Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 82 страниц)

Планка поднимается еще на один уровень. Прикидываю, что теперь ее высота – где-то мне по шею, но все прыгающие – гораздо выше, так что им должно быть легче… хоть немного.

Сейчас под огнём проще проползти, чем перепрыгнуть его, но, кажется, это понимаю только я. Начинаются первые общие неудачи – кто-то останавливается в разбеге и поднимает руки – я пас! – понимая, что не возьмёт препятствие, пару раз планку сбивают, и только это вызывает недовольство Гордей Архиповича.

– А ну хватит! Баста! Не можете стрыбать – прекращайте! Ще траву мне попалите, пожар устроите на мою голову… – переходит на недовольное бурчание он после того, как ловкий Матвей всё-таки берет новую высоту и это служит знаком, что соревнования продолжаются. – Все, не дёргайся, – успокаивающе обращается ко мне хозяин. – Выше вже не поднимуть. Я не разрешу.

– Вот спасибо, наконец-то… – недовольно огрызаюсь я, только спустя секунду замечая, как грублю ему, и удивляюсь отсутствию реакции на это. Но сейчас мне некогда думать и ломать голову над очередной переменой его настроения и, затаив глаза я вижу, как следом за другом готовится прыгнуть Артур. Перед ним пробовал еще один их приятель, но остановленный окриком Гордея Архиповича, сам отошёл, очевидно, понимая, что собьёт планку.

Первый раз Артур останавливается в полуметре от полыхающей древесины – поднимая руки, показывает новую попытку, и она следует тут же. Не знаю, нарушает ли он правила – хотя, какие, вообще, правила могут быть в этих идиотских соревнованиях? Но, отойдя гораздо дальше того места, с которого начинал Матвей, он берет очень сильный разбег и прыгает с курвырком, падая на землю и кубарем прокатываясь по ней под новые радостные крики и свист.

– Так, все! Выше вже не ставить! – резко командует с места Гордей Архипович, глядя на ретивых молодцев, с готовностью бросающихся к планке, чтобы поднять ещё. – Все, победителей сьогодни двое, нияких бильш соревнований! Бо й правда, морды себе попалите, а я виноватый буду. Все, хорош! Песни-танцы ще ладно, до часу ночи можно, а оце свое безобразие – убирайте вже, одна морока с ним!

Я снова растерянно моргаю, не понимая, то ли он сжалился и пощадил мою изнеженную городскую психику, то ли действительно остался доволен – пусть Мотя тоже прыгнул, но Артур сделал это гораздо зрелищнее, а значит, «не посрамил честь». Или больше всего, как истинный хозяин, переживает за траву и сено, которые непременно сгорят, если молодежь по неосторожности устроит пожар.

Мои догадки оправдываются тут же, едва Артур, отряхнув землю с одежды и стряхивая пыль с ладоней, опять направляется к нам. Теперь я вижу, что щека у него чем-то испачкана – не то сажей… хотя, откуда ей здесь взяться… скорее всего просто пылью с земли, а вот на выбившихся краях рубашки видны дырочки-пропалины, наверное, от искр.

– Ай, молодец, сынку! Йди сюда, выпей вже воды или узвару. Хватит тебе наливки, хватит, кажу! Куда руки тянешь?

– Так за удачу же!

– От водички й выпей. Тут ще неизвестно кому за твою удачу дякувать надо. Все, я сказав хватит, значит, хватит.

– Полин? А тебе не надело тут отсиживаться? Дед, отпускай ее, чего ты вцепился? Я же видел, ты ей реально допрос устроил.

– Допрос не допрос, а… Хоча, ты правий, сынку. Все, забирай ее отсюда. Забирай, шоб и духу не было! Меня вже задовбала-затуркала, тепер хай тебе голову морочить!

Артур, осушая стакан с водой жадными глотками, ставит его на стол и довольно кивает. Замечаю, что его слегка пошатывает – то ли от адреналина, то ли просто от того, что он счастлив, свободен и пьян.

И вот в таком виде он прыгал через эту опасную штуку? Черт! Снова злюсь, глядя на него, на пропаленную одежду, на взъерошенные волосы, злюсь на себя, на весь этот дурацкий мир, на эти порядки, на беспечность и в то же время невероятную косность и полную непробиваемость.

