Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 82 страниц)

«А те, кто проходил путь до конца, становятся козаками-харакерниками – могут превращаться в птиц и зверей, слышать и видеть все, что видят они, наводить магию и проклятия – их боятся больше всего» – вспоминаю вдруг слова то ли Вэла, то ли услышанное вечером за столом, и я вздрагиваю, отгоняя это наваждение.

Ну какие ещё характерники, ей-богу! Поверить в то, что Гордей Архипович, превратившись в птицу, летает над поместьем, выслеживая-узнавая тайные помыслы его обитателей, ничем на лучше веры в то, что Тамара, его дочь, может навести порчу и сломать мне жизнь. Эти места так и кишат суевериями, ещё немного здесь побуду – сама начну верить в эти бабушкины сказки.

Поэтому, когда Вэл с дорожной сумкой на плече, показывается у машины, я ему почти завидую. Да, он едет первый, в не самых лучших условиях, но уже завтра он будет в нашем с ним городе-миллионнике, давно ставшем родным. Там совсем другая жизнь, другие люди, все спешат и торопятся, и никому ни до кого нет дела – как же мне сейчас не хватает этой суеты и отстранённости!

И даже сейчас, когда мы дружно провожаем – нет, не Артура, которого здесь обожают, а Вэла, который, по сути, чужой для них, просто чудаковатый горожанин Василь – посмотреть на это сходится вся молодёжь, гулявшая вчера вечером, и народ постарше, и даже мой полюбовник Петро, отошедший от утреннего похмелья. Икая, он ухитряется пожелать Вэлу «доброго здоровья й шоб не пронесло в дороге».

– Хорошо. Как скажете. Спасибо! – Вэл по-настоящему растроган такими пышными проводами, в отличие от меня, еле сдерживающей раздражение из-за того, что не могу сейчас с Артуром даже парой слов перекинуться. – Прощайте, друзья! Вы славный народец, спасибо за сивуху!

Подкрепляя свои слова картинным жестом уезжающего барина, Вэл подходит ко мне.

– Ну, что… Типа встретимся уже у нас? И сразу на тусэ! Будем обмывать мой новый статус, закажем перцовку и сало! Прикинь, как все охуеют! – радостно вещает он мне в лицо, а я обнимаю его в ответ.

– Вэл, сало слишком калорийное и в нем холестерин. Ты прямо экстремальщик какой-то, – часто-часто моргая, стараюсь унять чувство, как будто с его отъездом я немножечко… осиротею. Ведь, как ни крути, а события последних дней я вряд ли бы достойно пережила без Вэла. Даже с Артуром – и то, кто знает… Может и не помирилась бы, если бы друг феерично не напился и не попал со мной к Никишиным.

От этой мысли по спине проходит противный холодок и, не разжимая рук у Вэла за плечами, я поворачиваюсь лицом к Артуру и беззвучно шепчу ему: «Возвращайся быстрее».

Артур в ответ на это только коротко кивает.

– Пожалуйста, – уже вслух говорю я, не беспокоясь о том, кто это услышит и как поймёт. – Только быстрее назад. Пожалуйста!

В этот раз не обходится без вмешательства Оляны – в какой-то момент Артур делает шаг к нам с Вэлом, и она останавливает его от этого.

– Ну, бывайте! – Вэл снова лучезарно сияет, отходя от меня к машине и с душевной нежностью оглядывая всех нас. – Гордей Архипович, можете быть спокойны! Я не сдамся и не посрамлю честь козацкую! Бывайте, миряне!

И если бы не Артур, все-таки не выдерживающий и вталкиваюий его в салон, на заднее сиденье, куда быстро садится Оляна, кто знает, сколько бы ещё нам пришлось слушать его прощальные речи

– Миряне… – не могу сдержаться и в голос смеюсь я, пока авто, сдав назад, разворачивается в направлении больших ворот, а Вэл, выглядывая в заднее окно, продолжает махать нам, словно триумфатор почитающей его толпе. – Пока, Вэл! – шепчу я, удивляясь, почему мой голос все ещё дрожит. – Увидимся! Очень скоро увидимся…

Ведь увидимся же, правда? Этот вопрос я задаю себе, глядя, как машина, взяв курс на главную дорогу, плавно отъезжает, поднимая за собой клубы пыли – в сухом июльском воздухе танцуют мириады песчинок, не прибитых к земле и каплей влаги. Громко чихая, я пользуюсь моментом и вытираю глаза, стараясь не обращать внимания на какое-то неприкаянное одиночество, которое охватывает меня, когда автомобиль отъезжает на такое расстояние, что махать рукой уже не имеет смысла.

