Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 82 страниц)

Глава 5. Никогда не…

Ощущение повернувшего вспять времени охватывает меня тем сильнее, чем больше я пытаюсь освоиться в палате, куда меня проводит Таисия Петровна. Здесь все точно такое же, как двадцать лет назад – всё тот же мутный оттенок краски на стенах, те же огромные окна с грязными стёклами, их бесполезно часто мыть, копоть от вредного производства оседает моментально. Именно на это ворчливым и немного жалобным голосом сетует Таисия Петровна в ответ на мой вопрос, почему в корпусе так мрачно и по какому проекту производится ремонт помещений.

– Ишь ты, проекту! – заводя меня внутрь палаты, в которой, кроме моей, стоит еще пять коек с занявшими их пациентками, вздыхает Таисия Павловна. – По «какая краска в подсобке завалялась, такой и подмазываем»-проекту! А что окна в потеках – так ты не смотри. Сама ж говоришь, почти местная, должна знать, что у нас внешняя чистота ненадолго. Зато внутри – порядок. Комар носа не подточит!

– Я знаю очень хорошего дизайнера… Он вам сделает отличный план реконструкции. С минимальной сметой! А, может, еще кого-то из муниципалитета на спонсорство подпишем. Вы не думайте, красота не всегда больших денег стоит. Главное – захотеть. Если вам интересно… Напишите мне запрос… на почту… – с этими словами я отключаюсь, не обращая внимания даже на серый, в подозрительных разводах, цвет наволочки. Кажется, к успокоительному и обезболивающему мне подмешали еще и снотворное. Иначе вряд ли бы получилось уснуть на сырой, не самого опрятного вида постели, в комнате, полной незнакомых женщин, одна из которых тут же пристраивается у моего изголовья.

Когда я открываю глаза через несколько часов или минут, она все ещё стоит на том же месте и смотрит так же, не мигая. Но на этот раз не молчит.

– Вставай, – говорит она, шевеля губами, живущими как будто отдельно на ее лице. Взгляд ее глаз по прежнему неподвижно мёртвый, и это не самое приятное зрелище после того, как просыпаешься в неуютной больничной кровати, еще и с телом, ноющим так, как будто по нему проехал грузовик.

Кажется, действие обезболивающего начинает слабеть, а вот снотворное все ещё работает. Только этим я могу объяснить охватившее меня отупение, после того как эта странная пациентка вместе с вернувшейся Таисией Петровной начинают трясли меня, пытаясь поднять на ноги и куда-то отвести.

– Давай, деточка, не капризничай! Потом поспишь, мы тебя и так на обход не будили, как новоприбывшую! Тебе и карточку, и направление оформили, пока ты спала – всё уже договорено-сделано, ты только не наглей совсем! Рентген-аппарат я, хоть озолоти, не притащу сюда – так что придётся своим ходом. Давай, давай!

– Ты иди, – отдельно шевелящимися шубами говорит мне соседка по палате. – Иди, не бойся. Я за твоими вещами послежу.

И прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы сказать, что я не боюсь, мне просто очень хочется спать, добавляет такое, что я тут же просыпаюсь:

– Я Люда. Из неврологии. Я послежу.

– Хорошо… Люда, – спорить с ней мне почему-то не хочется. – Спасибо.

Люда довольно кивает и даже улыбается – только ртом, ее глаза по-прежнему не двигаются и очень редко моргают.

– А Люда хоть… видит? – спрашиваю я, пока плетусь за Таисией Петровной по шумному коридору. В отличие от спокойных и безлюдных ночных часов, сейчас больница полна народа – туда-сюда какой-то одинаково шаркающей походкой передвигаются пациенты, шныряют медсестры и вечно усталые врачи. Есть ещё какие-то посторонние – их я узнаю по белым халатам, наброшенным на обычную одежду.

– Люда? Да видит, видит, куда ж она денется. То у неё с лицом такое от нервов. Паралич был, потом отпустило. Ты это… не обращай внимания. Она хорошая, добрая. Иначе б мы ее не положили до наших в палату, – деловитым тоном вводит меня в курс происходящего Таисия Петровна. – Она третий раз у нас уже лечится. Её в ПНД с неврологии не хотят отправлять. Она ж не буйная, совестливая… Сама всегда приходит ложится, когда чувствует, что обострение. От мы ее и держим иногда – то в хирургии, то в лор-отделении. Неврология забитая у нас вот так вот, под завязку, – Таисия Павловна подводит меня к медицинскому лифту и поправляет накинутый на плечи поверх моей больничной хламиды казённый халатик.