… Горить, горить сосна

Горить та палае

Кричить Галя криком

Кричить, промовляе…

– Я, конечно, рада, что вы за меня все решили, но я устала и буду идти отдыхать.

Мой голос звучит резко, выбиваясь из общего радостного хора и даже ворчания Гордея Архиповича – притворного, и на самом деле странно добродушного, особенно после того, как он честно высказал мне свое недоверие.

– Отакой! А це шо за новые капризы?

– В смысле? Полин, так еще ж никто не расходится.

– Я… Я расхожусь. Я устала и мне надо идти. Мне кажется, это достаточный повод – или я должна просить разрешения у всего хутора?

– Эй, ну ты чего?

– Да ничего. Я устала, просто отпустите меня!

– Ну все, все. Хорош кричать. Хай иде сынку. Хай иде. И попробуй вас, жинок, разбери. Не будем же ми дивчину силою держать? Эге ж?

– Ну… Да, конечно. Иди, если хочешь.

Кажется, Артур впервые с момента нашего приезда испытывает настоящее замешательство. Вот и отлично, пусть ощутит то, что я ощущаю здесь каждую секунду, каждое мгновение. Пусть поймет, как мне.

Не глядя на него, выскакиваю из-за стола и бегом направляюсь к хозяйскому дому, даже не думая, как в потёмках найду свою комнату, на ходу размазывая слёзы по лицу и чувствуя, как они щипают глаза. Слишком много напряжения, я просто не выдерживаю. Я хочу побыть одна, поспать час, а после… После начну собираться.

Я уеду отсюда, первым же утренним автобусом. И скажу об этом Артуру, если он не забудет прийти на встречу в договоренное место.

И даже если не придёт, я не останусь здесь больше ни на день, что бы мне ни говорили, как бы не убеждали. Не останусь и все тут.

Пошло оно все к черту, это хуторское житьё-бытье. Как я могла на это согласиться, только подумать, что мне здесь понравится?

Перед тем как завернуть к крыльцу, натыкаюсь на две тени, скользящие у забора, причём одна из них все время на нем повисает, норовя вылезти на другу сторону, но падает. А вторая, чуть более собранная – поддерживает.

– Вхламинго! Вхламинго, бля! – громко объявляет тень, повисая на заборе и я безошибочно узнаю Вэла, который совершенно забыл и о микробах, и о панических атаках, и хочет сейчас одного – перемахнуть ограду и убежать в поля – не этим ли он пугал меня с самого прибытия сюда? И вот теперь… Какая ирония судьбы, не иначе.

– Слышь, Василь? А ты вообще в курсе, что папоротник никогда не цветёт? – здравомыслие не отказывает Оляне даже сейчас. – Не, я не против свалить, только это… фонарь возьму. Но ты, если шо, губу не раскатывай. Нет никаких волшебных цветков.

– Есть! – кажется, Вэл действительно «вхламинго» – только в таком состоянии срабатывает его потрясающий незамутненный оптимизм. – Мы найдём! Никогда не гов-ври «никогда»!

– Вот же дурень, – добродушно смеётся Оляна, и, понимая, что мне больше нечего ту делать, я ускоряю шаг.

Тут хорошо и без меня. Все прямо-таки офигительно счастливы. Одна я не у дел.

Ты снова поссорилась с целым миром, Полина.

Все как обычно.

Собрать вещи, сразмаху швыряя их в раскрытый рюкзак, занимает у меня около часа времени. Только камеру и зарядное устройство к ней я укладываю аккуратно – удивительно, но это первая поездка за много лет, когда я так и не расчехлила фотоаппарат. Обычно я делаю это сразу и ношу с собой, как третий профессиональный глаз, пусть даже условия не совсем подходящие. Да что там – чем сложнее условия, тем интереснее снимки у меня получаются! А здесь… Мне так неуютно, я так сильно чувствую себя не в своей тарелке, что даже не могу делать то, что люблю больше всего в жизни.