И как только я решаю сходить с Мариной на конюшню, посмотреть за Русланом, пусть хотя бы на полчаса – для сборов у меня есть время, а оставаться одной пока что совсем не хочется – как крепкая сухая ладонь Гордея Архиповича ложится мне на плечо, и его голос звучит над ухом:

– От и добре, шо ты осталась, Поля. Ты мени як раз и надо. Ходим за мной. Поговорить хочу.

– Что, опять? – вспоминая вчерашний допрос, с нескрываемой иронией уточняю я.

– Не опять, а знову, – отбивается он популярной присказкой и, не убирая руку, с нажимом повторяет. – Ходим, Поля. Времени в нас не так и багато, а сказать есть шо.

– Но я… С Мариной, вообще-то, хотела… – на смену моей ироничности приходит страх. Как никогда четко я понимаю, что никого из «моих» людей здесь не осталось – внимание Гордея Архиповича больше не отвлечёт на себя ни Вэл, ни Артур, ни даже Оляна.

А уж не потому ли их так легко отпустил хозяин поместья – может, хотел, чтобы они не мешали каким-то нашим разборкам?

Не будь дурой Полина, и параноиком тоже не будь! Никто тебя не собирается привязывать к сосне косами – Артур только сегодня утром говорил, что его дед совсем не самодур и вообще… Гораздо добрее, чем кажется. Только я снова начинаю в этом сомневаться, когда Марина заметившая, что я совсем не горю желанием общаться с хозяином поместья, тоже просит отпустить меня с ней на конюшни, а Гордей Архипович цыкает на неё самым бесцеремонным образом.

– А ну цыц! Ты мени указувать будешь, шо робить? Вы шо, девки, подурели? Чи страх совсем потеряли? А ну, одна бегом до роботы, друга – за мной, шагом марш! И шоб я слова лишнего не чув от вас!

Бросив на меня виноватый взгляд, Марина как бы пытается сказать – ну, прости, сделала все, что могла. Она и вправду не может ничего возразить – во-первых, спорить с хозяином здесь не принято, а во-вторых, не может подвести сестру, которая оставила непредсказуемого Руслана под ее ответственность. Поэтому только развожу руками в ответ – я все понимаю, постараюсь выкрутиться сама.

– Ходим, ходим до дому. Чужих ушей нам не надо, – оглядывая двор и убеждаясь, что все вернулось на круги своя, а местные обитатели – к работе, добавляет Гордей Архипович, и мне остаётся только послушно кивнуть.

– Не туда, – заметив, как я автоматически сворачиваю влево, в то крыло, где меня поселили, говорит хозяин, когда мы входим внутрь. – За мной иди. И мовчки. Давай пока без лишних балачок. Сюда, – направляясь в противоположную сторону, он проводит меня мимо гостевых комнат, мимо ещё одной небольшой кухоньки, мимо кладовок и котельной, где на стенах висят бойлеры и ещё какие-то диковинные штуки, и ныряет в очередной поворот.

Здесь темно, снова пахнет яблокам и сушёными фруктами – неудивительно, вот они развешаны повсюду крупными связками, и я, не удержавшись, срываю себе одну сушку.

– От и пришли, – перебирая связку ключей, незаметно оказавшейся в его руке, подводит он итог нашего путешествия вглубь таинственного дома. А я, пожёвывая то, что когда-то было сливой, стараюсь отогнать от себя ассоциации с тайной комнатой Синей Бороды, на пороге которой я оказалась. Надеюсь, у Гордея Архиповича там не хранятся скелеты предыдущих гостей, которые вели себя неподобающе и чем-то ему не угодили.

