Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 82 страниц)

– Да нет же, хозяин! – кажется, Вэл окончательно вошёл в образ местного. – Вы не понимаете! Это не про козаков песня! Это про хозар! Ехали хозары из Дону до дому!

– Че-его-о? – от удивления Гордей Архипович едва не роняет свою верную люльку. Я, слыша это, уже ничему не удивляюсь. Вэл – великий конспиролог и раскрыватель тайных знаний. Жаль, что черпает он свои открытия не из архивных документов, а из сомнительных групп и телеграм-каналов. Уверена, даже старожилу этих мест он способен рассказать о том, что и как у них тут творится на самом деле.

– Яки ще казахи? – идея так позабавила Гордея Архиповича, что он раскатисто и громко хохочет точно, как Артур пару минут назад – откинув голову, еще и похлопывая ладонью по столу.

– Не казахи, а хозары! Хозарский каганат, знаете такое? – пьяненький Вэл не обижается, как обычно, а упорно продолжает доказывать свое.

– Та шось чув. Це ж кочевые, так? У нас тут народ сдавна на конях, в нас оно с далеких предков в крови. Сарматы были, скифы, може, й хазары. Только с песнею ты, сынок, не в ту степь загнув. Совсем не в ту. Смалечку мне й бабка спивала, и мать. И нияких хазар там, шоб ты знав, я не припоминаю.

– Это потому что их советская власть обманула! – возбужденно вращая глазами шепчет Вэл, и я сама не знаю, смеяться мне, или плакать.

Спорить с Гордеем Архиповичем о традициях его родной земли я бы не рискнула даже спьяну, но в то же время… Сегодня он добрый, да и нам с Наташкой, когда отчитывал за очередное баловство, всегда говорил – доказывай свою правду открыто, не бойся. А если юлишь и прячешь глаза, значит, ты не человек, а падлюка.

Вэл же бросается на защиту своей идеи со всей прямотой и рвением горячего сердца:

– Слушайте! Им нарочно внушили! Чтобы стереть народную память, чтобы очернить предков! Козаков, значит, раскулачили, вот им и мстили, выставляя… вот такими маньяками в песнях!

– Сынку, – отсмеявшись так, что Глафире приходится подать ему наглаженный платок, Гордей Архипович утирает глаза, и продолжает с отческим снисхождением. – Ты якшо в школе погано учився, то давай хоть я тебе расскажу! Козацку Сич нашу порушили почти двести пьятдесят год назад. А раскулачували вже не козаков, а кулаков, дай Боже памяти. В самому ж названии подсказка есть! Чи то голова вообще не варить, не?

– А это все вместе! – не унимается Вэл. – Всех очернить хотели! Всех ваших славных предков – и воинов, и земледельцев, которые вот эту вот землю… вот эту пшеницу… Поднимали своими руками! – он захлебывается в пафосном экстазе и быстро запивает свое замешательство еще одной рюмочкой наливки, которую подаёт ему Оляна, чтоб заткнулся. Но он не унимается.

– Вы же только послушайте этот текст! Оригинальный! Он в вас отзовётся! Они проснутся у вас внутри и скажут: «Достойный сын наш Гордей! Вот это она и есть! Это правда!»

– Хто… проснётся? – Гордей Архипович еле выговаривая слова, опять смеётся, прикрывая глаза ладонью.

– Голоса предков! Скифов и сарматов!

– И хозарив!

– Нет, хазаров нет. Хазары – ваши враги. Это они Галю украли!

На фоне глубоких и сочных женских голосов, выводящих вердикт незадачливой Гале, догоревшей вместе с сосной: «А хто дочек мае, хай их научае!», утверждение Вэла звучит максимально эпично.

– Так я же… сам читал! Я интересовался! Там было так: едем, Галя, с нами… уж извините, как в песне поётся… С мудрыми жидами! Жить ты будешь лучше, чем у родной мамы!

– А с жидами чего? – потеряв всякую надежду убедить Вэла в ложности его мега-открытий. интересуется Гордей Архипович. – Ты шо, Василю, антисемит?

– Да ну нет, конечно! Я толерантный человек!! – обвинение в дискриминации для Вэла – одно из самых страшных, и он спешит откреститься от него как можно быстрее. – Это в песне так! И вообще, хазары исповедовали иудаизм! Конфликт веры, понимаете? Это все про них такие зверства! А ваши, то есть наши… козаки! Они не могли так – со своими же девушками!