Это неправильно. Так не должно быть. И поэтому я скоро уеду. Автобусы из пригорода ходят рано – главное, узнать точное время. Очень надеюсь, что это мне скажет Артур, когда мы встретимся с ним там, где договаривались. Но если вдруг он загуляет или будет против… Ничего, есть другие люди! Кто там утром гонит коров на выпас, или просыпается кормить скотину? Справимся!

Главное, дождаться оговорённых четырёх часов и не сойти с ума от злости, обиды, непонятного беспокойства – на душе до сих пор какое-то странное ощущение, как будто я что-то упустила, не среагировала, должна была что-то предотвратить и прозевала.

Ощущение надвигающейся душной опасности.

Ну что за глупости! С этой мыслью я падаю на разложенный широкий диван, даже не раздеваясь и прикрывая уши подушкой. В открытое окно вместе с тёплым ночным воздухом доносятся отголоски «гулянки» – шум голосов, обрывки песен и смех, слышится бренчание гитары, к которым присоединяется неожиданно то ли аккордеон, то ли баян, не могу разобрать.

Да и не хочу я ни в чем разбираться. Все, что мне нужно – это успокоиться и задремать. Кажется, к сну урывками после приезда сюда я уже привыкла, вот и сейчас он мне необходим. Но, несмотря на все старания, я кручусь и верчусь, не нахожу себе места. Мне жарко, беспокойно, внезапно начинает давить неизвестность, отрезавшая меня от мира на целые сутки.

А вдруг там что-то случилось, без меня? А я ни слухом, ни духом, лежу здесь… прозябаю.

– Перестань истерить, не будь идиоткой, – шепчу сама себе. – Это всего лишь интернет-зависимость, ты сама над этим не раз смеялась.

Но одновременно с этим я чувствую, что уснуть всё-таки не смогу – я слишком нервничаю. С этой мыслью встаю и включаю торшер, стоящий на тумбочке неподалёку. Прохожу из угла в угол, рассеянно оглядываясь. Часы над столом, за которым когда-то учился Артур, показывают половину второго. Еще целых полтора часа – очень мало, если мерить это время моей обычной загруженной жизнью, когда не просто часы, а дни и недели пролетают так, что не успеваешь оглянуться. И ужасно много, если как я сейчас – застряла в месте, где все не твое, где ничего не происходит – а если и происходит, то такое, что размазывает тебя по стене еще больше.

Решаю еще раз умыться, сменить одежду и ополоснуться из кружки, сливая воду в ведёрко, чтобы убить время – теперь меня даже радует отсутствие особых условий здесь. Развесить влажные полотенца, найти новое чистое платье и причесаться занимает еще полчаса. Уже где-то начало третьего, звуки активных гуляний стихают, в окно только изредка доносится какой-то шум. Кажется, народ расходится, разбирает столы, несёт в дом остатки еды – большой хозяйский дом изнутри наполняется звуками суеты и хлопот, которые очень быстро сходят на нет. Под покровом ночи, я подозреваю, местные хозяюшки делают только самое необходимое, оставляя часть работы на завтра, которую предпочитают делать при дневном свете.

Вскоре все стихает и в доме, только с улицы долетают звуки случайных шагов – это последние гуляки возвращаются домой. Кто-то бредёт мимо моих окон к ограде, чтобы вернуться к себе, а кто-то покрикивает, чтобы и ему освободили место на каких-то лавках – похоже, народ собирается заночевать возле хозяйского дома под открытым небом, видимо, не в первый раз.

Проходит еще десять минут, и все вокруг успокаивается, только громкое стрекотание сверчков и резкие вскрики ночных птиц, притаившихся в густых крона тополей, прерывают покой, опустившийся на землю и окутавший усадьбу плотным покрывалом.

И в эти самые минуты я решаю, что пора идти. Пусть немного раньше, пусть еще совсем темно – Артур говорил, чтобы я собиралась около четырёх, когда небо уже сереет перед рассветом, а сейчас вокруг кромешная темень, такая, какая бывает только за гордом, не тронутая ни светом витрин, ни случайными огоньками из окон.

Хутор спит – и погрузился в сон он так быстро, что тишина, сваливавшаяся на меня, с каждой секундой становится все тяжелее, давит и усиливает тревогу. Мне неуютно в таком первозданном покое, который так редко можно поймать в современном городе. И поэтому я его не люблю.

