Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 82 страниц)
Глава 7. Никогда не говорите того, о чем думаете
Я пытаюсь отыскать мою незнакомку среди длинной шеренги выпускниц, выстроившихся на сцене в ожидании официальной части торжества со всеми ее нуднейшими напутствиями. Но розово-коралловых платьев вижу как минимум с десяток – видимо, сейчас это тренд сезона. По крайней мере, пять девочек из замеченных мной – крашеные блондинки с завитыми на калифорнийский манер локонами, и ещё у нескольких в волосах цветные пряди.
Да что же это такое! Настоящее царство двойников! Этого я не могла понять, ещё живя здесь и будучи школьницей – почему едва что-то входило в моду, как его начинали носить все? Отличаться и оригинальничать в наших краях всегда было легче легкого – просто не надевать то, что популярно. Видимо, за прошедшее время эта привычка никуда не делась, только слегка изменилась в угоду новой эпохе.
Эмель и Наташа, сидящие рядом со мной в первом ряду, активно обсуждают цвета и фасоны платьев, параллельно интересуясь моим мнением.
– Только не покупайте коралловое, – все, что могу им сказать по этому поводу. – Понаблюдайте, какой цвет будет самым модным через год, и выберите противоположный, чтобы ярче смотрелся на контрасте. Точно не прогадаете.
Эмелька внимательно смотрит на меня, прикидывая что-то в голове, Наташка же снова возмущённо фыркает. Для неё пойти вопреки модным тенденциям – это ни с чем несравнимая глупость, и мне она прощается только потому, что я ее подруга.
На сцене новая директриса обращается с благодарственной речью к депутатам горсовета, воспевая им дифирамбы таким елейным голосом, что во рту у меня становится до противного сладко. Коньяк в стаканчике помогает справиться с вызывающей пошлостью происходящего. Потягивая напиток, вспоминаю, что «мою» незнакомку можно вычислить ещё и по следам опьянения, и по потёкшему макияжу – но, сколько бы ни всматривалась в выпускниц, не могу заметить, чтобы какая-то из них слишком сильно выделялась.
Яркая иллюминация, освещающая сцену, бьет прямо в лица вчерашним ученикам, превращая их в застывшие маски. Никому не идёт такой резкий искусственный свет, а уж в сочетании с ядовитым ярко-розовым задником (да что ж такое, опять этот розовый!) – так и подавно.
В итоге, молоденькие девочки похожи на застывших размалёванных манекенов, даже те из них, кто не слишком накрашен. На тех же, над кем потрудились в салонах красоты, просто жалко смотреть – сквозь слой грима щеках и лбу у них начинает проступать пот, и макияж течёт у каждой второй. Некоторые поправляют его платочками, некоторые, пытаясь исправить ситуацию, делают только хуже, щедро размазывая краску.
Удивляясь, почему девчонки под софиты, которые и без того сильно греют, еще и в жаркую июньскую ночь предпочитают делать тяжёлый студийный мейк, наклоняюсь к Эмель и говорю:
– И не надо сильно краситься. Посмотри, как им там, бедным, тяжело – словно в бане. Легкий тон, пудра, тушь, помада – этого тебе хватит. И побольше матирующих салфеток. Поняла? И будешь как бархатный персик среди поплывших лиц.
Эмель внимательно слушая, кивает, и даже что-то записывает в заметки телефона. Я же вновь пытаюсь вычислить ту, в которой сойдутся признаки моей незнакомки из курилки – и понимаю, что точно не могу выбрать ни одной. Вот если бы мне удалось услышать ее голос…
Но ученицы, все как одна, молчат, лишь некоторые обмахиваются платочками в потеках туши, пока директриса заканчивает речь, приглашая к микрофону местных богов – спонсоров и депутатов.