– А от это ты зря так думаешь, – ладонь Гордея Архипович грузно опускается на стол и мне вдруг становится не по себе. – Девок за легкомыслие у нас всегда карали, без лишнего жалю. Якшо дивчина потеряет всякую честь и совесть, на чем же ж наш род держаться будет? Ни на чем. Загрузнет все, як болото. Я ще кучу таких писень знаю, де дивчата забували про порядок и про скромность. И всих карали дуже жорстко, Василю. И про Галю нам смалечку спивали, не для того, шоб поклеп на козаков свести. А чтоб девки знали – якшо накуролесят… Пощады не буде. А хлопцы, шоб не сомневались, кого в жинки брать, а кого не надо.

Мне кажется, или говоря это, он снова смотрит на меня? Мне совсем не хочется встречаться глазами с главой поместья – лучше спрячу взгляд и рассмотрю землю под ногами. И наливочки выпью. Черт с ней, с трезвостью.

И закурю, прямо за столом. Все равно мне скоро кирдык, согласно местным порядкам.

Мой поступок тут же не остается без внимания:

– Гей, гей! Ще одна курилка! Ты шо, Поля? Зачем смолишь табачину? Тебе диток ще рожать, зачем здоровье гробишь?

Давайте, давайте. Этим началась моя поездка сюда, этим же она и закончится. Расскажите мне ещё про деточек и здоровье, и как вы озабочены моей жизнью – люди, которым до меня нет никакого дела.

Но вместо бурного протеста, выдыхая дым, я всего лишь говорю:

– Это дамские. Их можно. Их изготовляют с учетом того, чтобы с будущими детьми ничего не случилось.

– Ой брешеш! – вновь смеётся в усы Гордей Архипович. – Ты ж знаешь, Поля, шо когда ты брешешь – сразу видно.

Еще один чудесный намёк. Уйти бы отсюда поскорее. Сейчас вот допью наливку, докурю сигарету, сошлюсь на головную боль и сбегу к себе. То есть, к Артуру в комнату. И лягу спать. Если смогу уснуть, ожидая, когда вся община придет меня наказывать.

… А хто девок мае, хай их научае.

И с заходом солнца в хату не пускае.

Никогда не стоит забывать где находишься, и расслабляться при первых признаках мнимой беззаботности.

– Ты чего, Поля, весь вечир смурна така? – снова цепляет меня Гордей Архипович. – Чи не от того, шо у тебя Олянка жениха с под самого носа вкрала?

Ни Вэл, ни Оляна не реагируют на это бурными опровержениями, только с любопытством смотрят, так что выкручиваться приходится мне одной:

– Да я… не обращаю на это внимания, Гордей Архипович. Я же никого не держу. А чему быть, тому не миновать.

– Тю, дурна… Нащо тебе тогда той Василь, если сердце за него не болит. Отстань от хлопца, жизнь ему не порти – тебе ж плювать на него! Шо за женихання у вас таке…

– Это у них, хозяин, в городе у всех такие отношения странные, – вдруг вмешивается Оляна и я не могу понять – она нарочно приходит мне на помощь или, как всегда, просто веселится.

– Шо, ни рыба, ни мясо? – Гордей Архипович открыто иронизирует надо мной. – Чи то разом, чи то нет, никто ни за кого не отвечае, голову один другому морочат, и всех делов!

– Н…нет! – внезапно восстаёт «Василь». – У нас просто свободные отношения. Мы др-рг друга уважаем, но не присваиваем. Полиамория у нас! Вот что! Все по с…сгласию!

– И ты, Василю, брешеш, – так же спокойно, как и мне, говорит Гордей Архипович, но от этого становится только неспокойнее. – Я от думаю – вы вообще навряд чи разом. Добре, шо я вас в семейный не поселил. Отак бы поверил вам, прохиндеям, й честным людям в глаза смотреть було б стыдно, шо вы их места заняли.

– Эх, хорошо тут с вами! Но, может, хватит задницу отсиживать? – резко переводит разговор на другую тему Оляна, и во второй раз я не могу списать это на случайность. Она действительно как будто подстраховывает нас в разговоре с хозяином и вовремя переключает его внимание в другую сторону. По крайней мере, старается.

– Гляньте вон, шо творят, – показывает она на поле возле беседки, в которой заседает молодежь. – Опять сейчас с огнём куролесить будут!