Быстро взобравшись на подоконник и свесив ноги вниз, совсем как Артур недавно, не глядя, я прыгаю. Здесь совсем невысоко, но я ухитряюсь приземлиться в какой-то колючий куст, а выбравшись, вступаю ногой в еще один и еще. Что за чертовщина, это что – репейник? И только спустя пару минут, натыкаясь на забор, понимаю, что под окнами находится палисадник, в котором растёт то ли малина, то ли крыжовник. Всё-таки, знать местность, по которой бредёшь почти вслепую – не лишнее дело. Именно это я решаю про себя, переступая через заборчик и останавливаясь, чтобы сориентироваться, куда идти.

Зря я не взяла телефон – там всё-таки фонарик. Я оставила его на столе, не зная, что дорога совсем не освещается. К тому, что здесь нет ни одного фонаря, по крайней мере, работающего, я оказалась не готова, поэтому стою, хлопая глазами и стараюсь привыкнуть к темноте.

Постепенно окружающий мир начинает проступать для меня. От палисадника, из которого я только что выбралась, идёт небольшая протоптанная дорожка – мимо амбаров и сараев, мимо каких-то низеньких пристроек – прямо к воротам, ограждающим усадьбу. И ведёт она не к главному входу, а к заднему, запасному – все правильно, как говорил Артур.

Теперь я в поле, которое простирается, огромное и загадочное, до самого горизонта – его я могу только угадывать. Позади меня – усадьба, от которой я отдаляюсь все дальше и дальше, а над головой… Поднимаю глаза и застываю в немом восхищении.

Над головой у меня – все звёзды мира. Я как будто впервые по-настоящему смотрю в небо – еще никогда я не видела его таким, не подозревала, какая красота прячется рядом, теряясь в бликах неоновой рекламы, осветительных башен и ярких огней городов – не только больших, но и маленьких. Даже в нашем городке я не замечала такого, хотя звёзды у нас были ярче, чем в столице.

Чтобы открыться кому-то полностью, небу нужно избавиться от любых соперников.

Сейчас, когда между мной и небом нет больше никого, я понимаю, как глупо называть его чёрным. Оно совсем не чёрное, а серебристое, в мелкую россыпь сверкающих ярких точек – больших и маленьких, планет и звезд, целых галактик, собравшихся вместе и плетущих удивительные узоры, которые не смог бы повторить ни один художник.

Когда-то я считала себя знатоком астрономии, потому что в ясную погоду летом могла найти Большую Медведицу – теперь же понимаю, как самонадеянно это было. Перевёрнутый ковш сливается с сотнями, тысячами созвездий, чьих имён я не знаю, среди серебра которых различаю золотые искорки, и тревожные красноватые, и бирюзовые – мне начинает казаться, что я попала на какое-то удивительное световое шоу, равного которому нет на свете. А его автор – самый лучший инсталлятор – Вселенная, в которой мы живем и частью которой являемся. А значит, в каждом из нас есть искорка этого таланта и умения создавать прекрасное.

Захваченная этим необычным ощущением, бреду, не опуская голову, ориентируясь на широкий звёздный шлейф, пересекающий небо – Млечный Путь, или Чумацкий Шлях, как его у нас называют. По этой звёздной дорожке искали дрогу домой чумаки – торговцы, возившие соль из Крыма и путешествовавшие по степям без компаса и карты. Затылок начинает ломить – неизвестно сколько уже я бреду, глядя на эту звёздную тропку, представляя, что иду прямо по ней и ловя в голове отголоски мыслей о ночной съёмке, о специальной аппаратуре, которую нужно будет взять напрокат в какой-нибудь обсерватории, о том, как сделать так, чтобы передать эффект полного погружения, чтобы звёзды не смотрели свысока, а были рядом, и глядящий на фото ощущал всю прелесть моей неожиданной прогулки по небу.

Все эти мысли проносятся в сознании легко, едва ощутимыми догадками – мне не хочется отвлекаться даже на обдумывание нового проекта, пока…

Пока моя сказка и воплощенное чудо не начинает меркнуть так быстро и неожиданно, что, кажется, злобный электрик явился из подсобки и включил рубильник. Этим зловредным электриком оказывается солнце, неожиданно слепящее глаза красным из-за кромки горизонта – и я могу поручиться, что ровно минуту назад его там не было. А теперь оно нагло и резко вторгается в мою реальность, чтобы показать, кто здесь главный, а еще – что я, сама того не замечая, зашла неизвестно куда и, кажется, заблудилась.

Я стою посреди широкого поля, покрытого степной травой и дикими цветами, среди которых проглядывают какие-то колоски, в платье, прилипшем к ногам от утренней росы, и понимаю, что совсем не знаю, куда дальше идти, где север, где юг, и где та самая развилка, у которой меня ждёт Артур?

Хотя, стоп! Со сторонами света я погорячилась. Вот же оно, Солнце-электрик, вальяжным красным шаром встающее из-за горизонта – и краски на небе расцвечивают всеми оттенками спектра – но стоп, Полина, стоп! Хватит пускать слюнки и впадать в восторженный маразм – сейчас не лишним было бы собраться и вспомнить, что солнце встаёт на востоке, а значит за спиной у меня запад, по правую руку – север, а по левую – юг.

Так, со сторонами света, кажется, определилась. Вот только в каком направлении от меня располагается хутор, я так и не знаю. И телефона с собой нет. И интернет-карт. И мозгов у меня, собственно, тоже нет.

Зато как красиво вокруг. И мне ни капли не страшно, просто по-дурацки весело. Ну и что, раз я потерялась. Зато я абсолютно свободна, меня не настигнет какая-нибудь шустрая Катерина или не в меру подозрительный Гордей Архипович. Никто за мной не следит, не высматривает, не пытается вывести на чистую воду.

Как же хорошо вдохнуть, наконец, полной грудью, легко и свободно.

С этой мыслью, продолжая посмеиваться, сажусь прямо в цветы и траву – а потом и ложусь на спину. Капельки росы падают мне на щеки, щекочут шею, от земли тянет утренней прохладой и свежестью. Мне хорошо и так спокойно, что глаза закрываются сами собой, и я погружаюсь в лёгкую дрёму или забытье, не думая больше, куда я шла и от чего бежала. Я слишком устала волноваться и хочу, наконец, расслабиться. Мне так нравится эта тихая пауза перед тем, что случится дальше – а что там будет, я не знаю.

Я сплю. Меня нет ни для кого, все мои будильники еще не прозвонили.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я просыпаюсь и ясно слышу свое имя – сначала издалека, потом его звук приближается. Открываю глаза, первые секунды не понимая, где я, как здесь оказалась и, привстав и жмурясь от солнца, вижу приближающуюся ко мне фигуру.

Артур! Вот и отлично, сам меня нашёл – еще одно доказательство того, что стоит перестать волноваться и думать, как решить проблемы, так они и решаются сами собой.

Может, стоит почаще делать так? Просто не париться и ждать, пока само все исчезнет? Тут же понимаю, что меня конкретно занесло спросонья, и я никогда не позволю событиям идти на самотёк. Но расслабиться и помечтать об этом – до чего же здорово.

– Полина! – еще раз громко зовёт он меня, пока я сижу и, продолжая щуриться, смотрю на него с улыбкой. – Ты чего?! – теперь он злится и волнуется, точно, как я совсем недавно. – Ты чего это здесь? Не помнишь, где мы договорились, чтобы я тебя ждал? Я… – на секунду он замолкает, непонимающе глядя на мою блаженную улыбку – Я думал, что-то случилось. Что ещё за фокусы, Полин?

– Выбрыки, – поправлю его я.

– Что? – садясь рядом на землю, от которой начинает подниматься полупрозрачная то ли дымка, то ли пар, Артур выглядит еще более растерянным.

– Выбрыки, не фокусы. Так говорят в твоей семье, и точно подхватили это словечко отсюда. А ты говоришь неправильно. Значит, ты больше городской, чем хуторской. И оставаться здесь тебе не надо.

– Конечно не надо, – теперь в его глазах читается настоящее недоумение. – Мы же решили уже все с тобой. А ты что, подумала… – лицо Артура меняется от неожиданной догадки. – Ты что, решила, что я передумал? И поэтому – вот это всё?

– Что – всё? – снова отвечаю вопросом на вопрос я, поддразнивая его.

– Ну, твои психи… И что ты от меня спряталась.

– Я не пряталась от тебя, – придвигаясь, провожу ладонью по его щеке, немного колючей, маленькие щетинки едва касаются моих пальцев и слегка покалывают их. – Я просто гуляла. Мне надо было развеяться, отдохнуть одной. Знаешь, эта твоя жизнь – она хорошая. Но для меня как-то слишком. Я устала сильнее, чем за все три недели в городе.

– Тебе не понравилось? – его глаза теперь близко-близко, и зрачки движутся из стороны в сторону, пытаясь поймать мой взгляд который гуляет по его лицу. – Я думал, ты отдохнёшь.

– Я сейчас отдыхаю – потому что с тобой. А на людях мы с тобой быть долго не можем. Особенно среди здешних – у них у всех ушки на макушке.

– Понял тебя, – его голос становится глуше. – Это все наши. Катерина, дед, Петро. Кто еще к тебе приставал? Сегодня так не будет… Я тебе слово даю! Я от тебя не отойду ни на шаг. Вчера да, по-дурацки вышло. Сам хотел всех увидеть, а тебя, выходит, бросил. Так я…

– Тс-с, – как здорово, что я могу его обнимать и не переживать по поводу посторонних, слишком любопытных глаз. В поле вокруг нас нет никого, как будто мы остались одни во всем мире. – Забей. Если бы ты меня бросил – было бы не так стремно. А ты, наоборот, хотел быть рядом, все это видели и кое-кто очень даже обратил внимание.

– Кто? – еще больше напрягается Артур, а я пытаюсь свести на нет это настроение, убрать напряжённость в его спине и руках.

– А неважно. Потом скажу. Не сейчас, – его сжатые губы раскрываются в ответ на мой поцелуй и негромко вздохнув, он принимает мое решение «поговори после» и нетерпеливым, почти отчаянным жестом притягивает меня к себе.

Но я стараюсь сдержать его напор, дать возможность расслабиться. Пальцами, пробравшись под рубашку, еле-еле касаюсь его кожи, осторожно и мягко, чтобы не нарушать магию этого утра. Мне хочется быть нежной и неторопливой, и чтобы он это прочувствовал – что нам не с кем воевать, некуда торопиться. Совсем скоро каждый день будет нашим, и вечер, и ночь. Много-много ночей и таких же счастливых утр.

Кажется, Артур впервые понимает это так же ясно, как и я. Его настороженность сходит на нет медленно, но наверняка, точно так, как я его раздеваю. И постепенно безмятежность, которой пропитан воздух, берет своё. Ощущение сжатой пружины уходит из его тела, движения становятся плавными, в нем как будто вибрирует еле сдерживаемая, скрытая сила, а взгляд подернут дымкой, такой же невесомой и легкой как этот утренний туман.

Нам нечего и некому доказывать, кажется, именно сейчас мы оба понимаем, что это не только страсть, подогретая эффектом запрета, тянет нас друг к другу. Мы умеем быть мирными и радоваться тому, что вместе, когда нет адреналиновых ударов и чувства, что опасность дышит нам в затылок.

Сегодня между нами все так особенно, без спешки, без страха того, что это все скоро пропадёт, исчезнет или развалится под напором обстоятельств. И бесконечная уверенность в том, что счастье не может надоесть, что каждый день оно бывает разным, без пресыщения, без утраты остроты чувств, поселяется в каждой моей клетке.

Счастье не может надоесть, если оно настоящее и твоё. Не навязанное никем, сделанное по свободному выбору.

– Ты – мое счастье, – шепчу ему на ухо и тут же еле слышно смеюсь, насколько ванильно и по-киношному это звучит. И в то же время – мне нравится. Хочу и говорю всякие ванильные глупости. Никто мне не указ, потому что это счастье – мое.

Артур не отвечает ничего, но реагирует сильнее, целует жарче, вдавливая меня в мягкую землю, тёплую и податливую – и пусть мелкими комочками она забивается под ногти и в волосы, это все слишком искренне и по-настоящему, чтобы обращать внимание на какую-то там чистоту.

Я продолжаю целовать его в ответ – губы, ресницы, подбородок и шею, ямочку между ключицами, которую так люблю, всего его, потому что он – мое счастье. В нем нет ни одного изъяна, но именно сейчас я понимаю главное, как будто даю разрешение себе на то, что чувствовала с самого начала. Мне нужен он, именно он, сам по себе, и каким бы он ни был, я всегда буду считать его красивым. С яркой чувственностью и силой молодости, с вальяжностью уверенной зрелости, с мудростью и опытностью седых волос, которые у него когда-нибудь появятся – а у меня-еще раньше. Это снова вынуждает меня давиться смехом, который рассыпается бархатной щекоткой по телу – как и удовольствие, пропитывающее до самых кончиков волос, как сладкая патока и растопленный мед. Как нега и нежность, как наше самое мирное и прекрасное в мире утро.

– Будешь ли ты любить меня, когда не буду я больше молодой и красивой? – хрипло растягивая гласные, еще не успев перевести дыхание, тяну я, подражаю манере Ланы дель Рей, пока он смотрит на меня, и его взгляд постепенно фокусируется и теплеет, хотя не могу сказать, что он понимает весь смысл моей фразы.

– Это песня такая, – добавляю я. – Очень классная. Не слышал?

Молча он качает головой из стороны в сторону, а его губы трогает улыбка.

– Когда приедем ко мне, я тебе включу. Первым делом, сразу же. Даже вещи не распакуем, просто бросим всё в коридоре, включим музыку и будем бездельничать.

– Не только бездельничать, – опускаясь на локти, он прижимается лбом к моей щеке, а после вдруг, дурачась, прикусывает мочку уха, пока я, смеясь, перебираю пальцами его волосы и вытаскиваю оттуда неожиданные травинки и листики. Если Артур успел их поймать, представляю, что творится с моими волосами – я лежу головой прямо на земле, но само по себе это не имеет значения, кроме того, что вернувшись на хутор, было бы не лишним вытрясти из головы все эти «улики».

– Не только, да… Что хочешь, то и будем делать. Уже скоро – повторяю как мантру, все ещё не горя желанием напрягаться, подниматься и куда-то бежать, скрываться и прятаться, хотя по моим ощущениям, солнце уже высоко в небе. – А долго здесь никого не будет?

– Пока не должно. Народ тут не гуляет особо.

– Ну, народ-то не гуляет, ладно. А коровы там всякие, свиньи на выпас? Их же уже должны были выгнать, да?

– Свиней ты точно можешь не бояться, – его плечи подрагивают от беззвучного смеха, видимо я снова ляпнула какую-то глупость. – Свиней у нас не пасут, Полин. А у коров пастбище в другой стороне, там, где ты должна была меня ждать.

– А как же сказка? Принцесса и свинопас? Раньше пасли, я не совсем дурочка во всех этих ваших сельских делах, – продолжаю настаивать я.

– Ну, раньше, может и пасли. Но сейчас нет. Наши не приучены, так что разбегутся по всей леваде. И не будет тогда ни у кого ни колбас ни холодца зимой. И ты совсем не дурочка, – он поднимает голову и смотрит мне в глаза. – Не знать про свиней – не преступление, – на этом месте я не выдерживаю и снова смеюсь от забавности ситуации, а Артур продолжает: – Если что интересно – спрашивай, я расскажу.

– А как ты меня нашёл? – раз он сказал спрашивать, конечно, я воспользуюсь этим.

– По траве. Я когда тебя не дождался, пошёл искать к усадьбе. И там, перед поворотом на станцию было видно, что трава конкретно примялась. Кто-то свернул с дороги пошёл шататься в поле. Правда, я до последнего не знал, что это ты. Может, какая-то собака или коза сбежала.

– Или свинья, – не понимая, почему меня так веселит эта тема, смеюсь я. – А где ты целый день ездил? Где-то здесь?

– Это с Олянкой?

– Да, с ней. И… ты все ей рассказал? Она как-то странно вела себя после возвращения, как будто страховала и присматривала за мной. Хотя, больше, конечно, за Вэлом. Он прямо приклеился к ней и не отставал, первый раз такое вижу! А я же сначала даже ревновать начала.