– Заходь, – его рука толкает меня за порог и, обернувшись, я с опаской смотрю через плечо. Подозрения, что он закроет меня здесь навсегда становятся вдруг почти паническими. – Заходь, не бойся. И жди меня. Я сейчас.

Если бы после этих слов раздался скрежет запираемого замка, я бы заорала от ужаса – но словам хозяина вторит только скрип закрываемой двери. А, значит, это ещё не конец.

Комната, в которой я оказалась, кажется зеркальным близнецом той, где жил Артур и где остановилась я – большая, но не светлая, а погружённая в полумрак, с высокими двустворчатыми окнами, плотно занавешенными шторами, не пропускающими дневной свет. Не решаясь отодвинуть их – кто я такая, чтобы наводить здесь свои порядки, – включаю небольшой старый светильник, стоящий посредине круглого стола, крытого льняной скатертью с тяжелыми кистями.

Несмелый огонёк бросает тёплые отблески по стенам – ничего нового, обычное жилище, каких сотни в деревнях и сёлах. Пусть я видела их не так уж много, но за время поездок по умирающим городам и заброшенным посёлкам, где мы работали и делали снимки, многие из которых потом называли чернухой, я успела выучить эти атрибуты когда-то цветущей жизни: матерчатые ковры с оленятами в лесу или лебедями на пруду, постель, покрытая вязаными покрывалами и обязательно гора подушек под накидкой, от большой к маленькой. Ещё, конечно же, репродукции картин на стенах – незамысловатые пейзажи или какие-то счастливые, обязательно работающие в поле люди. В некоторых домах вместо таких картин висели иконы, в толстых деревянных рамках под пыльным стеклом. Из них грустно и трагически смотрели грустные и трагические святые, некоторые – почему-то в окружении пластмассовых роз. Ещё рядом обязательно должны висеть фотографии родственников и пришпиленные к коврам поздравительные открытки из самых дальних уголков бывшего Союза – как последний отпечаток и тень ушедшей навсегда жизни, в которой чувствуется легкая грусть и дух умершей эпохи. Неудивительно, что и чувства в таких местах всегда охватывают тяжёлые, гнетущие – но не сейчас.

Удивительно, что в комнате, где оставил меня Гордей Архипович, несмотря на сильный отпечаток прошлого не чувствуется ни подавленности, ни грусти. Атмосфера здесь скорее музейная, без следов запущения, хоть и понимаешь, что посторонним сюда вход запрещён.

Это место не для жизни, а для воспоминаний.

Поэтому мне… интересно. В ожидании хозяина дома я прохожусь вдоль старинного большого дивана, по углам обложенного вышитыми подушками – поднимаю одну и улыбаюсь. Несмотря на то, что ожидаю увидеть классику жанра – розы, вышитые крестиком, картинка меня удивляет. Это средневековый замок в окружении поющих ласточек. Вышивка сделала так искусно, что даже я, человек далекий от рукоделия не могу не залюбоваться. Положив подушку на место, прохожу мимо трельяжа – поверхность перед зеркалом покрыта вязаной салфеткой, на которой рядом со статуэткой балерины и стеклянных рыб с открытыми ртами, стоят какие-то флаконы. Неужели духи? Еще и выглядят как винтажные раритеты. Видимо, какие-то копии или фигурки, поставленные для красоты, как и несколько старинных резных шкатулочек.

Продолжая изучать комнату, дотрагиваюсь рукой к железной спинке кровати – конечно же, ее украшает набалдашник, но краска на нем не облупленная, за мебелью здесь тщательно ухаживают. Интересно, много ли людей имеют допуск сюда? И кто поддерживает комнату в чистоте? Уж не сам ли Гордей Архипович?

С этой мыслью приближаюсь к большому фотопортрету в рамке, висящему над старой этажеркой – черно-белая фотография в традиционном, немного странноватом для современного человека стиле. На фоне искусственной пальмы, кресла-качалки и деревянной игрушечной лошадки – мужчина и женщина, молодые, одетые по моде то ли пятидесятых, то ли ранних шестидесятых – в наших краях эти десятилетия почти не различаются и сливаются для меня в одно сплошное пятно. Одинаковые цветастые платья с тонкими поясками, белые носочки, темные сандалии или туфли на ремешке, рукава-фонарики, косы веночком вокруг головы у девушек и широкие брюки, рубашки с отложенными воротничками и подрезанными рукавами у парней, иногда ещё хулиганские кепи или картузы.

Здесь же все немного по-другому – особенно привлекает внимание женщина. Несмотря на платье в цветок, носочки и трикотажную кофту, которую она держит, перекинув через локоть, у неё на голове… завивка и игривая шляпка. Наклоняясь ближе, вижу, что волосы специально уложены под шляпку крупными локонами и не могу сдержаться, чтобы не присвистнуть.

Что ещё за фифа? Точно не местная. И настоящая модница – у нас таких не жаловали. Продолжая присматриваться, отмечаю многие детали, которые в те времена могли показаться скандальными: подведённые глаза, накрашенные губы – черно– белый снимок скрывает цвет помады, но даже спустя столько лет она выглядит густой и темной. А значит… о какой скандал – это могла быть самая настоящая красная помада, которой красились только актриски, певички и другие заезжие вертихвостки. На запястье – настоящие механические часики, на ногтях – маникюр. Ловлю себя на том, что посмеиваюсь, представляя, как ее могли назвать здесь – только лентяйкой. Хорошей работящей женщине некогда маникюры наводить да букли под шляпку накручивать. Да и, вообще, кто тут нас эти шляпки носил? Только паны и недобитые большевиками буржуйки. А эта ещё и мушку над губой нарисовала, бесстыдница.

Взгляд быстро перемещается на лицо ее спутника – не стоит быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это либо ее муж, либо парень. Нет, всё-таки муж. В то время, если вы не расписаны, так по-хозяйски обнимать и прижимать к себе не позволили бы даже такие фифочки. Да и если поженились, не всякая бы разрешила – ну, не на людях же. Поэтому, отметив про себя чуть более неформальный, чем принято, характер фото, изучаю уже молодого человека.

Он действительно молод, ему около двадцати, не больше. Чем больше смотрю на его лицо, тем больше знакомых черт проступает в его образе – крупный нос с заметной горбинкой, густые темные брови дугой, пристальный взгляд, плотно сжатые губы, прячущие едва уловимую усмешку, зачёсанные назад тёмные волосы, модная в то время стрижка полубокс, ямка на тяжелом, выдающемся вперёд подбородке – наверняка, многие девчонки сохли по эдакому парубку.

Мысль о том, кто передо мной, приходит с опозданием – как всегда, когда я погружена в созерцание, сознание почти перестаёт работать. Зато потом, когда прихожу в себя, открытия льются в голову, ошарашивая, одно за другим.

Неужели это… Неужели это молодой Гордей Архипович? Или его брат? А у него, вообще был, брат? Я бы поверила, что перед мной сам хозяин усадьбы в молодости – но он здесь такой другой, такой юный, без своих фирменных усов, что мне тяжело даже представить, что он когда-то мог быть таким. И с такой записной панночкой рядом – он, который всегда ратовал за простоту, трудящую жизнь и не жаловал все эти сантиментики и бездельников.

Тем не менее, это он – либо кто-то из ближайших родственников – все фамильные черты в наличии, и эта немного хищная, сочная красота, которая отличает всех представителей их рода.

– О! Вижу, ты вже нашла то, шо мени самому хотелось показать. От же вертячка! Й на хвилину оставить нельзя!

Оборачиваюсь на голос и вижу Гордея Архиповича, стоящего на пороге и держащего под мышкой какую-то толстую потрепанную книгу. Обитель Синей Бороды снова открыта, и сам хозяин здесь – в настроении, далеком от убийственного. По крайней мере, эти многочисленные морщины-лучики, залёгшие в уголках глаз и улыбка, которую хозяин пытается спрятать, говорят о расположении духа более чем доброжелательном.

– Это… вы? – показывая пальцем в сторону фотопортрета только и могу выговорить я, пока он не спеша и немного грузно приближается к круглому столу посреди комнаты.

– А хто ж ещё? – с деланным недовольством бурчит дед Артура, и я не могу понять – проблема в том, что я его узнала, или же, наоборот, имею какие-то сомнения по поводу того, кто на фото.