– А что за обострения у неё? – больше для порядка спрашиваю я, все ещё удивляясь количеству посторонних в больнице. Не думала, что каждый, кто захочет, так спокойно может разгуливать по местным коридорам.

– Та такое, – горестно вздыхает Таисия Павловна. – Мужа своего убить хочет. Говорит, прямо спать иногда не может, как твердит ей кто-то в голове – возьми нож и зарежь. Возьми й зарежь. От ей как сильно уже эти голоса не дают покоя, сама к нам и приходит. Доброй души человек, говорю ж тебе.

– А-а… – такая новость о характере ближайшей соседки не сказать, чтоб меня сильно радует. – А только мужа, больше никого?

– Та не бойсь, говорю тебе – она сама все понимает, что это неправильно. Буйные – они уже не сомневаются. Запомни, детка, не самый большой страх всякие такие голоса услыхать. Самый большой страх – принять их и начать слушаться. Считать, что всё то правильное есть, что они тебе шепчут. И никакими человеческими рамками их не останавливать.

– Ну да, ну да, – все равно без лишнего оптимизма соглашаюсь я, пока, дребезжа и пошатываюсь на старых тросах, лифт спускает нас куда-то вниз – видимо, в отделение рентгенологии. – Пока ты сомневаешься – ты ещё не совсем сумасшедший. Настоящие психи никогда не считают, что с ними что-то не так.

– Вот то-то ж и оно. Больше дураков на улицах, ходят и не лечатся. А такие как Люда – посовестливей будут. Потому что не считают, что им все можно, хоть голоса у них в голове, хоть не голоса. Хотя некоторым и следовало б… всыпать. Вот как Людкин муж. Такой падлюка, шо его не грех было бы того… Только тс-с… считай, я тебе ничего не говорила. Но город же у нас маленький, все друг друга знают…

«Та-ак, надеюсь только не меня», – успеваю подумать я перед тем, как лифт, ухнув напоследок, грузно останавливается и раскрывает двойные двери с мученическим скрежетом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Таисия Петровна, поддерживая меня за локоть, пока мы идём по длинному коридору, освещенному мутными лампочками, ведёт дальше свой рассказ о муже несчастной Люды, которая уже не кажется мне такой пугающей.

– Он же ее лупил як Сидорову козу. Все тридцать лет, шо женаты были – лупил, еще й по голове. А потом уже и голоса пришли – а к кому б не пришли, после такого! Она аж сознание теряла, сама рассказывала, как первый раз у нас лежала. Мы все тогда с ней подружились, хороший она человек, Людмила. Без камня за пазухой. Простая, как мы с тобой.

Отлично, что я кажусь простой, стараясь не пошатываться на не слишком послушных ногах, думаю я. Значит за время пребывания здесь, не успею настроить всех против себя. Мне это уже и не надо. Мне бы только выбраться отсюда, а то с каждой минутой эта цель становится как будто бы дальше.

Это ощущение становится все сильнее, когда, надев специальный защитный фартук, я сижу в каком-то странном боксе, прижимаясь лбом к большой металической пластине, а потом поворачиваюсь боком. Прямо как фото в полицейском участке – анфас и профиль. Только провинилась на этот раз я разве что в собственной беспечности. Во всем остальном я не чувствую за собой вины.

Только бы быстрее уехать. Вчера я думала, что в это время буду на полпути к своему городу – а сейчас сижу в рентгенологи в свинцовом фартуке, и мне просвечивают голову на предмет переломов костей черепа.

– Вот так, молодец, вот и справились! – с искренней душевной радостью говорит мне Таисия Петровна, когда меня выводят из лучевого кабинета. Помощница-медсестра продолжает заполнять какие-то бумаги, доктор даёт последние указания по поводу того, что через пятнадцать минут снимки можно будет забрать, а меня с каждой минутой охватывает все большее беспокойство.

Почему-то мне кажется, что сейчас очень поздно и я везде катастрофически опоздала. Привычно отсчитывающих время смарт-часов на руке у меня больше нет – где-то потерялись вчера в пылу потасовки. Да и будь они на месте, с меня бы и так всё сняли перед снимком. Поэтому я совсем не понимаю, который час, но одно чувствую точно – я опоздала. Я точно куда-то опоздала.

Эти прозрения оправдываются, когда, торопясь, я подгоняю к лифту добрейшую Таисию Петровну, без должного энтузиазма выслушивая ее рассказы о других пациентках, моих соседках по палате: одна – жена главного энергетика, такая несчастная, в достатке всю жизнь прожила, а муж гулял направо и налево, а еще – многодетная мать, здоровье ни к черту, а она все рожает и рожает – получаются одни дочки, а мужу сына надо. Что там случилось в жизни ещё двух, я не успеваю узнать. Мы возвращаемся в палату, и первое, что я вижу – два небольших контейнера на моей тумбочке у кровати. И понимаю, к кому я не успела и куда опоздала.