– Так до Купалы ще недиля. Шо им все не ймется? – не замечая ее уловки, отвлекается Гордей Архипович. Или просто… откладывает разговор. Временно.

– Да разве в Купале дело? Сами вспомните, мы костры все лето палим, лишь бы развлечение. Вот и сейчас – ох, и горячо будет! Слышь, Василю? А хочешь в забавках наших поучаствовать? – Оляна трогает за плечо Вэла, завороженно наблюдающего, как юноши и девушки стаскивают древесину в одну кучу и сооружают из нее что-то, похожее на маленький шалашик. Двое молодых мужчин, в одном из которых я узнаю Артура, покрикивая один другому, тащат на поляну какую-то распорку, которую ставят неподалёку – я так не могу понять, для чего она предназначена.

– А хай им грець! – решительно взмахнув рукой, соглашается Гордей Архипович и тут же хлопает себя по плечу. – Хай уже палят свое багаття, хоть комаров, трясця их матери, погоняют! Никакой мочи с ними нету, грызут як бешени. Кровопивцы!

– Ого! Как охр…хрененно! – глядя, как маленькие язычки пламени сначала несмело, а потом все увереннее, прорываются изнутри деревянного «шалашика», постепенно охватывая его весь, шепчет Вэл, прижав руку к груди.

– Так, может, еще и через огонь со мной прыгнешь? А, Василь? – продолжает задираться к нему Оляна. – Припалишь нашим огоньком свои напомаженные пейсы? Шо ты там говорил – дичать так дичать? Так давай, вот тебе шанс! К корням, Василю, возвращаемся, к корням!

– Кто тут ещё дичать собрался? – Артур, приближаясь к нашей компании, на ходу закатывает свободные рукава рубашки и ловит обрывки разговоров. – У нас для этого вся ночь впереди.

– Та все, сынку. Ваши, молодежь, точно все, – наблюдая, как громко визжа, от костра удирает молодая девчонка, за которой гонится ее ровесник и хлещет ее по спине каким-то прутиком, подводит итог Гордей Архипович. – Це у нас, как поглядишь – тихо, мирно, только Петро с Катериною опять сварятся. Шо на неё нашло сеголня? А йди до неё, вытягивай до вас. Сидит сидьма со взрослыми, совсем закисла девка! Не место ей тут.

– Сделаем, – спокойно соглашается Артур и, оборачиваясь, громко зовёт: – Матвей! Мотя!

В откликнувшемся парне я узнаю его напарника по уборке конюшен – их двоих я видела сегодня днём, когда только вышла знакомиться с местными после дневного сна. Кажется, они хорошие друзья и понимают другу друга с полуслова – стоит Артуру только показать в сторону Катерины и сопроводить свой взгляд каким-то непонятным жестом, как Матвей, быстро кивнув в ответ, устремляется туда, где она жарко спорит о чём-то с Петром.

– Эй, Катю! Шо ты сегодня як мухами покусаная! Все, давай, хорош скандалить! Пошли со мной, хоть развеешься. Пошли-пошли, сказал! Ты и злющая такая, что от работы никак не отдохнёшь!

– От ты хитрый, сынку. Сразу перепоручив кому-то. Ты шо, с нами тут сидеть собрался? Вы сегодня як подурели все, чи вам мёдом тут помазано?! И ты, Олянко! Давай, бери свого ковобоя, и шуруй, шуруй от нас! Нехай вы с Артуром мои первые помощники, але рано вам тут с нами ещё заседать! В нас тут своё общество, степенное. А вы йдить, гуляйте, бедокурьте – на шо еще молодость даётся? Все, бегом, бегом! Шоб я вас не бачив возле себя! Он Василь – и той обдичать захотел, а вы шо?

Отлично… Значит все они – Артур, Оляна и даже Василь – все еще степенного общества недостойны, а вот я… Будучи в кои-то веки в него принятой, совершенно этому не рада.

Конечно, там, у костра – веселье, драйв и чувство, что вся жизнь впереди. А еще – много «дивчат», звонко смеющихся и задорно глядящих. Кто знает, может, Гордей Архипович надеется, что одна из них так увлечёт внука, что под шум гулянки и гул костра он тоже вспыхнет, привяжется и не захочет отсюда уезжать.

Хорошая идея, думаю я, по-прежнему глядя в землю и разглаживая платье коленях. Вот только абсолютно провальная.

Как будто в подтверждение этому, перед моими глазами возникает протянутая ладонь Артура.

– Полин? А ты с нами?

Ай, молодец! Давай, накаляй ситуацию ещё больше. Если до сих пор хозяин поместья не задал мне прямой вопрос: «Ты чего тут моему внуку голову морочишь?», то это можно списать только на какое-то странное везение. Или на то, что он устал и утратил наблюдательность. Временно, ненадолго. И скоро все поймёт – Артур делает все, чтобы это случилось побыстрее.

– Полин? Прыгать будешь?

Он, видимо, искренне считает, что я не услышала. Поднимаю глаза и вижу, что все они стоят и смотрят: Гордей Архипович, придвинувший к себе кувшин с узваром, Оляна и Вэл, изящно колыхающийся у неё за спиной, а еще Артур, как ни в чем ни бывало, ждущий, что я возьму его за руку.

– Нет, – быстро дотрагиваюсь к его развёрнутой ладони и опускаю ее вниз. – Нет, не хочу. Спасибо…

– Почему? – его удивление такое искреннее, что вмешивается сам Гордей Архипович.

– Не, це ты «почему», сынку? Пристал як банный лист. Сказано ж, не хоче людина!

– Та конечно, людина! Только ведьма через чистый огонь боится со всеми прыгать! Кому нечего скрывать, тот не откажется! – неожиданно громко и зло заявляет Катерина, которую упорный Мотя тащит мимо нас к огню.

Отлично! Всё-таки не забыла мне мои слова. И это, я считаю, лучшее завершение вечера. Теперь деваться некуда, я кругом успела напакостить – как не хуторян растлеваю, так значит, ведьмачу и хочу это скрыть, отказываясь прыгать через костёр. На долю секунды мне даже становится смешно от того, как быстро я успела заработать себе прескверную репутацию в этом, абсолютно новом мире.

– От бабы… Все вы ведьмы! Все, йдить отсюда! Йдить, я сказал! А ты Поля, посиди со мной, теперь все одно не выкрутишься, – Гордей Архипович, закончив решать проблемы, снова раскуривает свою любимую люльку, а я смотрю, как Оляна оттаскивает Артура к костру едва ли не за шиворот, а Вэл пытается ей в этом помочь.

– От чего? От того, что прыгать не хочу? У вас же тут вольная, Гордей Архипович. Никакого принуждения. Еще ж с крепостных земель сюда бежали, чтобы дурным указам не подчиняться. Так что за странные обязанности сейчас?

– Э-э, ничего-то ты не понимаешь! То мы власть царей и барчуков не признавали, а божеские законы почитали всегда, – с удовольствием пыхнув в мою сторону крепким дымом, поясняет Гордей Архипович. – Нет над людиною никакой власти, кроме бога, и искушения, кроме черта. А теми, хто чистого огня боится, говорят, шо черт владеет. И нихто з наших тебе после такого доверять не будет. Разве шо лозинякою отходят. С крапивы. Шоб нечистого выгнать. Пищать будешь, як мыша. Але выздоровеешь. Бити будем крепко, заради твоего ж блага.

– Ч…что? – давлюсь кашлем я, и крепкий табачный дым здесь ни при чем. – Я еще закурю, вы не против?

– Против. Та хиба ты меня слухать будешь?

– Вы правы, не буду. Пока бить не начнёте, – пытаюсь пошутить я, поднося к сигарете огонёк зажигалки и на секунду закрываясь ладонью от лёгкого ночного ветерка. К черту все это мнимое послушание. Тем более, по местным понятиям, этот самый черт мной уже завладел.

– Та я сразу й понял. А давай с тобою на чистоту, Поля. Ще раз задам вопрос – только в этот раз крепко подумай перед тем, як отвечать. Ты чего сюда приехала?

Не могу сказать, что я не ждала этого, поэтому прямой и пристальный взгляд Гордея Архиповича встречаю почти без страха, а слабую дрожь в руках прячу, постукивая пальцами по сигарете.

– А вы как думаете?

– Хитришь? Заместо ответа у меня пытаешься? – несмотря на посуровевший тон, истинное настроение хозяина выдаёт неожиданно озорной взгляд, сверкающий из-под густых бровей. Кажется, ему нравится играть со мной в словесный поединок-перепалку. Что это – азартность, которую я не раз замечала за Артуром, или игра кошки с мышкой, перед тем как морально прихлопнуть? Или не морально, кто знает.

– Ну, раз вы меня подозреваете, надо хоть узнать, в чем. Чтобы понимать, водить вас за нос или уже нет смысла. Я же выкручиваться буду до последнего, сами знаете.

– От же ж вредная, – смеётся Гордей Архипович, как будто на секунду забывая, о чем мы с ним тут ведём разговор. После чего вдруг резко собирается и снова суровеет. – А я й сам не знаю, шо думать. Як не в одном тебе подозревать начну, так в другом. Багато речей можно про тебя, Поля, подумать. И ни одной хорошей.

– Да почему! – на этом месте мне становится обидно. Ну что такого я успела сделать? Даже курить за столом начала только под конец общего застолья!

– Не знаю. Якась ты… Не наша. Ну шо тоби тут могло понадобиться? По всему видно – у нас тоби не нравится, порядки тутошние не устраивают, до коней ты равнодушна.

– Я не равнодушна! Кони у вас классные!

– Та ты шо! – в открытую насмехается он. – А хоть на одного коня сила? Он Василь – тому сразу видно, нравится. На конюшнях порався, а потом вообще здурив, на Руслана лезть собрався! Еле Оляна його отговорила.

– А вы откуда знаете? – поражённая тем, что Гордею Архипович известно о приключениях Вэла больше моего, не могу сдержать удивления я.

– А я Поля все знаю, шо у меня тут творится. Чи сомневаешься?

– Н…нет, – я снова глубоко затягиваюсь. – Просто забываю иногда.

– А от не забувай… Ну так шо, гостья с города? Ни в чому не хочешь мне сознаться?

Несколько секунд, пока смотрю в его немигающие, продолжающие меня буравить светло-синие глаза, кажутся мне вечностью.

«Чистосердечное признание смягчает наказание» – вспоминаются вдруг слова, не раз услышанные в детстве. Вот только ни разу, когда я признавалась, что нашкодила, никто не спешил отпускать меня с миром. Все равно наказывали. И если мое признание что-то там смягчало, то мне от этого было не легче.

Все равно наказывали, все равно было больно.

Поэтому вестись на эту лабуду и сознаваться я очень скоро перестала. Не делаю этого и теперь

– В чем именно, Гордей Архипович? Если обвиняете меня, давайте хоть с доказательствами.

– Так в том-то ж и дело, шо нема их! – горестно хлопает по столу хозяин, и снова бросает в мою строну хитрый взгляд. – Я грешным делом сразу подумав, шо ты шпионить до нас приехала. Явилась тут непонятно чего и промышляешь.

– Промышляю? – нервный смешок вырывается у меня из груди. – Чем именно?

– Не чем, а на кого. Подумав я, Поля, шо на ментяру, соседа нашего ты работаешь. Ну посуди сама – нияка Василю ты не невеста, Наталя, твоя подружка, думаю, й не знае, шо ты тут – а то б сама с тобой приехала, она такого шанса ни в жизнь не упустила б. Саму-одну я ее тут не сильно радий видеть, так вечно через друзей-приятелей она до меня подлащуется. С Артуром от ездила, все выслужиться хотела, шоб я отэтот бардак в ее жизни признав. Пока не сказав ей – хватит сюда таскаться, краще головой думай, перед тим, як… Та ладно, то наше с нею дело. Але одного не могу представить – шоб Наталя, хай даже с обидой на меня, та упустила возможность явиться сюда с фотокором, ще й с давнею подружкою, с цацею такою! После того як я сказав, шо ни одной толковой людини у её в жизни не було й не будет… Та разве она б такое допустила, мне обратное доказать? А ну кажи честно, Наталя знае, шо ты тут?

– Ну-у… не совсем. Догадывается. Она… не против, – бормочу я что-то невнятное, понимая, что вся моя решимость шатается и рушится как карточный домик.

– Понятно. Не знае, значить, – Гордей Архипович задумчиво смотрит на поляну, где через разыгравшийся костёр уже прыгают первые хуторяне – отчаянные и смелые, сначала поодиночке. Молча перевожу взгляд в ту же сторону, чтобы отвлечься от тикающего взрывного механизма в голове: «Сейчас-сейчас. Сейчас он все скажет. Сейчас назовёт причину, почему ты здесь. И тогда берегись, Полина. А хто дочек мае, хай их научае. Вот и тебя научат. Научат-поучат. Бить будут сильно, но заради твоего же блага».

Секунды снова тянутся, как приторный мармелад, застрявший в зубах, и я как в замедленной съемке вижу перепрыгивающую через огонь Катерину – она пролетает над ним как птица, высоко поджимая ноги и подбирая юбку. Красиво.

Теперь я понимал, почему местные так любят эти забавки. Так можно позволить себе чуть больше, чем принято, при этом оставаясь в рамках, принятых в громаде.

Ведь если девка стыд и срам потеряет, на ком тогда весь род держаться будет?

– … а потом поняв – шось не то. Якоби ж ты на мента нашого шпионила, то вин бы дурак дураком був. Хорошего шпиона знайшов – весь день гав ловишь, ни одной фотографии! А он не дурак, шо обидно. Гамно-людина, але не дурак, ментяра наш, – неожиданно добавляет дед Артура, как мне кажется, с долей сочувствия моей безалаберности. – Так шо таку версию пришлось отложить.

– А потом что? – не зная, радоваться или огорчаться тому, что ничего не успела снять, а значит, отвела от себя подозрения в шпионстве, спрашиваю я. Ведь вместо одних подозрений сразу же возникают другие, в чем я даже не сомневаюсь.

– А потом? Шо потом? – задумчиво, словно ненадолго потеряв мысль, пыхтит трубочкой он. – Потом подумав, шо ты просто Василю голову морочишь, приперлась за ним по дурной цикавости, и его, и народ мне тут баламутить.

– Да зачем мне это? – осознавая, что сейчас придётся оправдываться за поруганную честь Вэла, почти обижаюсь я. То есть, это не он, резво скачущий вокруг костра и машущий руками так, что Оляне раз за разом приходится его удерживать, а я виновата уже не знаю в чем. Ах, ну да, конечно. Тут же все на «жинке» держится, даже если ее «жених» куда-то сдымил с другой – все равно она виновата, значит, недостаточно почета и внимания.

– Тай сам не знаю, – продолжает мою мысль Гордей Архипович, и я понимаю, что не ошиблась. Его симпатии – действительно на стороне Вэла. – От есть таки дивчата… Нравится им хлопцам голову морочить и сердце баламутить, с пустой цикавости и шоб душу свою потешить. Та разве ж есть у таких душа, га, Поля? Шоб просто так над людьми издеваться? То шо им игра, другим може серьезно. Попробуй потом хлопцу расскажи, шо це дивчинка грала так. А у него вся жизнь наперекосяк после отаких игор.

Не пойму, почему он так переживает за Василя, тем более, что тот чувствует себя преотлично. Взявшись за руки с Оляной, они с громким гиканьем проносятся над костром – причём тащит его за собой она довольно небрежно, еще и разрывает руки в прыжке, бросая Вэла самого – а в ответ из огня вылетает сноп искр, от чего все собравшиеся начинают громко смеяться, аплодировать и возбуждённо гудеть.

– Щаслывчик твий Василь, – комментирует произошедшее Гордей Архипович, задумчиво жуя конец трубочки-люльки. – Вже не знаю, шо вин тут знайщов, але якшо огонь от так искрит, когда над ним скачешь, це одно значит – бог его благословляет. Чи на того, с ким стрибае, чи то на шось друге – сама ж бачила, Оляна руку одвела… В общем, цикавый хлопец Василь. Але ты – цикавше.

– Да не переживайте вы так. Нет во мне ничего цикавого. И коварных планов тоже нет. И приехала я к вам – Василь не соврал, из интереса, – говорю все более рассеянно, замечая, что после нескольких прыгнувших пар к костру под руку с какой-то девушкой приближается и Артур. Почему-то я очень волнуюсь – так, что даже забываю о допросе, учинённом Гордеем Архиповичем. Огонь разгорается все ярче, все выше. И некоторые из местных, собравшись прыгать, на самом деле немного хитрят, перескакивая через огнище чуть сбоку, не забыв при этом высоко подобрать одежду или молодецки присвистнуть. В противовес им, Артур вместе с молодой и гибкой девушкой дружно прыгают над самыми языками пламени – сила и молодость позволяют им сделать это почти без труда, и снова раздаются громкие и одобрительные возгласы.

– Так про тебе ж не Василь увесь день говорить. А Артур. Сильно много он про твои планы знае, прямо шо не спросишь – тут як тут, все отвечае заместо тебе. Як такое може твориться, Поля, не пояснишь?

– А? – только и могу сказать я, прекрасно слыша его вопрос и понимая намёки, но они больше не волнуют меня так, как происходящее на поляне. Прыжки через костёр продолжаются, но народ, кажется, ищет дополнительное развлечение – рядом с костром ставят ту самую громоздкую распорку, которую тащили Артур и Матвей. И пока молодежь, как называет ее Гордей Архипович, продолжает скакать через огонь – причём пару раз это сделал и Вэл, совсем один, под бурное одобрение Оляны, и Артур, берущий в пару каждый раз новую девушку – видимо, чтобы реанимироваться за отстранённость на «гулянке», он решил перепрыгать со всеми желающими, – у нас за столом повисает тягостное молчание. Я, понимаю, что это невежливо, тем не менее, не могу отвлечься от завораживающего действа – просто потому, что там Артур, и какое-то странное, глухое, ничем не объяснимое чувство опасности, заставляет меня следить за ним неотрывно. Хотя, казалось бы, какая опасность может подстерегать его в знакомых, почти родных местах, еще и в развлечениях, в которых он участвует точно не в первый раз?

Тем временем взрослые, установившие, наконец, распорку рядом с костром, делают что-то совсем странное – кладут поперёк неё длинную, похожую на шест палку и под радостные возгласы поливают чем-то, а потом… поджигают. Огонь на палице-шесте вспыхивает резко, ярко, совсем не как в костре – а агрессивно, будто голодный зверь, вырвавшийся из клетки. Все происходящее не нравится мне так сильно, что сама не замечая, как схватила Гордея Архиповича за сухую жилистую ладонь, спрашиваю, сжимая пальцы все сильнее:

– Это что ещё за херня?

– Та тьху на тебе, Поля. Яка ще херня? Ты за тим, шо говоришь, следи, – снова посмеивается он, пытаясь вытащить руку, но от волнения я вцепилась так сильно, что вскоре он прекращает эти попытки, глядя на меня ещё пристальнее. Но сейчас даже его внимание не беспокоит меня. В глубине души я ведь все понимаю. И то, что хитрые и хваткие хуторяне смочили эту палицу каким-то горючим, чтобы горела ярче и опаснее, и то, что они…

Да, теперь они будут прыгать и через неё, постепенно поднимая горящую древесину все выше и выше, испытывая на прочность самых азартных смельчаков. Мы так развлекались в детстве на пустырях, пока не опалили себе волосы и не устроили парочку пожаров, после чего нас начали гонять взрослые, называя такое развлечение варварством и пережитком старых дней. И вот то, что запрещали нам даже в не самых благополучных кварталах города, живет и процветает здесь.

– Это что у вас за забавки такие? Может, лучше вмешаетесь? Пока не поздно и никто не пострадал?

– Та тебе чего шлея под хвост попала? Чего психуешь? Нихто не пострадае, а ты прекращай тут… Бо ще накличешь…

Да конечно, не пострадает. Чем с большей уверенностью он говорит это, тем меньше я ему верю. Девчонок и вправду не подпускают к новому сооружению, равно как и взрослых степенных хуторян – в прыжках через горящий шест соревнуются молодые парни и мужчины. Едва увидев это, к ним активно рвётся и Вэл, которого порядком разозлённая Оляна пинает уже с силой, а он только хохочет, сгибаясь пополам то ли от боли, то ли от радости жизни.

– От Василь чудить сегодня, – не оставляет это без внимания Гордей Архипович. – Отчаяный хлопец. Дурный и отчаяный. Але правильно Оляна не дае ему стрибать. Городский, ще сгорить.

– А местные у вас, значит, огнеупорные? – моему возмущению нет предела, особенно после того, как Матвей, приятель Артура, первым с разбегу перепрыгивает через перекладину – ловко и быстро, почти как наши мальчишки-спортсмены на уроках физкультуры. Разница только о в том, что перекладина в школе была из металла и не полыхала огнём.

– О, а шо це Артуртко не перший? Вин раньше такого никогда не допускав, – неспешно комментирует Гордей Архипович, что выводит меня из себя ещё больше.

– Да что вы такое… несёте! – замечая, что по-прежнему сжимаю его руки, от волнения ухватившись за них как за что-то первое, найденное на столе, резко отстраняюсь. Я зла сейчас, очень зла. Все впечатления, накопленные за вечер переполняют меня – и про женскую честь, и непонятные обвинения в ведьмовстве, и вечное желание местных влезть не в свое дело, и особенно отношение Гордея Архиповича к внуку как к породистому коню, который должен брать самые сложные препятствия и всегда новым приходить на скачках, чтобы не посрамить честь хозяина.

– Вы хоть сами понимаете, что это опасно? Или вам из пустого тщеславия нравится смотреть? Чтобы нервы пощекотать? А то, что там люди жизнью рискуют, вас не волнует! Причём, это глупый, идиотский риск, лишь бы народ потешить! Хлеба и зрелищ, да?

– Ты верещать перестань, Полино! И сядь на место. Сядь, первый и последний раз кажу. И заспокойся. Нихто никого не буде палить. Якось люди тут справлялись без тебе. Й щас справимся.

Чем больше возмущения звучит в моем голосе, тем тон хозяина, напротив, становится тише и задушевнее. Вот только именно сейчас в нем начинает звучать явная угроза.

Но хоть я отчётливо слышу ее – мне больше не страшно. Потому что весь мой страх – он на поляне, Артуром. Пока шли приготовления новой «забавки», он успел прыгнуть через костёр еще с парой молоденьких девчонок, но как только Матвей открыл соревнования по прыжкам через горящую перекладину, тут же присоединился к другу.

Сев на лавку, как того и требовал Гордей Архипович, я сжимаю пальцы в замок, чтобы не схватить еще что-то или не сломать от волнения. Краем глаза я вижу, как хозяин растирает свои ладони, поглядывая на меня искоса и, кажется, издевательски:

– Чуть руку не скрутила, дурна… Це ж за кого ты так переживаешь? За Василя? Так он под Олянчиным присмотром, ничого ему не станется.

Оставляю без внимания эту шпильку, тем более, что Артур, разбежавшись, с первого раза легко перепрыгивает через перекладину – и эта легкомысленная беспечность, эта весёлая пляска на краю безопасности начинает сводить меня с ума. Зачем, ну зачем они так глупо развлекаются? Ведь есть тысяча и один способ испытать молодецкую удаль по-другому!

– Черт… Ну, почему… Зачем он это делает? Что… эй, вы что творите! – я снова вскакиваю со своей многострадальной скамейки, замечая, как горящую перекладину поднимают на уровень выше, но выразительное покашливание Гордея Архиповича, сбавляет мой пыл и снова усаживает обратно.

Не лезь со своим уставом в чужой монастырь, повторю себе я. Это ты, Полина, живешь в мире пристегнутых ремней в авто, сигнализации и камер наблюдения в подъездах. А здесь так привыкли, это их стихия, они знают, что делают – и то, что тебе кажется опасностью, для них норма, в порядке вещей.

Все будет хорошо. Ты преувеличиваешь. Просто развлекается народ. Просто развлека…

– Ой мамочки… – не выдерживаю и на секунду закрываю глаза руками, чтобы не видеть, как сначала Матвей, а за ним и Артур снова прыгают через перекладину, изгибаясь над ней как прыгуны-легкоатлеты с шестом – вот только шеста у них нет, отталкиваются они от земли ногами и пролетают едва ли не над самым огнём, который на долю секунды дотрагивается к ним, лизнув спину и плечи, и я не нахожу в себе сил больше смотреть на это.

Я не волнуюсь из-за Матвея. Он взрослый мальчик, как и остальные, прыгающие следом – кто цепляющий, а кто чуть не сбивающий горящую планку. Парни довольно потирают руки, фыркают, похлопывают друг друга по спине, стараясь унять слабую боль там, где их коснулось пламя. А вот Артур, которого здесь все считают самым ловким и самым крепким… Он не должен. Не должен этого делать. Я не могу понять, с чем связан этот необъяснимый, суеверный страх, проснувшийся во мне, но и унять его, проконтролировать тоже не получается. Пытаюсь списать панику на то, что самые трагичные, самые нелепые несчастья почему-то происходят на соревнованиях именно с лидерами. Даже на гонках сильнее всего разбиваются общие фавориты, чемпионы и победители. И сейчас… им надо остановиться, пока не поздно.