– Вы совсем другой… – произношу очевидное, вглядываясь в черты, которые давно изменило время. – Такой мальчишка ещё. Но записной красавчик уже, точно как… – и тут же осекаюсь. Не стоит слишком распускать язык, поддавшись приступу ностальгии по временам, которых я никогда не знала.

– Почти як Артурко, так? – заканчивает вместо меня Гордей Архипович и, чувствуя, как кровь приливает к щекам, я стою, глядя на него с опаской. В отличие от вчерашнего дня, когда хозяин смотрел на меня волком из-за малейшей оплошности, сейчас он спокоен, хотя сегодня мне как раз есть что предъявить.

– Ну… Почти. Но не совсем, – пытаюсь сгладить неловкость, пока он, расположившись за столом и негромко покашливая в кулак, листает страницы толстой книги, неожиданно оказавшейся альбомом.

– Твоя правда, Поля, – по-прежнему мирно уточняет Гордей Архипович, жестом приглашая сесть напротив. – Артурко хоча обликом в нас вдался, в мелочах – совсем инший. В нем одном я так ясно Ларочкину породу вижу. От сама глянь. Скажи ж, не брешу, – и протягивает мне большое фото, бросив взгляд на которое, я сажусь за стол, забыв обо всех своих мыслях и беспокойстве.

На фото изображена она, женщина с портрета на стене – только на этот раз одна. Стоя в поле, под порывами ветра, она придерживает развевающиеся кудри и смеётся – и лёгкость, живость этого кадра меня завораживают. Как и ее внешность, которую хорошо могу рассмотреть только сейчас. Пусть с первого взгляда меня поразил ее не совсем типичный для здешних мест вид, сейчас в глаза бросается какая-то до неприличия утонченная, аристократическая красота – быстро переворачиваю фото в попытках найти дату, чтобы убедиться, что оно не довоенное и что незнакомка с портрета не жила в годы репрессиий, когда попасть под удар можно было просто за происхождение. А оно-то, я уверена, у этой девушки преступно непролетарское.

– Это… ваша жена? – спрашиваю с неожиданным волнением, наконец проговаривая то, что интуитивно давно угадала.

У Никишиных никогда не говорили о личной жизни Гордея Архиповича. Всегда был он, один-единственный глава семьи, столп и опора, отец и дед, тот, чьё слово непререкаемо. А то, что у него нет жены, мало того, даже про мать Тамара Гордеевна никогда не упоминала – считалось нормой. Так уж у них повелось, такие были правила. А против правил кто будет выступать? Особенно если их установил сам Гордей Архипович.

– Так, она самая, – кивком подтверждает он, и мне становится ещё неуютнее. Почему вдруг эту тему, которую никогда не поднимали в семье, он так открыто обсуждает со мной? – Моя Ларочка. Ось, ище глянь.

Завороженная этой таинственностью – уверена, что в судьбе Ларочки меня ожидает немало сюрпризов, я беру ещё один снимок, который Гордей Архипович, придирчиво выбрав среди остальных, протягивает мне – и понимаю, что он имел ввиду, говоря о другой породе, которую отчетливо видит во внуке.

На фото его жена позирует у лошади на фоне конюшни, и ощущение, что прошлое никуда не ушло, накатывает с новой силой. Оно здесь, совсем близко, дышит на нас сквозь тонкую пленку сегодняшнего дня, такое реальное и близкое.

Вокруг – знакомые и всё-таки другие виды этой усадьбы, которая тогда была частью колхозных владений, и молодая женщина в какой-то совсем нехарактерной тенниске и – ого! – брюках! На шее у неё – платок, повязанный на ковбойский манер и волосы снова уложены совсем не по-советски, а как в модных открытках из ГДР (дома у нас хранилась целая пачка таких). Я продолжаю изучать ее лицо, и когда эпатаж от непривычной одежды отходит на второй план, она ещё сильнее проступает и прорезается – та самая скульптурная точность, высеченность черт, которая больше, чем просто красота. Это такая чистая и воплощённая гармония, зачаровывающая и заставляющая смотреть не отрываясь, как на эталон, который природа не могла создать случайно – все слишком выверено и просчитано, как в творении лучшего художника. Понимаю, что именно это не раз удивляло меня в Артуре, безусловно, похожем на свою родню, но лишённом той прямолинейной, грубоватой чрезмерности, которую у нас называют «кровь с молоком». Поэтому он казался мне таким чужеродным у нас, в местах где все громкое, резкое, местами аляповатое считается нормой. Поэтому женщина с фото кажется такой непривычной здесь, как будто её вырезали из других снимков, из другого мира и наложили на привычные реалии.