Артур приходил и принёс мне обед, пока я была на рентгене. И, видимо, не дождался. Черт, черт, черт! Ну что за досадное совпадение!

– А тебя тут ждали, – говорит Люда, как будто вросшая в место возле моей кровати, и меня начинает слегка раздражать, что она не хочет перемещаться обратно к себе. – Хлопчик приходил. Такой гарный, такой хороший хлопчик. Брат твой, меньшенький?

Отлично, вот и первые неудобные вопросы от посторонних. Хорошо, что пока звучат варианты «младший брат», а не «сын», хоть это радует.

Только на это сейчас не стоит обращать внимания. Я понимаю, что, чем дальше, тем больше разница в возрасте между нами будет заметна – особенно при популярном подходе «мужчины с годами – как хорошее вино», а «женщин старость не щадит, главное – чтоб не позорились, и вели себя по возрасту».

Правда, ситуацию тут же спасает еще одна соседка – судя по описаниям Таисии Петровны, та самая жена главного энергетика-ловеласа.

– Та какой же он ей брат, Люда! Так переживал, места себе не находил – то сядет, то встанет, то сядет, то опять ходить начнёт. За сестёр так не переживают. Жених он ей. Да, девонька? Жених?

– Э-э… А почему он ушёл? Неужели меня так долго не было? – вместо прямого ответа, перевожу разговор на другою тему я.

– Так приёмные часы закончились. От его й выгнали! – с готовностью отвечает Люда, добавляя почти извинительное: – Дуже хороший хлопчик. Прямо как ты. Оба вы дуже хорошие. Только не как жених с невестою.

«Вот спасибо, Люда. Мало того, что место не своё в палате занимаешь, так еще и подбодрить умеешь», – если бы могла, я бы зашипела ей это в лицо, но сил после прогулки на нулевой этаж хватает только на то, чтобы завалится в свою неуютную постель и злобно надуться.

Черт бы побрал их всех – даже милую Таисию Петровну, которой вдумалось повести меня на рентген именно в приемные часы. Вот почему так много посторонних было в коридорах больницы! Неужели я не могла догадаться сразу, как только это заметила?

Но сейчас думать, что я могла или не могла, не имеет смысла. Все, дело сделано. Я пропустила встречу с Артуром, во время которой должна была договориться о том, чтобы он забрал меня после обеда, а, значит, сейчас… Черт его знает, что это значит сейчас.

Надо выкручиваться из ситуации теми средствами, которые есть под рукой. Например, с помощью телефона, который чудом не пострадал вчера.

Набирая Артура, стараюсь сильно не шуметь – одной из пациенток ставит капельницу пришедшая в палату медсестра, она же настойчиво убеждает всех лечь отдохнуть на послеобеденной сон.

– Так, сейчас поедите, девочки – и на бочок, баиньки! Поспите, отдохнёте – а потом опять на процедуры!

Почему она обращается с нами как с детьми, несмотря на то, что большинство пациенток ее намного старше, неизвестно. Видимо, издержки больничного мира, в котором действуют свои правила.

Эти правила не разрешают мне встать и выйти поговорить в коридор – потому что «после обеда не надо шляться, надо подремать, сон – это здоровье». Поэтому, отвернувшись лицом к стене и натянув на себя простынь с головой, звоню Артуру, чтобы сгладить сегодняшнюю досадную оплошность.

– Полина, ты? Уже вернулась с рентгена? – вместо приветствия он сразу засыпает меня вопросами.

– И тебе привет, – в шутку поддеваю я его.

Странное дело, в своём желании избавить его от проблем я только постоянно создаю ему новые. И сейчас мне очень не хватает беспечности в его голосе.

– А… да. Привет. Так что там? Что врачи говорят?

– Спасибо за супчик. Только это не врачи, это я говорю.

– Что? А… понял. Не за что. Ты только поешь.

Он устал. Он очень устал – это выдаёт то, как Артур говорит – медленно, сбиваясь через слово, не замечая ни этого, ни моих попыток пошутить.

Мое веселье тоже быстро сходит на нет.

– Как жалко, что мы разминулись сегодня, – знаю, это очевидный факт, но не нахожу более умных фраз. Да и кому они, вообще, нужны – умные фразы? Особенно сейчас, особенно между нами.

– Да, обидно вышло. Я минут сорок прождал. Как ты?

– Нормально. На таблетках всегда нормально, даже хорошо.

– Слушай… – беспокойство Артура только возрастает. – Твои таблетки нельзя на голодный желудок. