Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 82 страниц)

– А она не ругалась, что вы вот так за неё все решили? – не могу удержаться от нового вопроса я, понимая, что даже романтическая очарованность этой историей не даёт мне до конца восхищаться молодцеватыми поступками Гордея Архиповича. Тут же вспоминаются и похожие привычки Артура: «Потому что я передумал и точка!» И вроде мы все решили тогда, но кто знает… Не возникнет ли эта фамильная склонность решать все одним махом как-нибудь между нами.

– Та ругалась, конечно, – этот ответ меня удивляет. В те времена, да и сейчас нередко эдакое гусарство воспринимается как доказательство силы чувств, а вот Ларочка, оказывается, придерживалась другого мнения. – Ну, тогда не мени одному влетило. Она сердилась ще й на тех вылупков, шо друзями притворялись, а сами до неё с шампанским и букетами клинья подбивать ехали. Не любила Ларочка, когда брешут. И тому хлыщу, с яким встречалась до меня, сразу написала – люблю другого, расходимся. Так ему мало оказалось, на разборки явився. Видно, вилами у сраку ему для полного щастя не хватало. Бо драпав потом й верещав як ризаный, весь хутор над ним смеялся. Ларочке його жалко було, конечно. Але за то, шо вин ей сказав, йому б языка вырвать надо, а не токо вилами ткнуть.

– А что он… ее оскорбил, да? – стараюсь как можно аккуратнее сформулировать вопрос я.

– Ну, як… Оскорбив чи ни – не це важно. До Ларочки всяка грязюка не липла, она й внимания на неё обращала никогда. Та я б йому и простой ругни не спустив бы. Так вин же, падло, по больному – детдомовкою обозвав, ще й сказав, шо свиня свое болото всегда найде, й шо она без роду без племени, до таких же убогих селян прибилась, нормальна семья, як у нього, ей, выходить, не надо. Барчук чортив. Сынок якогось снабженца с заводу, який тырив все, шо погано лежало – а ты дывы, туда ж, носа задирать. Ну, я й психонув. Ганяв його довго, если б Лара за нього не вступилась – убив бы к бису. Й слово ей дав, раз и навсегда – никогда тебе ни одна шваль больше цим не попрекне. Я тоби такую семью зроблю, шо все завидовать будуть, а не издеваться над тобою. Бо я ж знав, Полина, це единственне було, из-за чего она переживала.

– А… – от удивления я не могу выдавить из себя какие-либо другие звуки. И в то же время, что-то знакомое, привычно связанное с Гордеем Архиповичем начинает проступать в рассказе. Вот это его «Сделаю тебе такую семью, что все обзавидуются» – то, что всегда культивировалось у Никишиных. Теперь эти слова и привычки обретают для меня новый, чуть более глубокий смысл.

– А почему он… вообще укорял ее в этом? – наконец, собираю мысли в кучу. – Этот незадачливый жених с вилами в жопе? Ваша Ларочка совсем не выглядела какой-то… побирушкой. Наоборот, казалось, что она из очень важной семьи, парторгов там, или дипломатов – такая красотка, модница, в кино и музыке разбирается, этикет знает. Да этот сытый жених сам на фоне неё – хамоватое быдло, ещё и неблагополучием попрекает!

– А мени нравится, як ты його назвала, – снова проглаживая ус, прячет довольную улыбку Гордей Архипович. Видимо, мое искренне возмущение приходится ему по нраву. – Жених з вилами у жопи. Дуже влучно! Та й про Ларочкину семью ты влучно сказала – пока росла с батьками, так и було. Й танцы, й музыкалка, й вчителька специальна додому приходила, вчила ее французскому та немецкому.

– О, вот видите! – довольная тем, что не всегда попадаю пальцем в небо, добавляю я. – Не зря я сразу подумала, что она интеллигентка у вас, Гордей Архипович, такие манеры – даже по фото видны. Ну какая детдомовка, как можно было до такого додуматься?

– Та в тому-то й дело, шо не додумався. От это все только до войны у неё было. Мати – актрисою у театре работала, батько – якийсь латиш, с ихних коммунистов, так добре у нас устроился, в партии на высокий должности був. И як только немцы на Киев напали – в сами перши дни, их швиденько порозсылали – батька у якийсь штаб, матир – медсестрой до госпиталю, ще й на фронт посылали, шоб выступали та спивали перед бийцями, поддерживали их. Так оба й загинули – батько одразу, у сорок першому, а мати годом позже. А Ларочку в эвакуацию, разом з иншими дитьми. А ей тогда сем рокив було, до школы собиралась, все представляла, як осенью в перший раз у перший класс. А заместо першого класса – в общий вагон с вошами та клопами, там разни диты ехали, дуже разни. И отак до самого Казахстана, а потим – в общак на тридцять коек, де никто с тобою нянчиться не буде. В стране инша беда, поважней буде, чим якись там девчата, шо тоби щебенку в сандали подсыпають, шоб не важничала. Та Ларочка й не жаловалась особо. Через это з нею не так жостко, як с другими поводились – тих и били, и вночи подушками душили, й гивно всяке в тарелку подсыпали. Кажу ж, дуже разни диты були, деяки – прям беспризорники со стажем, не один год по интернатам. И тикалы оттуда, их находили, повертали до учёбы, до образования. А им воно шо – лишь бы на базарах мелочь тырить та всяки аферы придумувать.

– И она это все хорошо помнила? Ничего не забылось? – пытаясь вспомнить своё восприятие мира в семь лет, уточняю я. Тогда меня, кажется, волновали только мультики по телевизору и почему противные взрослые не дают мне их смотреть, сколько хочется, а ещё – вечно орут друг на друга и портят любой праздник, когда семья собирается вместе. Вот только мое детство, полное скандалов и взаимных упрёков, внезапно кажется мне раем на земле в сравнении с жизнью детей войны.

– Та воно, Поля, така зараза… Й захочешь забуть… А оно помнится, – негромко вздыхает Гордей Архипович и по движению его рук вижу, что ему очень хочется закурить – он достаёт люльку, рассеянно вертит ее в пальцах и откладывает назад.

– Покурить бы сейчас, да?

– Оце було б не лишним, – с улыбкой кивает он. – Та я тут никогда не курю. Це святе правило в нас. Ларочка едине, шо не виносила с моих привычок, так это, когда в хате накурено. Пришлось отучиться. Та я й сам радий був, лиш бы ей було добре.

– Вот как… – стараясь скрыть смущение от такой предельной откровенности, на секунду опускаю глаза и вижу, что руками комкаю края скатерти – и тут же прекращаю. Ларочке бы такое тоже вряд ли понравилось. – А у вас тоже? О войне такие воспоминания?

– Якие – такие?

Мне кажется, или в его голосе звучит ирония?

– Ну… Такие страшные. Как у вашей Ларочки. Сами же говорили – и хотелось бы забыть, а не забывается. Так она хоть в эвакуации все пережила. А у нас же тут немцы до сорок четвёртого хозяйничали. Я знаю, я у нас в краеведческом музее была! – стараюсь подкрепить свои слова серьёзными аргументами в ответ на все более насмешливый взгляд хозяина.

– Я, Поля, може й хотив бы шо тебе рассказать. Але був тоди ще таким вылупком, шо бигав в одной сорочке по селу, навить штанов мени ще не полагалось.

– То есть? – никак не могу понять, к чему он клонит.

– А отож тоби и «то есть»! Я перед войною тильки народився, коли до нас ця шваль пришла мени не больше року было. Ховався за печкою, мамка мене там держала, шоб не влиз куда не треба. Й потом, коли вже бигав по селу, мамка всегда тут як тут, шоб не дай боже не встряв никуда. Бо в нас були случаи. Мали, дурни, опасности не понимаем. Один хлопец из старших побачив якось немчуру й давай його дразнить, Августина заспивав, ще й пидскакував так, як нимци танцюють. Так немчура не довго думав, розрядыв йому очередь з автомата прям под ноги, шоб скакав веселише. Все думали – каюк нашему малому буде, все, вбили. А ничего не вбили, навить не поранило – немчура, падло таке, стреляв ювелирно, шоб напугать, а не вбить. Але хлопец так и не очухався. Лицо йому перекосило, нервный тик так и не выличив. И заикався страшно. Ще й пид себе ходив – ничего не могли с цим зробить, вже й до врачив його найкращих возили, все без толку. Так и помер, рокив тридцять йому було. Назарием звали. Пив страшно, от и замерз зимою за сарями. Ми його як могли, старались до жизни нормальной приучить – ну не його вина, шо судьба з ним так жестоко обошлась – ни дивчины, ни диточок, хто ж захоче со сцыкуном та паралитком звязуваться? И Назарий це добре розумив и за життя, откровенно кажучи, не держався. По-чёрному пив, прям по-чёрному. И все, як выпье, своего Августина танцюе и смееться як блаженый. Оце, Поля, и есть таки воспоминания, шо й хочеться забути, та не получаеться. А я малый був, дурный, ничого з войны не помню, от вже Победу як праздновали – то помню. То я везунчик, га? – неожиданно подмигивает он мне, чтобы развеселить, замечая, под каким впечатлением я нахожусь от истории про Августина. Такие случаи из жизни, рассказанные погодя, как что-то обычное, всегда приводили на меня впечатления сильнее, чем эпические сцены подвигов или зверств из фильмов про войну. Потому что за каждым из них чувствовалась настоящая человеческая судьба – искорёженная одним поступком, или роковой случайностью, как у этого местного хлопца – Назара.

– И в Ларочки, слава богу, обийшлось без прям таких вже ужасив. Але сама розумиешь, з сытого дома, де в тебе праздники, наряды, навчання з нянечкою – та в эвакуацию, а потом в детдом для сирит – дуже больно по ней вдарило. До последнего Лара ненавидила усе форменне, казенщину всяку – один раз в санатори, де ми отдыхали, нашивку з номером на наволочке побачила, навыворит случайно одягли – так аж затрясло ее. Гордей, каже, поехали домой лучше. Наш дом – найлучшее место на земле. И я понимав це все и не був против – взяли и повернулись додому, хоч ще пять дней целых по путевке было. На нас як на умалишенных, як на того Назария, дивились. А для мене главне було, шоб она була счастливою. А то, шо счастливою Лара була разом со мною – це я й до сих пор считаю, шо не заслужив такого.

– А после эвакуации что с ней было? – я совсем не замечаю, как увлекаюсь этой историей так, что забываю о том, что хотела спросить, зачем он меня здесь держит.

– Шо, цикаво? – довольно щурится Гордей Архипович и подаёт мне новую фотографию – как он только угадал, что фото для меня больше, чем книга, больше, чем рассказ человека о себе. Человек может соврать, а вот хорошо сделанный снимок – никогда.

Ларочка на этом фото гораздо моложе, волосы собраны в две косы и подвёрнуты в гульки узкими лентами, стоит в среди ровесниц, девушек лет шестнадцати-восемнадцати. Все они одеты в очень похожие скромные пальто, в руках – одинаковые портфели, и только у Ларочки на шее шарфик, а на голове – берет, задорно сдвинутый на бок. Вокруг – новостройки той самой тоскливой архитектурой поры, когда во всех городах бывшего Союза было принято возводить многоэтажные коробки, объясняя их примитивность доступностью и удобством. На фото многие из этих домов-коробочек только строятся, вокруг валяются куски кирпича, аллейка, на которой стоят девушки – едва намечена, позади них – высокие горы щебня и песка. Социалистический рай в самом своём зарождении, будущее место, где все семьи получат собственное жильё и прилагающееся к нему непременное счастье. А ещё через пятьдесят лет все это превратится в район трущоб, населённый самыми пестрыми маргиналами, подобный тому, в котором находится квартира Артура.

– А ось шо було. Це не сразу, конечно, после эвакуации, вже опосля. Тут она в вечернюю школу ходить, а вдень – в столовой на стройки работае с подружками. Ось они все – от это Надька, Катерина, Зойка, Уляна. Ты гля, всех помню, от чортивня! Ларочка багато про то время рассказывала, так весело, лёгко, як наче й не тяжело им совсем было. Наче не тягали кастрюляки здоровенные, й не понадривали соби все, шо можно. Це вдобавок до тяжелых условий у дитдоми, куда ее после войны отправили. Холодина, казала, в комнатах страшна була, хворилы постоянно. Ще й водою ледяною з самого начала купались, ноги отморожували в спальнях – от и позастужувались сильно. Оно ей потом аукнулося, сильно аукнулося, Поля. Та она никогда не жаловалась. Ни слова плохого про той час не чув, за все наше життя.

– Так она не сразу в институт поступила? Вы же говорили, что она учительницей была, а это высшее образование должно быть.

– Та конечно, не сразу! – недовольно хмыкнув, Гордей Архипович отбирает у меня фото, но не спешит давать новое, задумчиво глядя в одну точку и обращаясь больше к себе: – Никому она в тому институте нужна не була, нихто ее там не ждав. Але Лара страх як хотела в Киев повернуться, от прям рогом уперлась, буду там и жить – и все. Потому шо то ее город був, з дитинства. Але провернулась аж в двадцать рокив. Перед цим чотири роки готувалась, вчилась, за роботу любу, лишь бы вивчиться ще, хваталась. Тому що освищу им в детдоми таку дали… жиденьку. Ларочка, яка с малолетства с домашними вчителями занималась, та перед шоколю читала-писала, ще й нимецькою та французькою трохи говорила – с самого начала все це понимала. Але шо могла зробить? Тильки чекать на паспрот, шоб встроиться на работу, а там – й курсы для квалификации, й вечерня школа, й вольным слухачем можно було в институт ходить на деяки лекции. От вона й не унывала, крутилась як та пчилка – й в двадцать рокив поступила таки, у свий любимый Киев, на вчительку кройки та шиття. А потом уже перепрофилювалась у домовтодство. На пять рокив у Киеве, каже, наче в дитинство повернулась – у театры ходила, по концертам, по библиотекам. Й одного хотила – залишиться там назавжди. Вже й деяки школы Ларочку звали, та й она для себе подобрала найкращу. У неё багато знакомых и друзей було, и не лише таких, як ота петушня з букетами. Були й таки, хто по-чесному помогав – народ сам тянувся до Лары. Она ж и розумница, и красива така, шо аж сердце заходится, и не откаже никогда никому, й… Кращей вчительки детям и придумать нельзя… Але не сбулись те планы. Бо пришлось таки практику по распределению отпрацювать – а вже отсюда она никуда не поехала.

– Думаете, она не жалела об этом? – осторожно интересуюсь я, потому что слишком уж знакомые нотки вечной истории «Зачем тебе этот большой город?» слышатся в рассказе Гордея Архиповича. Забавно, что желание вырваться и уехать в столицу у Артура – ещё и семейный сценарий. Кто знает, может эта тяга к жизни, максимально не похожей на провинциальную, досталась ему от… Ларочки (никак язык не поворачивается назвать ее бабушкой) Хотя, конечно же, социальный выбор, это, в отличие от внешности не передаётся по генам, но… Кто знает, кто знает. А вдруг неспроста такие совпадения?

– Та жалела, конечно, как же ж без этого, – неожиданно соглашается со мной Гордей Архипович. – Говорила, увесь перший год снилось ей, шо она встае, будильник трезвонить, а она бижить– опаздуе на трамвай, шоб до школы, де она хотела працювать, успеть. Й вечно то цей клятый трамвай не приходить, то влизти в него не може, то ламаеться вин – не вспивала, и все тут. А то, каже, один раз таке случилось – як наче той же сон… Проснулась, собралась, будильник трезвонить, она выскакуе за порог – и хутор наш бачить. Й дорога за нашим першим домом, де з нею жили – в ось такой самой комнате, Полина. Я, як оцей батькивский дом повернув, першим делом Ларочкину комнату зробив. Шоб була точно така, як та, де она жила… Так от и сказала она тогда, як впреше не Киев ей приснився, а наши места – от я, Гордей, и стала местною. Никуда отсюда я не уеду больше. Й бильш стара жизнь ей не снилась, никогда.

– И что, сдержала слово? Никуда не уехала? – осторожно спрашиваю я, чтобы, наконец, проверить свою догадку о том, что Ларочка могла не выдержать сельской жизни и сбежать.

– Сдержала. А як же. Назавжди и осталась. Й щас лежить на нашому местному кладбище, под грушами. Сам те груши садив, Полинка. Бо Ларочка…

– Очень груши любила. И в подарок принимала только фрукты и цветы, – зажав рот рукой от неожиданности, этими словами я пытаюсь сгладить потрясение, которое произвели на меня слова Гордея Архиповича. То, как буднично и резко он оборвал эту сказку своей сильной любви, своего счастливого брака.

– Твоя правда. Точно так и було. Ще й слива там рядом есть. Й коли прихожу до неё – а там и мое место рядом заготовлено, я там теж лежать буду, – так завжди ей кошик с фруктами оставляю на могилке. Шоб все як раньше. Все, як она любила.

– А… что случилось? – наконец, решаюсь на главный вопрос я. – Что с ней произошло?

– Родами померла, – как-то сухо и слишком спокойно отвечает Гордей Архипович, и из его голоса исчезают едва уловимые лиричные нотки, которые звучали, когда он рассказывала о том, как носит подарки на могилу жены. – Дуже тяжка ситуация була, й наши врачи, сельски предупреждали, й городски, як в область на консультацию ее возив. Але она знов уперлася рогом – Гордей, как хочешь, а не отговаривай меня! Хочу родить тебе ребёнка, ты ж создан быть отцом! А я, Поля, може й стыдно зараз сказать, не соглашався с нею. Не хотив я нияких детей, с нею одною быть хотив. И хто знае, де больше щастя моего було б – с нею, але без всего мого выводка. Чи все ж таки з усим нашим родом, з нашею семьей, якой у Ларочки не стало и яку я ей пообещав. А, значит, она не зря прожила – хай недовго та не зря. И уже никому з наших дитей та онукив, ще й правнукив никто не скаже – ах ты ж сирота безродна! Детдомовка! А якщо кто и задумае якусь гадость – так мы один за одного горою станем. Тому що семья, Поля, це святе. На таке посягать нельзя, ни словом, ни делом. Сильно багато за цим стоить, деяки життя за це положили, шоб просто так играться людьми, понимаешь?

– П-понимаю, – говорю я, неожиданно не чувствуя страха, только досаду. В том, что Гордей Архипович знает все обо мне с Артуром я уже не сомневаюсь – не зря он так широко открыл мне своё сердце, не зря пошёл с таких козырей, обезоружил такой откровенностью. Сейчас он будет просить меня отстать, оставить в покое его внука, а я – не имею уже сил ни спорить, ни доказывать свою правоту. И единственное, что меня интересует сейчас – это почему не удалось спасти жизнь Ларочки, ведь Гордей Архипович был готов для неё на все – неужели допустил, чтобы она подвергала себя опасности?

– А как так вышло? Ваша сельская медицина не справилась? – я не спешу каяться и возвращаю разговор в его прошлое. Гордей Архипович тут же понимает это и решает меня, видимо, дожать.

– Там все не так просто було, Поля. Мы вже й договорились, шоб Лара в областному роддоме рожала, тим паче, й показания в неё серьезные были. Та он взяв и на мойку закрывся як на зло. А в Лары ще й роды раньше начались, Тамара була крупною, в наш род пошла. От Ларе дуже тяжело носить було, и… не дотерпила до срока. Пришлось рожать у нас – так она два дня мучилась, там кесарево потрибно було, наши идиоты не зразу це поняли, лише коли я пригрозив, шо пересажаю их всех, коновалив, допомогли малой родиться. А потом… Вже понятно було, шо Ларочка дуже слаба – крови потеряла багато, ще й сердце сдавать начало… Я ледве з нею попрощатись успив, та… Це вже инша розмова, мы щас не про те, – несмотря на то, что Гордей Архипович сам пошёл в разговоре до конца, кажется, кое где силы он всё-таки не рассчитал.

– Так шо отак…. Хоч с третьего разу, писля двох выкидишей, але все ж таки она народила – хоч я и не просив про таке, ты не думай! Никогда не просив! – уловив мой взгляд, в котором читается один вопрос: «Зачем?! Ну не получалось, так жили бы без детей, вы же были так счастливы!» – Тому так и бережу нашу симью, Поля. Дуже великою жертвою она мени досталась. Сказалися Ларе и условия в детдоми, й тяжести, шо таскала по кухни. Ще й возраст все усложняв, врачихи казали – ой, поздно вже для першой дитини, вы, жиночка, старородящая! Я им думав рот за таке порву, а она мене успокаивала – спокойно, Гордей, спокойно. Мне же не двадцать два, как тебе. Свята душа була, немае таких больше…

– А… – поражённая очередной догадкой, снова едва могу собраться с мыслями я. – А сколько ей было на то время?

– Та сколько… – недовольно бурчит хозяин поместья. – Давай разом посчитаемо. Сюда она приехала у двадцять пять – одразу после института. Мени тогда девятнадцать як раз стукнуло, – и пока мои глаза продолжают лезть на лоб, продолжает. – Мы с нею дуже швыдко закрутили, а шо? Якшо влюбились одне в одного, нашо чекать? Через пив-года вже й поженились. Ей стукнуло двадцать шисть, мени – двадцять. Ота фотография, шо ты без мене разглядувала – як раз в год нашего одруження зроблена. Потим два-три роки у нее все от эти неудачи были. И в двадцять девять она Тамарой забеременила. Так врачихи хиба шо не кричали на неё – таз узкий, старородящая, куда лезешь! Вспокоились вже когда я почав с Ларою до больницы ходить. Мени страх як надоело, шо она оттуда наче с хреста знята приходить.

– Какое же свинство, – только и могу сказать я, понимая, что сейчас ситуация если и поменялась, то не намного, порицания стали тише, но никуда не делись. Но ещё один факт из этой истории не даёт мне покоя – как я только не обратила внимания раньше? Ведь Гордей Архипович четко сказал – Лара в год начала войны собиралась в школу, а он только по селу в одной рубашке гонял. – Так Ларочка тоже была старше вас? Как удивительно. А говорят, что такого раньше не было и вообще… чуть ли не за неприличие считалось.

– Ну, не знаю, неприличие чи не, але в нас ей й слова никто не сказав. Бо знали – чуть шо, в мене й вила наготове, й топор гострый, я с ним, если шо, дуже добре обращаться умею, – я почему-то воровато оглядываюсь вокруг в поисках топора как последнего аргумента в нашем разговоре, но, к счастью не нахожу. В то время как Гордей Архипович снова выворачивает разговор в то русло, которое заставляет мой лоб покрыться испариной.

– А насчёт того шо «тоже» старша – шо, Поля, знакома картина, так? Чи думала, не здогадаюсь, не розкушу уси ваши выбрыкы?

Он долго молчит, все так же задумчиво подкручивая ус, пока я бегая взглядом по стенам, цепляюсь за каждую мелочь, лишь бы не отвечать ему. Приходится хозяину меня поторопить.

– Отвичай! – от его резкого окрика я подскакиваю на стуле и понимаю, что тянуть резину не имеет смысла.

– А когда вы…э-э… поняли? – надеюсь, что мой голос при этом не звучит как у овцы на заклании.

– Ага. Ще пограть у вопросы хочешь… – тянет Гордей Архипович. – Ну добре. Одразу почти, Поля. Та не по тоби, по Артуру. Вин же такий дурак як я – якшо влюбився, все на лоби написано. Ще й не дай боже однолюб…

– Тоже, как вы…

– Вирно мыслишь. Вирно. От того я на тебе зуб и затаив – ты вся такая-растакая ходила, хлопця мого игнорировала, а он хиба шо не на искры рядом с тобою рассыпався. От же стерво, думаю, бачить же, шо твориться, а на нервах ему играе, специально нравиться його изводить. Есть таки люди, Полина, страх як не люблю их, своими руками повбивав бы…

– Да прекратите вы смертоубийствами грозиться, через слово все, убью да убью! – нервно отмахиваюсь от кровожадных намеков я.

– Шо, страшно? Та не бойсь, ничего тоби не буде. Я ж сам побачив, шо ты к нему теж неровно дышишь. А от якшо игралась бы с его почуттями, то хто зна…

– Ой, да перестаньте вы, – снова пытаюсь урезонить его я, пока Гордей Архипович, явно польщенный моими беспричинными страхами, довольно смеётся.

– Хочешь знать, когда ты себе сдала? – заговорщически наклоняясь ко мне, интересуется он, а я все жду, когда глава рода скажет своё: «Видстань от моего внука, старородящая!» А он почему-то не говорит и не говорит. Вместо этого выдаёт: – А когда хлопцы мои через огонь стрибали, а ты чихвостила мене на чем свит стоить, чуть руку не скрутила й требувала остановить оце безобразие. Прям така фурия-мегера враз зробилася! От я тогда й подумав – ого, дивонька. От воно як. Ты ж за мого Артура горою, якшо надо – и в огонь полезешь. И це добре, Поля. Дуже добре. В мене прям от сердця отлегло.

– И что теперь? – все более унылым голосом спрашиваю я, параллельно понимая, как сдала себя наиглупейшим образом и что теперь отрицать очевидное не имеет смысла. – Прогоните меня, пока Артур уехал? Вы за этим его в эту вашу Телиговку отпустили, а не за тем, чтобы он Вэла отвёз? Вы нас тоже, Гордей Архипович вокруг пальца обвели. Хитро, хитро, ничего не скажешь.

– Та чего ж обвив? – настроение хозяина, как только он вернулся к делам сегодняшнего дня, становится все более ироничным и залихватским. – Ничого не обвив, наоборот, дуже радый за Василя, яким ты як женихом прикрывалась. Не, ну серьезно, Поля! Василь як прикрыття… Вы шо думали, я совсем дурень, чи шо? Хто з вас хоть отаке придумав, скажи мени. Кажи давай!

– А… Артур. Но я его поддержала.

– Мододец, шо поддержала. От и дальше поддержуй. Тоди между вами всегда буде мир и согласие. Але идея дурна була, честно тоби скажу. У малого шось совсем мозги набекрень поехали. Ты следи за ним, Поля, шоб глупостей больших не наробив.

– В смысле – следи? – в очередной раз мне кажется, что я ослышалась. – Вы что… не против? Не против нас с ним?

Произнесённые вслух, эти слова звучат ещё более дико. Однако я их сказала – и не на пустом месте же. Просто повторила за Гордеем Архиповичем его главную мысль.

Которую он тут же подтверждает:

– Против? А чого б я був против?

– Ну… я старше, и намного…

– Напугала кота сметаною, – снова смеётся, оглаживая усы Гордей Архипович. – Це в нас, можно сказать, симейное, по мужской линии.

– Но я не на шесть лет, как ваша Ларочка. А вдвое больше… На двенадцать, – на этом месте я почему-то начинаю прятать взгляд от смущения, с таким озорством в глазах смотрит на меня Гордей Архипович, и мне все кажется, что он просто не знает, не понимает ситуацию до конца.

– Знаешь, Поля… Як доживёшь до мого, то одразу й поймёшь, шо шисть, шо дванадцять, та хоть двадцять – це така шелуха та пыль… Головне, шо вы хочете разом буть, и жизнь у вас один в одного не отнимае. Це уже велике щастя. Дуже велике, й ценить його треба, пока есть. А ты мене якоюсь математикою тут решила попугать.

Чувствуя как в который раз за этот неожиданный разговор моя челюсть готова отвалиться прямо на вышитую льняную скатерть, я смотрю на Гордея Архиповича, которого считала образцом старорежимных ценностей, и не верю своим ушам. Какая-то странная, совсем не сочетавшаяся с его привычками широта взглядов.

– Шо, не думала, шо я на таке способен? – безошибочно читаешь мои мысли он. – Думала, схвачу тебе и спалю десь за сараем?

– Именно так и думала, – все ещё непослушными губами произношу я, чувствуя, что мне очень хочется пить. – А у вас водички не найдётся?

– Тю, мала, та ты шо, справди злякалась? – внимательнее приглядываясь ко мне, Гордей Архипович поднимается на ноги и, подходя к старинному шкафчику, достаёт из него стакан и наливает воды из графина, стоящего, конечно же, под искусно вывязанной салфеткой. – На пей. Пей, не бойся. Я тут кожного дня воду миняю й сам слижу, шоб порядок був. Ларочка дуже не любила, когда пылюка вокруг чи бардак якийсь. Пей, пей, кажу, там отравы немае.

И как только я, хоть немного расслабившись, позволяю себе подумать, хотя бы допустить намёк на то, что наша история разрешится без лишних драм и проблем, что мы на самом деле накрутили себя мыслями о том, что никто в семье Артура не примет нас как пару, как Гордей Архипович добавляет:

– Так шо одобрение свое я вам даю, можно сказать официально. Якшо в тебе намерения чисти й без подлянки – а подлянку я дуже не люблю, Поля… Але ты ж не така, не? Так от, якшо ты до Артура с открытою душою, як и он до тебя – то будьте разом й прекращайте оце по кущам ховаться! Серед девок моих, конечно шороху буде, ой, буде! Ну то ничого, я с ними поговорю, никто до вас мешаться не станет. Даже Тамара. Знаю я ее, неуёмна натура. То хай буде вам щастя, Полина. Мени главне, шоб онука не потерять, по соби знаю, на шо готовий заради той, кого любишь.

Неужели это все? Неужели это конец-развязка нашей с ним истории – такой неожиданно счастливый, когда сам глава рода встал на нашу строну? Я слишком хорошо знаю порядки в их семье, чтобы быть уверенной, что одно его слово способно переломить все несогласие и неприятие каждого человека из их буйного клана.

И тут звучит фраза, которая в щепки разность мою еле-еле затеплившуюся надежду:

– Так шо нема про що волноваться, Полина. Залышайтесь тут, живить соби щасливо, стройте семью, рожайте диток, всем на радость. В тебе ж нема своего дома у городи, я правильно поняв? Артур казав, шо ты снимаешь житло. То це не проблема, не дергайся. Де жить я вам организую. Сами будете хазяйничать, никто до вас не полезет. Не переживай, я все розумию, ты самостоятельна жинка, та й Артурко в мене такий, шо только попробуй ним покомандуй.

Он никак не может понять, что совсем не из-за этого я верчусь на стуле, как будто меня ужалили.

– Вы хотите, чтобы мы остались здесь? Даже не у нас в городе, а здесь?

– Ну, конешно, здесь! – насмешливо, как малолетнему ребёнку продолжает втолковывать Гордей Архипович. – В городе, где Тамара живе, ну шо вам делать? Там грязно, гидко й люды якись не таки. До сих пор жалию, шо дочку пришлось туда отправить – але выхода не було, там с нею друга история була. Але вы – вам тут ховаться нема вид кого. Оставайтесь! Тем паче, Полина, в Артура тут обязанности есть. Усадьба вся, люди вси, яки тут працюють. Я ему завжди казав – когда-нибудь, сынку, оце все стане твоим. И Артурко знав, шо рано чи поздно прийдеться вид мене перенять таку ношу. Оставайтесь, Поля! Ну шо вам мишае шось, чи що?

– Мне? Э-э… Моя работа, например… – успеваю ляпнуть я прежде, чем понимаю, что ни в коем случае не должна выболтать главный секрет, даже главнее того, что мы с Артуром теперь вместе. Пока я здесь, один на один с хозяином дома, нужно держать за семью замками намерение его внука попасть в тот город, от которого его так активно отговаривали мать, сестры, да и сам Гордей Архипович тоже бы не одобрил.

Его следующие слова только подтверждают это:

– А ты шо, думаешь, у нас роботы не буде? У нас тут столько роботы, Поля, лишь бы рук хватало. А не хватае. Крепко не хватае. Особливо таких як у вас, молодых та резвых.

В какой-то мере мне льстит, что в глазах Гордея Архиповича я – молодая и резвая, как Артур, и он причисляет нас к одной категории, в отличие от остальных селян, которые, узнав, с кем связался хозяйский внук, тут же обзовут меня престарелой ведьмой. Но это не мешает мне видеть, что хозяин поместья совсем не понимает, о какой именно работе я веду речь. Неужели он думает, что я смогу перестроиться и пойти помощницей на конюшни или к Глафире куховарить? Делать то, что у меня никогда не получалось и что я откровенно не люблю?

– Я немного не о том, Гордей Архипович…

– Давай просто – Гордей. Мы ж не чужие люди вже, га, Полинко?

Прекрасно. Вот меня ещё раз приняли в семью, только в отличие от того, как это было в детстве, повторное сближение меня совсем не радует.