– Шо, нравится? – вопрос Гордея Архиповича возвращает меня в реальность.

– О… очень, – я так долго молчала, разглядывая фотографию, что приходится прокашляться, прочищая горло. – Это какое-то волшебство.

– А ты представь, шо со мною стало, когда ее в перший раз побачив. Ларочка у нас тут такого шороху навела, весь хутор на дыбы встав, когда только приехала. Думав, поубиваем один одного! – он добродушно смеётся. – Все хлопцы, як петухи через неё бились, нас и в комитет комсомола вызывали, й песочили за хулиганство. Та куда там. Як подурилы– то клумбу за клубом обнесем, шоб букет ей на подоконнике оставить, то сад колгоспный обчистим – абрикосы, яблука, сливы – корзинами ей таскали. Другого она не брала. Цветы и фрукты, от это только любила.

Теплота в его голосе такая настоящая, такая непритворная, как будто он говорит не о далеком прошлом, а о чём-то случившемся совсем недавно и закончившемся очень хорошо – это заставляет мое волнение всколыхнуться с новой силой. Ведь не было в этой истории хэппи-энда, я же знаю. Я никогда не слышала о Ларочке ни в одной семейной истории, ни в одной байке – ее имя было как будто вычеркнуто из семейной летописи. А значит, ушла она из жизни Гордея Архиповича, возможно, не самым лучшим образом, может быть, даже сбежала. Уж слишком диковинно она смотрится на хуторе – некоторые люди и некоторые места не сочетаются так категорически, что на стоит даже надеяться на то, что они свыкнутся.

Тропические пальмы не приживаются в тайге, а экзотические птицы не летают в наших дворах вместо привычных воробьев и голубей.

– А кем она была? Актрисой? – выбалтываю я первое, что приходит на ум. Почему-то это первая ассоциация, которая возникает у меня с образом Ларочки – светская дива, заглянувшая сюда случайно и свёвшая с ума весь хутор одним движением ресниц.

– Тю, яка ще актриса, Поля? Ну, ты шо… – тут же обламывает мои возвышенные мечтания Гордей Архипович. – Вчителька она. Прислали по распределению. Домоводство и всякие там шуры-муры для девчат.

– Да вы что? – не могу не удивиться я такому промаху. Почему-то всегда, когда дело касается этой семьи, я со своими догадками и хвалёной проницательностью попадаю пальцем в небо. Я ещё помню, какие догадки строила о работе Артура, тут хоть обошлось без таких проколов.

– Ага. На пивтора года, на практику. Думала, попрацюе тут у нас трошки и вернётся назад, в свою столицу, устоится в городскую важную школу. Та як бы не так, – довольно хмыкнув, Гордей Архипович поглаживает ус и протягивает мне новую фотографию: Ларочка в окружении стайки школьниц в старомодных, невероятно импозантных фартуках с длинными, струящимися с плеч крылышками-оборками, напоминающими пелерины. Вся компания расположилась в школьном кабинете, оформленом скорее не под класс, а под какую-то уютную мини-гостиную. Обои в цветочек, милые картинки на стенах, девочки сидят за круглым столом, на котором стоит полный сервиз на шесть персон, включая сливочник и очаровательную маленькую сахарницу, и церемонно пьют чай из чашек с блюдцами. Картинка, напоминающая пансионные посиделки, а не советскую школу 50-х/60-х годов.

– А что это за год? – задаю, наконец, интересующий меня вопрос. – И это… это точно у нас, здесь? У девочек что-то форма какая-то… непривычная. Вот эти фартуки… Где их можно достать? Гордей Архипович, это какая-то из города фотография, вы меня за нос водите!

– Год тут пятьдесят девятый, – не моргнув глазом, отвечает Гордей Архипович. – А помнится – наче вчера… Не, Полинка, не брешу ни слова, – хозяин поместья явно рассчитывал на такую реакцию, поэтому снова довольно хмыкает. – Це все у нас, у нашей старой школе, она потом сгорила, так новую пришлось строить всем селом. От это у них… – он на секунду возвращает фотографию себе, всматриваясь в неё слегка сощурившись, а я только сейчас замечаю, что хозяин не пользуется очками для борьбы с возрастной дальнозоркостью. А значит, зрение у него по-прежнему острое – равно как и ум, в чем сомневаться не приходится.

– Це они в старом классе у Ларочки. У неё была пристроечка специальная, там и машинки для шитья стояли, й оверлок, и печка була… ну як печка… газовая конфорка – так я с неё печку сделав, шоб готувать девчата учились. Столы були, посуд… Шо вже морщишься, шо не так?

– Девчата… готовить, – не могу сдержаться я. – А мальчиков что, не учили этому? Или девочки готовили, а мальчики ели? Хорошо устроились, ничего не скажешь. То есть, если ты девочка, то всегда любишь готовить? Что за дурацкое разделение?

– Шо, не любишь хозяйничать? – грозно прерывает меня Гордей Архипович, но в его глазах пляшут такие смешливые искорки, что я вижу – его возмущение напускное.

– Честно – нет. Нет, вы не думайте, я совсем не фыркаю на домоводство, – понимаю, что только что очень нелестно выразилась о сфере деятельности его любимой женщины. – Но просто… это же несправедливо – раз ты девочка, так иди и готовь! А что если девочка не хочет? А какой-то мальчик – наоборот, хочет? Просто каждый должен выбирать, что делать по желанию, а не из-за того, девочка он или мальчик… Вот так.

– Та поняв я, поняв тебе. Не петушись. Ларочка тоже страх як не любила куховарить – весело, так? Але в школе на неё за такое никто й не ругався, хоча и было за шо. Представь – им надо гуляш чи кулебяку по программе сдавать, а они сидять, салфеточки разложили, чай с чайничка у чашечку красиво переливають, и лясы точат про моду та про песни, та по кино, – теперь уже в голос смеётся Гордей Архипович. – От ты за фартуки сказала – шо гарные дуже. Так это Ларочка сама их шила, отбою не було от желающих поносить. А выкройку с якого-то там журнала достала, чи то польский, чи з Прибалтики, не помню. Она шить страх любила, одевала своих девчат, як кукол, и вечно им то посиделки, то церемонии придумывала. И они ее за это страх як любили. Та й не только они.

Повисает неловкая пауза – на пару минут Гордей Архипович словно забывает обо мне, о том где и в каком времени находится и его взгляд теряет остроту. Теперь он смотрит не на меня, а в глубину тех дней, которые давно ушли и увели с собой всех, кто навсегда остался молодым и прекрасным на старых фотографиях.

– А она… Ваша Ларочка… У неё своё ателье было? Она фартуки и платья на продажу шила? Очень жаль, что только хутором ее модели ограничились. Они такие… изящные, вся страна такое носить могла бы, – спрашиваю я первое, что приходит в голову, лишь бы вывести хозяина их этой странной отрешённости. Слишком дико видеть всегда конкретного и собранного Гордея Архиповича в таком сомнамбулическом состоянии.

– Шо? На продажу? Та ты сдурила! – с готовностью хватается за соломинку, ведущую в день сегодняшний, дед Артура. – Це ж фарцовка, Поля! Подсудне дело! Та й Лара не такая була. Ей те гроши не треба, ей бы шить и наряжать кого-то… чи самой наряжаться. Только в нас тогда не все можно было в люди надевать, сама понимаешь – и щас тут все кости тебе перемоют, а тогда тем паче. Времена другие, й мода считалась чимось таким… Пережитком буржуазии! А в Ларочки прям страсть была – як придумае шото, выкройку нарисуе, и давай кроить та шить. А потом – дома показуе. Я на отэти ее показы моды всегда очи таращив як пацан, перший раз кино побачивший. Гордей, казала она, ты понимаешь, шо это такое? Шо за костюм та за эпоха? А мне все одно было, хоч в мешок ее выряди – лишь бы она.

Он снова тяжело умолкает и я вижу, как все сложнее становится ему придерживаться лёгкого тона беседы.

– А то ще було… Женихов ее вилами гоняв, – забирая у меня фото и предлагая новое, продолжает он, а я не могу оторвать глаз, рассматривая эти картинки давно прожитой жизни. Ларочка и Гордей Архипович, на то время просто Гордей, здесь снова вместе – она сидит за столом, закину ногу за ногу, юбка в горошек слегка приподнялась, обнажая стройные щиколотки, а муж, наклонившись над ней, обнимает за плечи таким бережным жестом, как будто она сделана из хрусталя или фарфора, как та самая балеринка на трельяже, стоящая среди шкатулок и пузырьков духов.

Неожиданно я понимаю, чьи это духи и чьи шкатулочки, и чьих рук вышивка на подушках, и кто вязал все эти кружевные салфетки. Но что случилось, и почему время Ларочки в этом доме так и остановилось на ранних шестидесятых – все ещё не могу догадаться. В одном я уверена – она куда-то делась, пропала, резко и быстро, оставив следы своего пребывания только здесь, в этой комнате, которая до сих пор заперта для всех и для настоящего.

– Что вы говорите? – рассеянно переспрашиваю Гордея Архиповича, чтобы вновь поймать нить разговора.

– Кажу, одному жениху ее с города вила в сраку встромив, а другий заранее обделався, як только сюда приперся. Так ему сразу рассказали – тикай, пока живий. Один, перед тобою, вже був, так еле втик.

– Да вы что, Гордей Архипович? Вы же это несерьезно? – совершено негуманно смеясь я, живо представляя себе картину с вилами.

– Серьезно. Кожного, хто сунеться, повбывав бы. Тильки никто не сувався больше. Боялись. Та й Ларочка не разрешала. Бо любила мене так, як никому й не снилось. И я ее також. Ну хто до нас при таком согласии полизе, га, Полина?

Растерянно смотрю на него, хлопая глазами, пытаюсь сопоставить в своей голове два образа – всегда суровый и хваткий Гордей Архипович и этот лиричный и открыто говорящий о своих чувствах мужчина, равно как и о возможности убийства, к сожалению, тоже – открыто и серьезно.

– Та ты не думай, я не уголовник, – безошибочно считывая мои эмоции, продолжает со смешком хозяин. – Отому, першому, Ларочка в письме написала, чесно, як оно есть – прости, я полюбила другого и выхожу за него замуж. А воно ж, тупе и недалеке, приперлось разбираться.

– А за ним и второй? Много у Ларочки женихов до вас было, видимо, – не успев прикусить язык, говорю я без доли осуждения, просто по логике рассказа. Но звучит это как обвинение в ветрености.

– А чи в тебе мало було? – отбивается резким вопросом Гордей Архипович, чем вгоняет меня в ступор. При чем здесь я?

– Ну… У меня не женихи, а друзья… И бойфренды, да…. были. Но все мы взрослые люди. И время сейчас другое. Да и, вообще, я ни в чем не обвиняю, не подумайте! У такой красивой женщины не могло быть мало поклонников, удивительно, что только двое приезжало!

– От и она думала, шо «друзья». С одним лиш зустричалась, с отим, кому письмо написала. А инши друзья за нею табунами ходили, с города аж приезжали. Ще було, двое чи трое. В перший месяц десь, як только Ларочка у нас работать почала. Приезжали на выходные. Та з ними мы тихо-мирно разошлись, я их ще на станции переловив и все як есть сказав – езжайте, хлопци, краще додому, у нас тут свои дела. А у вас свои. Давайте, шоб наши дела вашим делам зубы не повыбивали. Ларочка ще удивлялась – Гордей, ты представляешь, все обо мне забыли. Обещали друзья приехать – а никто и не приехал. Я ей трошки рассказав все потом… Она ж их всех друзьями считала, а я их сразу вычислив – приезжали такими павлинами, хвосты пораспукали, с цветами, с конфетами, сумки понабивали подарунками. Ага ж… Друзья…