, и много других детей, которые могут попасть на тот же самый крючок.

Как же сложно все это… Ох, как все сложно… С этими мыслями я подлетаю к Наташке сзади и трогаю за плечи – она стоит ко мне спиной и набирает сообщение на экране телефона.

– Мне пишешь?

– Ф-фух! Полька! Чтоб тебя, зараза такая! – вскрикивает Наташка и, поворачиваясь, порывисто обнимает меня. – Ну, наконец-то. А то я думала, не приведи господи, еще и с тобой что-то случилось! Вчера не ночка была, а какое-то… Какое-то светопреставление была, а не ночка!

Согласно киваю, думая о том, что Наташка права как никогда. Вчерашняя ночь стала для меня одним из самых чудесных моментов в жизни, для детей, впервые столкнувшихся со смертью – одним из самых ужасных, для Виолы же, которая и без того долго стояла на краю – самой последней.

В принципе, каждую ночь на земле кто-то рождается, умирает, кто-то становится несчастным или очень счастливым. Но когда все эти факторы совпадают и касаются тех, кого ты знаешь, с кем близок – кажется, что это было особенное, едва ли не мистически-роковое время в твоей жизни.

– Как ты? – говорю, беря ее под ручку, и мы церемонно и чинно, как когда-то в школе, прогуливаемся по парковой дорожке туда-сюда. Наташка в это же время продолжает кому-то активно выписывать. Не лезу в ее переписку, не трогаю и ничего не спрашиваю – по всему видно, что она очень сильно нервничает и реагирует на приходящие смс тихими ругательствами:

– Вот же гаденыш… Таскайся и дальше по своим бабам, поблядун такой, пока семья тут… нуждается…

Видимо, как всегда сложная ситуация с делами сердечными, решаю я. Кажется, Миколаэ, едва уехав, все-таки вышел из зоны ее влияния. О таких неудачах подруга никогда не любила рассказывать, и рыдала у меня на груди, только когда становилось ясно – очередной любовный корабль пошёл ко дну, и все, что остаётся – это оплакать его горькими слезами.

– Наташ, я здесь, – снова кладу руку ей на плечо, чтобы отвлечь от нервотрепки и обратить внимание на себя.

– Все, все, не буду больше, – примирительно говорит она, снова пряча телефон. – Да в порядке я, Поль… Почти в порядке. Вроде отоспалась, отошла – и… все равно в голове не укладывается. Как такое могло случиться? Как? Ой, стой, подожди, – вскрикивает она, быстро вытаскивая трубку и, глядя на экран, глубокомысленно вздыхает. – Ну ладно, я запомню… – говорит она с тихой мстительностью, и тут же добавляет, хотя по лицу видно, что не на этот звонок она рассчитывала: – Малая, звонит, очухалась… Да, алло, доча! Да, с теть Полей здесь. Недалеко от нашего дома, никуда не ушли. Подождем, конечно, подождём. Выходи, зайчик. Нет, не едем. Не выйдет сегодня, опять машины у нас нет. И хорошо, что не едем? Да вы что, сговорились все?! Ну всё, всё, не кричу, котёнок. Не кричу. Всё, я поняла тебя. Поняла, что никуда не хочешь. Приходи к нам, мы тут будем, никуда ни ногой. Обещаю. Все равно нас некому везти, так что… Да. Точно. Точно будем на месте и никуда ни шагу.

– Вы куда-то собрались? Я вам планы перебила? – спрашиваю, глядя на то, как Наташка с плохо скрытым раздражением прячет телефон в карман.

– Да никуда уже не собираемся. Такое ощущение, что мне одной больше всех надо. Тому не это, этой не то! Хотела Эмельку свозить к дому Виолочки, царствие небесное… – Наташка набожно крестится, а потом останавливается и с сомнением спрашивает: – Слушай, а за самоубийц же можно креститься? А, ладно, сейчас как-то проще стало, доброе намерение – не грех. Так вот, хотела съездить с ней, цветы положить, свечку поставить, ты бы с нами поехала…

– Наташа… – начинаю я угрожающе, понимая, что вчерашнего случая ей было мало. – Я не собиралась с вами никуда ехать. Я вообще впервые об этом слышу. И если Эмель не хочет – а я поняла, что она не хочет, зачем ты ее заставляешь?