Продолжая внимательно наблюдать за происходящим, ловлю себя на мысли, насколько невзрачными смотрятся на сцене депутаты и мальчишки-выпускники рядом с наряженными в яркие цвета девушками и женщинами. На главе школы – малинового цвета костюм, на завуче и ее заместителях – белые блузы и яркие юбки. Настоящее женское царство, где депутатам, отцам, учителям-мужчинам отводится такая же роль, как и парням-старшеклассникам – стоять на заднем плане и оттенять своей серостью великолепие пышных платьев и юбок. Замечаю типичное выражение «Ладно, потреплю, мама просила, и бабушка тоже» на лицах стоящих за спинами одноклассниц мальчиков-подростков. Все они одеты в почти одинаковые костюмы, которые ненавидят, и галстуки, которые только и мечтают снять в такую жару. Стоят, молчат и терпят, терпят.
Мне становится неприятно от этой вымученности и я снова делаю глоток коньячного кофе. Не люблю терпил, вечно извиняющихся и старающихся всем угодить. Ни девчонок, ни мальчишек. Из таких потом вырастают те самые зомби, которые и сами жить не могут, и другим не дают – только уныло ноют и иногда скалят зубы на тех, кто делает по-другому. Отказывая себе в мало-мальской свободе, они на дух не переносят тех, для которых то, что у них в дефиците, вполне естественно.
Очень жаль, что даже совсем молодые мальчишки, стоящие на пороге взрослой, как говорят учителя, жизни, уже примерили на себя маску игроков второго плана. Окидывая взглядом их угрюмую колонну, не вижу ни одного интересного костюма, ни одного необычно повязанного галстука, ни одной стильной детали в виде яркого платка из нагрудного кармана… Ни-че-го… Грусть-тоска смертная.
– Сейчас-сейчас, вот сейчас начнут вручать аттестаты! Сразу – гордость школы, золотые и серебряные медали. Медалистам только депутаты вручают, это у нас традиция такая. Вот говорила же Эмельке – иди на медаль, тебе отдельно вручать и аттестат, и грамоты будут. Так что ей! Одна шелуха в голове, эх! – горестно вздыхает Наташка, в то время как Эмель закатывает глаза под лоб.
– А напомни-ка мне, мы с тобой какие медали получали? – чтобы немного поддеть Наташку и в то же время заземлить ее, спрашиваю нарочно громким шепотом.
– Так… Полька! Опять ты за своё! Никаких не получали, ни ты, ни я, но…
– И что, разве мы плохо живем?
– Неплохо живем. Неплохо, – соглашается подруга. – Но могли бы и лучше. Всегда можно жить лучше и хотеть больше. И кто его знает, как с медалями бы у нас сложилось. Мать для своих детей всегда лучшего хочет. И большего. Поняла меня? – шикает она на Эмель, надувающую пузырь из жвачки, которую она попросила у меня. – А ну выбрось эту гадость! Дай сюда! – и, заставляя Эмель сплюнуть в салфетку, добавляет: – Так что нечего тут неуважение разводить. Всегда есть к чему стремиться. Вот, вот, смотрите, начинается!
На сцене и вправду начинается торжественная раздача медалей, сначала золотых, потом серебряных. Ещё со времён учёбы в школе я помню, как зарабатывались эти медали – сами ученики их никогда не получали, на медаль избранных обычно «тянули», натужно, всей школой, решая сложные контрольные и помогая писать научные работы. А родители этот тяжкий труд спонсировали по мере сил.
На серебряную медаль нередко выходили те, кто решал учиться на «отлично» сам, но не смог преодолеть минное поле дурацких требований к оформлению работ. А вот золотые медалисты в моих глазах – это выпестованные семьей и школой мажорские мальчики и девочки. Поэтому к серебряным медалистам я присматриваюсь с большим интересом, чем к золотым, с которых начинается торжество.
Золотых медалистов из сорока пяти человек выпуска ровно девять – пять девчонок и четыре одинаково несчастных мальчика, всем своим видом демонстрирующих, что теперь мамочка и бабушка могут быть довольны.
Девчонки же, как обычно, намного ярче – рослые, выглядящие старше своих лет, одна даже в короне, навевающей ассоциации с конкурсами красоты. Внимательнее присматриваюсь к ней – кораллово-розовое платье, калифорнийские локоны с цветными прядями. Неужели…. Неужели она? Та, кого я ищу?
Если брать только одежду и прическу – вполне может быть. Но общий вид, энергетика, исходящая от неё – вряд ли… Во-первых, чистая кожа, свежий макияж, она одна из немногих, у кого краска не потекла и, несмотря на улыбку, приклеившуюся к лицу, мне тяжело поверить, что ее можно довести до состояния рыданий в туалете и ползания на коленях перед своей мучительницей. Обычно в такую зависимость попадают девочки в себе неуверенные, ищущие любви и одобрения, пусть даже в такой извращённой форме.
Тут же перед нами – первая красавица не только класса, но и школы. Ей первой вручают – но не медаль, я ошиблась… это какой-то диплом за заслуги. С ней первой фотографируются, жмут руку и старомодно целуют в щечку депутаты. Уверена, что фото с ней будут украшать всевозможные стены и доски почета ещё многие годы. Ей через плечо директриса вешает серебряную ленту «Гордость школы-2019»
Всеобщая любимица, красавица, умница… Хотя, вот умница ли?
Присматриваюсь внимательнее. Нет, не нравится мне ее заученная улыбка, взгляд какой-то… расфокусированый, в себя. По всему видно, что она играет давно приросшую роль всеобщей любимицы, звезды школы, и что сама в это время находится где-то не здесь.
– Кто это, Эмель? Что за девочка? – обращаюсь я к Эмельке, которая всех знает, и пользуясь тем, что сидит в первом ряду, постоянно ерзает, размахивает руками и шлёт воздушные поцелуйчики.
– Это? Ой, это же Виолка. Виола Купченко. Наша мисска!
– Кто-кто? – не понимаю я. Какая еще миска, что за новый сленг?
– Ну, мисска! – поясняет Эмель. – Мисс класса! Мисс Осень! Мисс Веселые старты. Мисс школы! Она все время везде первые места занимает и считается самой красивой. Ее и депутаты, и директор, и учителя любят. И телевидение наше ее снимало, и на всех смотрах она от нас выступает. Она даже когда золотую медаль завалила и не захотела идти на серебряную, ее к медалистам впихнули за участие в конкурсах и в жизни школы. Не знаю, как без неё директриса будет жить, кем каждую дырку в бочке затыкать придётся, – весело смеётся Эмель.
– А ты что, недолюбливаешь ее?
– Я? Да нет, почему… Виолка классная. Ну, немножко зазнаётся, как и все мисски, но, вообще, добрая, без подлянок.
– Просто в мое время о таких миссках говорили с восхищением, все хотели с ними дружить. А они были недоступные как звезды. Ты же вроде как иронизируешь над ней… Или мне показалось?
– Ой, теть Поль… – делает голос тише Эмель. – Я вот лично против Виолы ничего никогда не имела. Никогда она меня не дразнила, наоборот, когда-то даже танец вместе ставили – я Бейонсе, а она – Шакира…
– Так Шакира – это же у нас ты, – улыбаясь, вспоминаю её приём отвести от себя нападки обидчиков.
– Ну, а тогда была она, – продолжает Эмель, как-то осторожно оглядываясь. – Шакира же волосы в белый красит, вот Виолка и была как она. Я ей помогала накрутиться и прическу сделать, и танец учить. Виолка простая, если вот так напрямую общаться. А то, что она иногда может что-то обидное сказать, так я не считаю, что это что-то страшное. Все мы можем, правда, теть Поль?
– Ну-у, это да, – в этом мне трудно не согласиться с Эмель. – Так, а к чему ты вела? Не просто же так ты это мне рассказываешь, да?
– Ну… да… Там просто одна история была. В прошлом году. Очень неприятная…
Так-так. А это уже неспроста. Слишком много совпадений, слишком много мелочей, царапающих глянцевый образ признанной королевы. Я наклоняюсь к Эмель и, стараясь не выдать нетерпение, спрашиваю:
– Что за история?
– Ой, теть Поль, такая неприятная. Опозорили Виолку, короче. Сняли в таком виде… Не в самом лучшем. И опозорили. В интернет фотки выложили, мемасы всякие обидные делали. Вот знаете, как оно бывает – когда девочка – всегда при параде, звезда школы и вдруг… вот так, в грязь лицом, причём по-крупному…
– Что значит «в грязь лицом»? – продолжаю допрашивать ее я, все еще не понимая, нащупала ли я ту самую, нужную мне ниточку или это выстрел вхолостую.
– Да напилась она. Напилась, стошнило ее, одежду испортила. Ее тут же и сняли, в туалете, и выложили это в интернет. Как будто сами такие ангелы… У нас вон самая большая отличница-зубрилка из окна на восьмое марта и то – рыгала.
– Ах, вот оно что… – ситуация, конечно, неприятная, но как правильно заметила Эмель – проходная. У кого их только нет, этих позорных фото и видео с вечеринок, причём зачастую, чем приличнее человек – тем хуже фото, скрытые в запароленных папках.
Тут же – девочка яркая, самоуверенная, не думаю, что из-за этого с ней случилось что-то из ряда вон выходящее. Пусть даже платье запачкалось и макияж потек, но такие себе цену знают. На следующее утро приходят с высоко поднятой головой, всем видом показывая, что вчера они, может, и страшненькие были, зато сегодня снова красотки в отличие от тех, кто за ними шпионит и пытается поймать в не самом лучшем виде.
– А что, еще какие-то крупные скандалы были у вас в школе за последний год? – в надежде узнать хоть что-то, какую-то новую зацепку, спрашиваю Эмель, и она с удовольствием, хоть и бегло рассказывает мне о подростковых горестях – кто кого подставил, кто завалил аттестацию, а кого мать с вечеринки погнала взашей из-за оценок.
Все, как обычно. Мило, ностальгично и довольно наивно. Ничего общего с тем леденящим оцепенением, которое во мне вызвал разговор, подслушанный в курилке.
Тем временем, Виола, получив все возможные награды и почести от каждого из шефов, удаляется на своё место – и заметно спотыкается у самого стула. Тревога опять начинает шевелиться во мне едва осознаваемым темным клубком – кажется, не так уж она и трезва, как кажется. Боюсь не ошибиться, предположив, что играть и казаться она умеет очень убедительно. А вот что там на самом деле скрывается за этой ширмой яркой уверенности?
– Она что, снова выпившая, что ли? – наклонившись ближе, спрашиваю я у Эмельки.
– Не знаю… – пристально глядя на выпускницу, говорит она. – Не видно по ней вроде. Вот когда она на дне поэзии нажралась и упала – это было да, заметно.
– День поэзии? Это уже после того, первого случая было или до?
– Да после, теть Поль, после. И на день Валентина тоже. Виолка в этом году как с катушек слетела, мало ей, что ли, тех неприятностей было? Чего, вы думаете, ее подарками так задаривают? Пытаются отвлечь и сделать вид, что ничего не случилось. Что медаль не профукала, что на весь интернет не опозорилась. Взрослые, сами понимаете… – делая голос тише, добавляет она с видом умудрённого жизнью человека. – Всегда делают вид, что ничего не происходит.
Смотрю с беспокойством на неё, потом на Виолу, которую наполовину заслонили ещё две медалистки, получившие свои награды и позирующие с депутатами. То ли девица уже в таком юном возрасте любит заложить за воротник, и виной всему избалованность и вседозволенность, то ли скрывает то, что тяжело носить в себе, но поделиться не с кем.
Черт ее разберёт. Вот черт ее разберёт! На вид лицо довольное, счастливое, сидит на стуле и любовно перебирает свои подарочки, ещё и одноклассника рядом заставляет куда-то переставлять многочисленные пакеты.
Буду за ней наблюдать. А пока что – не стоит упускать их виду и других выпускников.
За золотыми идут серебряные медалисты – их не так уж много. Тех, кто засыпался на одном предмете, чаще всего дурацком и абсолютно неважном. Или получил оценку, перечеркнувшую все шансы на медаль, из учительской вредности и мести. Или просто – не вытянул, на нервах промахнулся. Всё-таки, золотых медалистов вся школа обычно тянет, а серебряные при них – как беспризорные и нелюбимые дети. Вроде и с медалью, а все равно в статусе проигравших.
Внимательно рассматриваю троих, получивших почетное второе место. Все мальчишки. У одного их них озабоченное и расстроенное лицо, во взгляде читается недоумение – видимо, до сих пор не может понять, как так вышло. Явно идейный мальчик, решил бороться сам, никого не допуская к своим работам и проектам. Ещё, наверное, ради науки и открытий. Таких обычно и валят. И это самое грустное, потому что по уму он мог бы дать сто очков вперёд всем золотым медалистам вместе взятым.
Второй просто хороший парень, видимо, ещё одна гордость школы – в подтверждение моих догадок ему тоже надевают ленточку, подобную той, которую получила Виола, – только за спортивные заслуги. Значит, тут все по договорённости – для поступления ему достаточно просто хорошего аттестата, а школа решила на ещё одного золотого медалиста не заморачиваться.
И третий – неформал, отщепенец, настоящая белая ворона в этом коллективе. Вот кому, думаю, особо обидно получать серебро – во всем его облике сквозит желание отличаться, и внешне, и по повадкам, ставить себя даже не выше, а вне этого круга.
Присматриваюсь внимательнее – раньше, стоя в тени, за спинами одноклассниц он не выделялся особо ничем. Теперь же, при ярком освещении, стал хорошо виден цвет его волос – фиолетовый, крашеный. По местным меркам это прямо скандальная эпатажность, чтобы мальчишка красил волосы. Костюм сидит на нем как-то небрежно, словно с чужого плеча, и даже сочетание с хулиганскими кедами не делает из него бунтаря, а скорее потерянного ребёнка.
Несмотря на желание быть уверенным, наглым, плюющим на все правила и стереотипы, сквозь эту браваду сквозит неуверенность и почти детская неуклюжесть. Это видно даже невооруженным глазом по жестам, манере двигаться, по привычке нервно и дёргано оглядываться, словно пытаясь защититься, хотя никто не нападает. По тому, как он поправляет модные хипстерские очки, переминаясь с ноги на ногу, нервно встряхивает челкой, постоянно щурясь и смешно хмуря густые детские бровки.
– Шатунова Кристина! – раздаётся голос завуча, и «мальчишка», отделяясь от своих собратьев по несчастью, идет ей навстречу.
Я просто каменею от удивления. Так это девочка? Что за чертовщина, как я могла так промазать! Я же была уверена, что этот маленький, угловатый, нескладный мальчик-подросток – из тех, кого вечно ставят в конце шеренги, кто хуже всех прыгает через козла и меньше всех подтягивается на брусьях. Но в каком-нибудь уютном виртуальном мирке у него есть свой огромный клан, и там он – как минимум предводитель эльфийского воинства.
Нарочито медленной походкой вразвалочку, девочка, похожая на тщедушного мальчика, подходит к завучу, берет свой аттестат и медаль, вызывающе не протягивая руки и не подставляя щечку для поцелуя. И в то же время в ее лице, когда она делает вид, что насмешливо позирует, на миг застывает беззащитное выражение, словно говорящее – пусть я классно получусь на камеру, ну пожалуйста? Любите меня, любите. Я хорошая.
Как фотограф я сразу узнаю этот приём. Его часто используют, чтобы придать образу детскости – приподнятые брови, приоткрытый рот, округлённые глаза. Все такое невинно младенческое умилительное, что хочется немедленно взять на руки и затискать. Но в ней это не наигранное. Наоборот, кажется, на несколько секунд сквозь маску наносной дерзости проглядывает истинное я, которое она старательно прячет ото всех, а от себя – и подавно.
– Эмель, а это кто? Ее знаешь?
– Ой, это ж Крис! – Эмелька снова наклоняется ко мне и, прикрыв рот ладошкой, начинает шептать, скрываясь от неодобрительных взглядов матери, не раз успевшей шикнуть на неё за болтовню в первом ряду. – Это тоже наша звезда, только такая… Типа неформалка, все время с учителями ругается, что-то там отстаивает. Газету ученическую выпускала, у неё даже есть свой этот… под… подкат… короче… как будто радио.
– Подкаст? – недоуменно спрашиваю я, удивляясь тому, что кто-то здесь ведёт подкасты, и их ещё и знают из-за этого.
– Да-да, он самый! А еще она модерит паблик на двести тысяч подписчиков, и у неё можно порекламироваться или попросить репост. Но Крис сложная какая-то… Вечно не знаешь, на какой к ней козе подъехать. То сама предлагает попиарить, вся такая друзяшка – пойдём кофе попьём, посиди со мной и все такое. А то может высмеять на глазах у всех – ни с того ни с сего, вчера же только кофе пили. А в программах своих говорит, что против насилия, за дружбу и чтоб все друг друга уважали. Ага, а оборжать ни за что, а потом обидеться, что ты больше не хочешь с ней гулять – это очень даже уважение. Странная она, короче.
– Вот как, – с интересом выспрашиваю дальше. – А что, ты слушала ее программы? Интересные?
– Да нет… – смущается Эмель. – Я – нет. Девчонки слушали. Мне такое неинтересно, теть Поль, вот честно. Я с Крис вроде как в друзьях в общей группе, но мы так… Чисто формально. С меня одного раза хватило с ней погулять – а потом ты вдруг тупая и тебя высмеивают за то, что просто так сказала. Ну, не подумала. Может, и ляпнула чего-то. Но это же просто общение, посплетничать, знакомых обсудить там… Что в этом такого? – чувствуется, что Эмель до сих пор не может уложить в голове эту странную реакцию. – Я же не возле доски на оценку отвечаю, да? А потом еще обижается, что ты с ней не здороваешься. Спасибо, у меня и без нее проблем хватает. Если честно… она какая-то ну реально непонятная.
– Ну да, это странно, согласна. Но подростки часто говорят и делают странные вещи Эмель. Часто сами себя не понимают. Вот у тебя же бывало такое, что натворила дел, а потом думаешь – как я могла?
– Ну, да… – как-то неуверенно соглашается Эмелька.
– А еще я думаю, что Кристина очень даже смелая. Прийти на выпускной в костюме, под мальчика… Это надо крепкие нервы иметь, я бы даже сказала, железные. И внимание к себе привлекла, не спорю. Хочешь тоже всем запомниться? Выбирай такой же костюм, как у Крис. Вот прямо сейчас можешь сказать матери, что нашла себе платье. Только у неё тут же инфаркт случится, предупреждаю.
Живо представив это, мы с Эмелькой прыскаем и смеёмся в два голоса, Наташка снова недовольно фырчит на нас. Эмель, чтобы спрятаться, падет мне на плечо, и мы продолжаем хохотать – и тут я ловлю на себе взгляд Кристины. Испуганный, затравленный, в котором тут же начинает прорезаться злость, а потом… презрение? Она смотрит прямо на нас, и ее детское лицо постепенно превращается в скорбную маску – уголки губ ползут вниз, лоб пересекают морщины. Снова съёжившись и став колючей, как только от неё отвели камеру, она резко горбится, сжимается, уходя со своим аттестатом и грамотой в тень, будто ее удали или бросили посреди класса жеваной бумажкой.
С чего бы это, не пойму я. Она что, подумала, что мы над ней смеёмся? О господи… С трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, не встать и не крикнуть ей вслед какую-то обидную вещь, чтобы теперь точно было за что дуться.
Терпеть не могу таких слишком ранимых и колючих. Чаще всего за их несчастным образом скрывается дичайших размеров эгоизм и такая уязвлённая, раздутая до нельзя самооценка, что как ни старайся – все рано заденешь. Хоть следи за словами, хоть ни следи.
Хотя, опять же – обиженный да захочет быть обиженным. Мне нет дела до проблем этой девочки, возможно, мы с ней никогда больше не пересечемся. Она вряд ли может быть связана с единственной историей, которая интересует меня в этом ребяческом коллективе – кому принадлежат голоса, которые я услышала в курилке. И если по поводу Виолы у меня ещё есть сомнения, то насчёт Крис, кажется, все ясно. Не думаю, что такой задерганный неврастеничный ёжик сможет держать на крючке кого-либо и умело им манипулировать. Ей бы самой с собой, по-хорошему, разобраться.
Тем временем церемония награждения медалистов подходит к концу. Перед выдачей аттестатов остальным, обычным ученикам, выступает ещё несколько важных гостей.
Сначала – глава родительского комитета, та самая Галя, подходившая к нам и сетовавшая на то, что она своё уже отжила. Сейчас таким же унылым голосом и с тем же неподражаемым оптимизмом она заводит монолог о важности выбора и жизненного пути, а ещё о том, что учителей надо помнить, а родителей – почитать. Очередная банальщина, жутко утомительная, бьющая мне по нервам.
От скуки давлю зевок и делаю ещё один глоток из спасительного стаканчика. Смотрю на смарт-циферблат у себя на руке – вот уже почти четыре часа, как я лечу тоску душевную коньяком, и то, что до сих пор сильно не опьянела, можно объяснить только тем, что пью я медленно, по ходу успевая трезветь. Если только Галя в ближайшее время не вздумает затянуть речь на полчаса. Потому что тогда я уничтожу весь свой стратегический запас за одно только время ее выступления.
– Сейчас она закончит – и твоя очередь! – читая мои мысли и противодействуя преступным намерениям, громко шепчет Наташка. – Давай, Полик, будь молодцом. Скажи так, чтобы они тебя запомнили. Не каждый день их люди такого уровня приезжают выпускников поздравлять!
Закрывая лицо рукой, понимаю, что напоминать Наташке о том, что я вовсе не приезжала никого поздравлять, и вообще нахожусь тут против воли, смысла нет. Главное – просто хранить спокойствие, после чего произнести пару дежурных фраз – и дело будет сделано. Долг исполнен, каторга прекращена.
– Нас кстати, еще и на торжество пригласили, после вручения. Все из-за тебя! Всех высоких гостей на банкет приглашают! Так что пойдёшь с нами, там и места для нас приготовили, а? – Наташка игриво толкает меня в плечо. – Выпьем, погуляем, на молодёжь полюбуемся. Пофоткаемся для стенда, да? Тебе ж не жалко? А нам это вот какую пользу принесёт! Ну что, Полинчик, давай? Не подведи нас! – добавляет она, в то время как несчастная Галя, закончив свою несчастную речь, спускается со сцены и идёт по проходу к своему месту во втором ряду.
Глава родительского комитета школы – и то во втором ряду. А мы с Наташкой и Эмель – на первом, ещё и по самому центру. Рядом только родичи директрисы и депутаты. Все самые важные люди города, среди которых и я, как почётный гость, как… пропускной билет.
От осознания этого, а ещё от перспективы попасть на банкет, на который я не хочу идти – но хотела ли я сидеть здесь, среди этих надутых дундуков, ещё и произносить какие-то речи со сцены, – мне становится душно, и внутри начинает закипать злость. Я понимаю, что попалась на тонкий-тонкий крючок, который проглотила незаметно для себя, под милые дружеские разговоры, и теперь меня тащит рука умелого рыбака, а я могу лишь трепыхаться. Все равно – я на крючке, ведь от меня слишком много зависит и мне же несложно.
Может и несложно. За исключением одного очень важного момента – я не хочу этого делать. Вот только понимаю, что меня совсем не слышат, и на желания мои, по сути, плевать. Ну почему бы нет, Полина? Тебе ничего не стоит, а для нас это важно. Какая старая как мир манипуляция. И я на неё повелась, совершенно расслабившись.
Может быть, я слишком тихо говорю? Ничего, могу сказать громче. Так, чтобы все поняли и узнали, что я на самом деле обо думаю.
В этот самый момент, под утихающие аплодисменты, которыми долго и немного нудно провожают главу родительского комитета, снова звучит голос Риммы Альбертовны, который мне, как всегда, очень приятно слышать. Все детские обиды и желание добиться справедливости вспыхивают с новой силой. Вот только тогда я была школьницей, никем и ничем, существом, чей голос можно было заткнуть и унять липовыми обещаниями. Сейчас же, если снова захочется это сделать, придётся дорого заплатить – ценой праздника и своими нервами.
– А сейчас, друзья, специальный гость нашего мероприятия, человек, прославивший наш город на европейском, – завуч снова выделяет этого слово, – уровне! Вот какие кадры куёт наша школа, вот каких высот добиваются наши ученики, благодаря труду, который вкладывают в них наши педагоги. Встречайте – известный фотограф, фотохудожник, фотокорреспондент, призёр международных премий, – читает с бумажки она, успев собрать на меня в гугле небольшое досье, – Полина Александровна Марченко! Ваши аплодисменты, друзья!
Сделав глубокий вдох, по-прежнему держа в руках стаканчик с коктейлем, игнорируя сияющий счастьем взгляд Наташки – на неё я сейчас слишком зла, – и подбадривающий взгляд Эмель, – вот на неё как раз наоборот, не хочу срываться – поднимаюсь с места и иду на сцену.
Памятные деревянные ступеньки, выводящие сбоку на помост – когда-то я взбегала по ним, вручая цветы шефам и старшеклассникам, потом – сама принимая награды за участие в школьных конкурсах и постановках, и в конце – так же, как сегодняшние выпускницы – шла на сцену, чтобы блеснуть напоследок, чтобы все на меня смотрели. Сейчас ступеньки кажутся какими-то слишком узкими, невысокими, по коричневой краске, покрывающей их, пошли трещины, и поскрипывают они точно так же, как и восемнадцать лет назад. Удивительно, что когда-то это поскрипывание вызывало волнение, сердце трепыхалось и замирало, каждый шаг вёл в удивительный мир – на сцену. А сейчас мне, если не все равно, то просто немного досадно. И еще – тесно и душно, как будто я слишком долго находилась в закрытом помещении, где воздух застоялся, время остановилось и все вокруг застыло, словно муха в янтаре.
Выхожу на сцену и окидываю взглядом шеренгу выпускниц в ярких платьях – сейчас они совсем рядом. Некоторые заинтересованно смотрят на меня, некоторые расправляют складки на юбках, некоторые пытаются спасти поплывший макияж.
Подхожу к микрофону, медленно, продолжая рассматривать старшеклассниц, выделяя для себя, как и прежде, Виолу. Ей, вообще, кажется, чихать на все хотелось – сидит себе, улыбается, правда, немного в себя, странной улыбкой Мона Лизы. Поправляет ленту и корону, прикасаясь к ней руками, и все время странно ее ощупывает, будто не верит в происходящее.
Мой взгляд она не ловит совершенно, он ее не отвлекает, не цепляет и не беспокоит – хотя обычно я привыкла, что люди оборачиваются – я слишком откровенно провоцирую их на общение. Что ж… Либо это крайняя степень самовлюблённости, либо с девочкой и в правду что-то не так.
Но… на меня смотрят сотни глаз из актового зала, да и мне не терпится выговориться. Слишком долго я молчала, делая хорошую мину при плохой игре. Вернусь к этим проблемам завтра. Думаю, за ночь не случится ничего непоправимого. Даже если моя незнакомка – это Виола, до утра она будет окружена вниманием, восторгами, подарками и шампанским. У неё, конечно же, много друзей, они не дадут ей остаться наедине с собой. Даже если внутри неё скрывается то, что изводит и медленно убивает – оно может быть страшно только в одиночестве, которое ей сегодня точно не грозит.
Поэтому, бросая последний взгляд на первую красавицу школы и снова не встречаясь с ней глазами (да она их что, нарочно прячет, что ли) поворачиваюсь спиной к старшеклассникам и кладу ладонь на стойку микрофона. Второй рукой я держу заветный стаканчик с коньяком и кофе – он, как ничто другое, приедет мне уверенности.
– Здрасьте, – говорю я как можно более расслабленно и неформально, и микрофон, вместе с негромким эхо, разносит мои слова по всему залу. – Меня тут так пафосно объявили, как будто это я завуч, а не Римма Альбертовна.