– Кого? Вэла к Олянке?

– Ой, ну какого ещё Вэла… – пытаюсь потянуться от того, что руки и ноги занемели, ещё и Артур, по прежнему крепко обнимающий меня и прижимающий собой к земле, не то, чтобы очень лёгкий. Но мне все равно не хочется разрывать наш контакт, поэтому, удерживая его за плечи, не даю отстраниться в ответ на мою возню. – Тебя. Черт, первый раз почти…. Ну, не считая там всяких глупостей в школе, но это дурь, которой все страдают и устраивают истерики на пустом месте. А вот уже в нормальной жизни, сознательно… Так первый раз, представь.

– Что, серьезно? В первый раз? – в его глазах зажигаются огоньки веселого самодовольства – ему явно нравится то, что он слышит, несмотря на то, что я сама не в восторге от своих реакций.

– Ой, ну всё, всё. Загордился… Тоже мне, мачо, – сердито отмахиваюсь я. – Я, если что, не люблю всего этого. Всех этих дурацких игрищ. Захочется расстаться – так и скажи, только не надо где-то там тайно таскаться и морочить мне голову.

– Тихо-тихо… – совсем как я недавно, не даёт напрягаться он мне. – Всё, не выдумывай и успокойся. Что за «расстаться», ты чего, Полин? Я как бы не похож на первого бабника на хуторе, это у нас Матвей тут… по этим делам. А Олянка – она ж своя. Как сестра мне. Настоящая сестра, – неожиданно добавляет он и я понимаю, что тень обиды и раздражения на родную семью успела прокрасться даже в наше безмятежное утро. – И ты правильно поняла, я ее сразу в курс дела ввёл. Я так и хотел сразу – с ней одной договориться, чтобы она знала, где я и с кем, и в случае чего со мной контактировала. Пока она здесь – я буду спокоен за наши дела. Я ей всё тут оставляю, она управлять усадьбой вместо меня будет, когда… – он на секунду останавливается. – Когда придёт время.

– А дед? – понимая, с какой мыслью была связана эта пауза, уточняю я. – Ты с ним будешь о чём-то говорить? Он меня не любит, кстати.

– Скажешь тоже, не любит! Только… – Артур ненадолго отвлекается на неожиданный шум – на невысокий куст рядом с нами резво приземлятся бойкая пичужка и, посверлив нас взглядом черных глаз-бусин, громко крича, улетает. – Полин, надо собираться. Свиней сюда пасти не приведут, но сейчас часов восемь – может местная детвора набежать. Им тут, вообще, скучно. Ни речки, ни моста, чтоб попрыгать. Но… Кто-то птиц гоняет недалеко. Я б не стал исключать.

– Конечно-конечно, – от моей расслабленности не остаётся и следа. Меньше всего я хочу травмировать детей, которые, к тому же, вряд ли умеют держать язык за зубами.

Очень быстро мы собираемся – это занимает на так уж много времени, вся наша одежда рядом. А вот ни воды, ни каких-то других необходимых мелочей типа расчёски нет ни у кого из нас. Остаётся надеяться на то, что пока будем добираться до хутора, станем не такими растрёпанными и приведём друг друга в порядок.

Я все ещё не понимаю, далеко ли нам идти– сюда я шла ночью, когда весь мир выглядел по-другому, да ещё и в каком-то трансе.

– Минут двадцать, если быстро, – подсказывает Артур. – Если очень быстро. А так – больше, чем полчаса. Ты нормально так забрела не туда.

– Зато ещё немного побудем вдвоём. Не будем спешить? – я быстро отряхиваю платье и, повернувшись к Артуру, пытаюсь разровнять на нем рубашку со спины. Замечаю, что на ней нет уже сажи и подпалинок – с утра он сменил одежду, а значит, не должен выглядеть помято, будто таскался черте где целую ночь.

– Можно и не спешить, – закончив сборы, Артур закидывает руку мне на плечо, а я обнимаю его за талию – и вот так вместе, подстраиваясь под шаг друг друга, мы возвращаемся через поле, продолжая ловить остатки умиротворения.