– А потому что все пойдут, подружки будут, ребята из класса и с выпуска, она чуть ли не одна не придёт. А чего прятаться? Все ж гуртом легче и горе переживать, а, Поль? Ну что вы все против меня ополчились, а? Я же как лучше… Чтобы одна не сидела в четырёх стенах после всего этого… С друзьями чтоб… – в ее голосе чувствуется обида, губы начинают дрожать, и я понимаю, что несмотря на все свои заверения, подруга совсем не в порядке. Она все еще не отошла, просто не хочет этого показывать, и любое неосторожное слово может вызвать волну рыданий, вплоть до истерики. Всё, как раньше. Ничего не изменилось.

– Стоп, стоп, – говорю тихо и успокаивающе, усаживаясь с ней на лавочку. – Никто против тебя не ополчался, Наташ, ну что ты. Я – так прекрасно понимаю, что ты хочешь помочь. И Эмелька внутри себя тоже очень хорошо понимает. Только ей сейчас не до твоей помощи, и не до разборок – хочешь ты лучше или хуже. Ей сейчас с собой бы справиться. И справляться она будет так, как легче ей, а не тебе. Ей, может, и хочется в четырёх стенах посидеть Она имеет на это право, Наташ. Ей шестнадцать лет и она в первый раз поняла, что это такое – когда кто-то умирает. Не старенькие дедушки и бабушки, не взрослые дяди и тети – а молодые, как она. Кто-то из ее круга, с кем она общалась, танцы какие-то ставила, в одной школьной тусовке варилась. Ты понимаешь, что это такое?

– Что? – вынимая из кармана на этот раз платочек, спрашивает меня Наташка, и сморкается в носовичок.

– А как ты думаешь? Вспомни нас в шестнадцать. Мы о смерти думали? Мы, вообще, ее в расчёт брали? Нет, не было такого в нашем мире. Это было в мире взрослых, старых и больных. А на нас это не распространялось. Мы боялись, что можем умереть, когда несусветные глупости творили? Когда через балконы от соседей на пятом этаже лазили, помнишь, когда я ключи от квартиры забыла? Или когда на самую глубину в озере прыгали после портвейна без закуски? Боялись или нет?

– Ох и дуры ж мы были, Полька… – вздыхает Наташка, утирая рукавом глаза. – Как только пронесло нас, а?

– Ну, вот видишь, нас-то пронесло, а могло и не пронести. Но мы об этом даже мысли не допускали. Потому что смерти нет в мире молодых. Они не берут ее в расчёт, некогда им, у них вся жизнь впереди

– Эх-х, было же время, да, Поль? – ностальгически вдыхает Наташка, хотя я совсем не к тому веду. И чтобы вернуть ее с неба на землю, говорю уже прямо и четко.

– Потому пойми – дети, может, впервые увидели и поняли, что это такое. Что-то страшное, беспощадное, которое берет и их тоже. И что молодость, красота и популярность – не страховка от того, что ты завтра можешь натурально не проснуться, Наташ. Как ты думаешь, очень им комфортно с таким знанием? Как они себя чувствуют?

– Ой, да типун тебе на язык! Ну что ты говоришь такое, ну, Полик… Чего ж сразу не проснуться? Зачем им такое знать?

– Да мы все можем завтра не проснуться! – начинаю раздражаться от того, как поверхностно она хватает то, что я хочу ей сказать о ее же дочери. – Метеорит на землю упадёт и все, нет нас, никого! Только мы взрослые, мы допускаем эту возможность и нормально с ней живем! По сути, мы это знаем, но не паримся, потому что у нас нервы крепкие и мозги на месте! А подростки…

– Ох, Поль, не знаю… Утешила, называется. Своих детей нет, вот и несёшь всякую ерунду. Это ты так Эмельку надумала успокаивать? Давай лучше не надо. Что без этих твоих соображений о том, что все завтра помрем. Мне, знаешь, тоже не сильно приятно это знать, чтоб ты там ни говорила.

Сцепляя пальцы в замок, громко выдыхаю, чтобы успокоиться. Все, пора остановиться. Разговоры за жизнь и всякие сложные темы Наташке никогда не нравились, но ради дочки я решила, что она послушает. Ну и ладно. Нет так нет. Будем говорить прямо.

– Хорошо. Тогда пойдём по-простому. Ты ее по себе не меряй, ладно? И не дергай лишний раз. Кому-то одному легче горевать, кому-то в толпе. Так понятно?

– Понятно, – понурившись, говорит Наташка. – Вот, и ты на меня вызверяешься сегодня тоже… Только Эмельку против меня не настраивай, раз вы все такие умные, одна я дура.

– Тю! – от удивления говорю точь-в точь как она. – С чего я буду Эмель против тебя настраивать, ты чего? Я, наоборот, хочу, чтобы вы не ругались, и чтобы между вами взаимопонимание было, Наташ!.

– А с того… С того, что я нутром чую, начнёшь ты ей эту муть про «завтра все умрем» говорить, и она с отбой согласится. У них сейчас одна эта чернуха и на уме, такие все модные, от жизни уставшие, с подоконников прыгают, вены себе режут. А родителям как, думают они? Со всеми этими их выбрыками? Ещё и ты поддакиваешь и такие, как ты. Вот они и находят себе друзей и авторитетов – потому что легко, Поль, поддакивать им во всем, когда они не твои собственные. Легко быть им подруженькой, когда тебе на будущее их плевать! Лишь бы сейчас веселье и согласие было. А мать – она всегда плохая, потому что не соглашается со всей этой дурью в головах, не про сейчас думает, а про будущее! И не про себя, а про дитё, пусть даже оно и считает ее отсталой и тупой!

– Наташ… – не веря своим ушам, возражаю я. – Ты что такое говоришь? Я твой родительский авторитет и не думаю подрывать… еще и себе популярность зарабатывать таким дешевым способом. Ну зачем мне все это? – говорю самым спокойным тоном, помня, что когда у Наташки включается ревность – слепая и беспощадная, остановить ее невозможно никакими доводами, разве что исключительным миролюбием. Или, наоборот, силой.

– Да конечно, не хочешь! Я вижу, что не хочешь! – продолжает сыпать она градом обвинений. – Да только Эмель согласилась выйти, только когда узнала, что тетя Поля приедет. Тётя Поля то, тетя Поля се, достали уже этой своей теть Полей!

Зло выдыхая, Наташка, опять сморкается в платочек, после чего сидит молча, глядя перел собой и тяжело дыша. Я чувствую себя так же, как и она – гадко и подавленно, понимая, что все ее обвинения – следствие еще непрошедшего стресса, помноженного на взрывной характер. Но от этого мне ни капли не легче. Я слишком отвыкла попадаться под горячую руку и огребать ни за что, пусть даже для расстройства были очень серьёзные причины.

Обстановку разряжает только появление Эмель. Бросая острожный взгляд на Наташку, приподнимаю бровь, как бы спрашивая – все? Прошло уже у тебя? Я могу пообщаться с твоё дочерью?

Та лишь обречённо машет рукой, как бы показывая этим – делайте что хотите, все равно никто меня здесь не любит и не понимает. Точно как третьем классе, перед тем, как закатить истерику из-за того, что в буфет я пошла не с ней, а с Ульянкой с последней парты.

Стараясь быть очень осторожной, поднимаюсь с лавочки навстречу Эмель – и она налетает на меня, обнимая и окутывая облаком своих кудряшек. Глаза по-прежнему заплаканные, под ними – тёмные круги, нос раскраснелся и припух от рыданий. Глядя на неё, понимаешь, что какими бы взрослыми ни казались подростки, они не так далеко отошли от детства, в котором нуждались в защите и поддержке. А сейчас, когда каждый день несёт им столько выборов, столько моральных дилемм, нуждаются еще больше.

Глажу ее по голове, шепчу слова утешения, повторяю, что все пройдёт, что все будет хорошо. Конечно же, это неправда, всё хорошо и беззаботно уже никогда не будет, но сейчас Эмель не в том состоянии, чтобы добивать ее правдой-маткой.

– Все, все… Я в порядке, – сдавленно говорит она, шмыгая носом. – Не реву. Уже не реву.

– Если и поревёшь немного, ничего страшного, – шутливо трогаю пальцем ее за кончик носа, желая отвлечь. – Просто помни – все проходит. И скоро ты научишься воспринимать это немного… спокойнее. Правда? Слезы лечат, но ничего не исправят и делу помочь не могут. А вот насчёт дела… У меня к тебе пара вопросов будет, только между нами, ладно? Чтоб никто об этом не знал.

– Х…хорошо, – прокашливается Эмелька, махнув головой, и, отпуская меня, тихонько добавляет: – Теть Поль, у тебя засос на шее, спрячь, а то мама заклюёт… Ее сейчас таким лучше не злить, она и так еле отошла…

Воровато оглядываясь, киваю ей в знак благодарности, снова собираю волосы и перекидываю набок, чтобы закрыть часть шеи, которую нельзя показывать. Да что ж они такие здесь все нервные, параллельно думаю я, понимая, что среди моих друзей при обнаружении каких-то специфических следов негласно принято делать вид, что ничего не замечаешь. Каждый сходит с ума по-своему, резонно решили мы когда-то, и старательно обходили вниманием сферы, куда было не принято лезть без приглашения. Еле сдерживая нервный смех, вспоминаю, как мы с Настей вечно отводили глаза и изображали, что ничего не видим, в то время как наш дорогой дизайнер, известный завсегдатай БДСМ-клубов, щеголял перед нами то с красными следами от наручников на запястьях, то со стертыми коленками, проглядывавшими сквозь вырезы джинсов, то с непонятными чокерами, напоминавшими орудия пыток. Поговаривали, что его прекрасная женщина-домина обожала, когда на вечеринки он сопровождал ее в специальном костюме, на цепи, за которую она водила его по клубу, ослабляя ее или закручивая по своему желанию. И как бы ни относились мы к этому явлению – если нашему другу нравилось бегать в ошейнике раба, мы принимали его со всеми его вкусами и желаниями. Лишь бы нас не заставлял их удовлетворять и работу свою в совместных проектах хорошо делал. И был счастлив вместе со своими доминантками.

Подходим с Эмелькой к лавочке и садимая рядом с Наташкой – она слева, я справа.

– Что, вышла, доча? Выспалась?

– Я не спала, – немного напряжённо говорит Эмель. – Мам, похороны вроде завтра, но я не пойду. И не надо меня заставлять. Не хочу я все это видеть и мне все равно, кто что скажет! – словно предупреждая возможные возражения матери, быстро говорит она. – Хватит с меня и того, что я уже… увидела.

– Да что ж я… Против, что ли? – несмотря на то, что Наташка отчитала меня как школьницу, вижу, что мою линию поведения, она всё-таки приняла и не спорит с Эмель. – Кто я такая, чтоб тебя заставлять. Кому легче горе в одиночку переживать, а кому гуртом. Все ж мы разные, да, Поль? – сморит она на меня в поисках поддержки и я, стараясь подавить легкий осадок от такой быстрой смены настроений, согласно киваю. Все-таки, о чем бы мы с ней ни спорили, главное сейчас не кто прав, а спокойствие Эмель.

– Слушайте, – вовремя вспоминаю о том, что хотела затащить их в кофейню Дениса, где можно было бы развеяться и отдохнуть. – А, может, всё-таки сходим на кофе? Там на самом деле здорово! Чур я угощаю! – предупреждаю возмущения Наташки о том, что все втридорога в этих ресторанах.

Хотя, подозреваю, вопрос здесь совсем не в деньгах, а просто в нелюбви к подобным посиделкам. Не понимая всех тонкостей и негласных традиций в этих заведениях, она чувствует себя неуверенно в незнакомом для неё мире. А чувствовать себя неуверенно Наташка ох как не любит.

Эмель тут же отзывается активным согласием, Наташка, глядя на неё с кислым видом, одним взглядом транслирует мне мысль – видишь, ей даже время больше нравится, как ты, проводить, нет, чтоб с матерью в парке посидеть, пожалеть и посочувствовать. Дочка все же!

В итоге, после нескольких минут препирательств, она начинает собираться домой, сопровождая сборы бурными вздохами.

– Идите, идите посидите. Я ж вижу – вам этого хочется. Кто я такая, чтобы возражать?

– Ну ма-ам, – тянет Эмелька, чувствуя себя виноватой. – Так и ты давай с нами. Что тут такого? Третья Поля нас давно на кофе зовёт, а ты все отказываешься и отказываешься. Никто там тебя не укусит, – безошибочно чувствуя страх Наташки перед местами, где она не хозяйка, сама того не желая, она бьет мать по больному месту.

– Ты бы язык прикусила, больно умная стала! – резко обрывает ее Наташка, после чего, сбавив обороты, добавляет: – Нет, девочки, идите, я вас не держу. Правда. Там более, одну глотку легче прокормить, чем две. Не хочу, Поль, быть тебе в нагрузку.

Снова чувствую досаду из-за того, что она пытается подэкономить на моих деньгах против моего желания, превращая легкое и приятное желание в какую-то муторную обязаловку, сравнимую с подвигом, который хотят облегчить. Все-таки, когда Наталья сама без настроения, она легко и просто может отравить его тем, кто рядом.

Поэтому, прекращаю ее уговаривать и прощаюсь, отправляя домой. На лице подруги застывает обиженное выражение, как будто я оказалась предательницей, но мне уже все равно. Ее игры за последние два дня мне порядком поднадоели. Увидимся лучше завтра, в гостях, когда Наташку, может быть, попустит.

– Ф-фух! – вторит моим соображениям Эмель, как только Наташка, скорбно вздёрнув подбородок, уплывает от нас величавой походкой. – Теть Поль, это кошмар какой-то. Надо с ней что-то делать.

– С мамой? – уточняю я, разворачиваясь, и вместе с ней направляясь в сторону кофейни, до которой отсюда минут десять ходом.

– Ага! – отвечает Эмелька, беря меня под руку. – Как Миколаэ уехал, она совсем бешеная стала, всех достаёт, второй день скандалит. Причём не только со мной и с сёстрами, а со всеми нашими! Даже с бабушкой сегодня поцапалась. А что вчера после выпускного было, когда мы домой ехали – это просто страх и тихий ужас.

– Что, кричала, да? Ещё и я со своим выступлением ее подбесила.

– Да не только ты. Она на всех вызверяется теперь. Реально как с катушек слетела, и не остановишь же никак. Я вот что думаю. Может, ее с тем таксистом свести, а? Помнишь, который ее барыней и царицей называл?

– Ты серьёзно? – смеюсь я, поражённая такой находчивостью. – Хочешь, чтобы они ещё раз встретились? Так этот дядька совсем влюбится, возьмет и женится на твоей маме! Новый же отец у тебя будет! Опять!

– Ой, да мне все равно уже! Не он первый, не он последний. Но она хоть отвлечется как-то, на свою жизнь переключится. Мама и так любит к другим без спросу лезть, а тут вообще… Не помню за ней давно такого. Хотя, бабушка говорит, что как из Турции со мной вернулась, тоже вот так дурогонила, пока за Радмилкиного отца не вышла. А он ее чуть не убил, представляешь? Хорошо хоть я совсем маленькая была, не помню этого. Но таксист же не похож на маньячного, правда? Не думаю, что он будет ее убивать. Ну, зануда, как все взрослые дядьки, но вроде хороший человек. Может, еще одного ребёночка сделают, вот и будет, куда внимание своё девать. Как тебе такая идея, теть Поль?

– Очень даже неплохая! – продолжаю смеяться я, все больше убеждаясь, что идея не просто неплохая, а в какой-то мере гениальная. – Так пусть позвонит, вызовет его и попросит куда-то свозить, у неё визитка есть. Через месяц и свадебку сыграем. Я даже приеду, обещаю! Зачем ей только тот Миколаэ, да?

Теперь уже и Эмель весело хохочет, и я в который раз поражаюсь тому, как быстро и просто меняется ее состояние, словно легкий ветерок перемещается одного полюса к другому. Пусть случившееся вчера стало для неё сильным потрясением, но ее психика молодая, способная быстро восстанавливаться и убирать все страшное из памяти.

– Это все легко сказать, теть Поль. Мама сама никогда такси не вызывает, и вообще, не любит с чужими ездить. Не женское это занятие, говорит, когда в семье машина есть. Придётся кому-то из нас это дело провернуть. Я у неё стащу визитку, а ты вызовешь этого таксиста. Главное, чтобы они снова встретились, а там – пойдёт как пойдёт, – голосом заговорщика продолжает Эмель.

– Ну, и так можно, – говорю я, продолжая посмеиваться. – Ты все продумала, как я посмотрю.

– Ты, теть Поль, тоже все бы продумала, если на нашем месте побыла. Мама спуску никому не дает, я сегодня утром вообще хотела к тёткам в область переезжать, чтоб спрятаться. Но она и там достанет, даже если отдельно жить. Что я, не знаю ее, что ли?

– Хорошо, договорились, – видя маленькие огоньки, похожие на новогодние гирлянды, мерцающие с крыши кофейни, соглашаюсь я. – Найдём маме жениха, и она успокоится.

– Хорошо бы… – мечтательно тянет Эмелька и озорно глядя на меня добавляет: – Эх… Все влюбля-яются. Я тоже так хочу. Вот и ты, теть Поль, тоже влюбилась, да?

– Я? Да с чего ты взяла? – чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец, стараюсь говорить самым спокойным голосом.

– Ну как же. А вот это? – показывает она на мою шею, которую в этот раз надежно прикрывают волосы.

– Ах, это… – вспоминая, что в мире Эмельки все еще не существует разделения секса и любви, и свернуть тему, как я обычно делаю в разговорах с подругами: «Да мы просто спим вместе, а дальше – время покажет» не получится. В общении с искренней и настоящей Эмель такие слова будут звучать как-то слишком цинично и грубо. А еще, с удивлением ловлю себя на том, что просто не могу сейчас сказать такое. Даже в разговорах со взрослыми женщинами не смогла бы.

– Ну, может, самую капельку, – пространно говорю я, улыбаясь. – Немножечко. Чуть-чуть.

Надеюсь, что на этом разговор о влюбленностях и романтике закончится, но нет. Полина, ты дура, раз думаешь, что молоденькая девочка в ответ на такое просто кивнёт и скажет – а, ну да, влюбилась, хорошо. А теперь давай поговорим о твоей работе.

Глаза у Эмель загораются, и она продолжает расспросы, а я не могу их прервать – потому что настроение при этом у неё самое восторженное, в отличие от того, в каком она была в парке.

– Теть Поль, а это твой жених? У вас серьезно, да? Он к тебе откуда приехал?

Сама того не зная, она даёт мне хорошее направление в развитии мысли. Вижу, что Эмель даже не предполагает, что я могла бы закрутить роман с кем-то из местных. Да что там, пару дней назад я сама такого не предполагала.

– Да, приехал, – говорю ей, стараясь избежать конкретики. – Из столицы вдруг… прискакал. Неожиданно так…

– А! Стоило тебе уехать, как он понял, что любит и жить без тебя не может! – делает вместо меня вывод Эмель и громко вздыхает. – Какая романтика, теть Поль. Так вот к кому ты вчера от нас ушла, да?

– Э-э… Ну, почти, – стараюсь сильно не увлекаться созданием небылицы на пустом месте. – Я ушла сразу, потому что сильно разозлилась на всех. А потом уже оказалось, что он меня… ждал. Возле дома ждал.

– А откуда он знал, где ты живешь? Ты ему специально адрес оставила, а? Типа я такая вся уеду, но ты, если захочешь, возвращай. С пацанами так и надо, да? Можно уходить, но чтоб они знали, где тебя найти?

В очередной раз удивляясь подобному прагматизму, пытаюсь свернуть тему, используя неожиданную догадку.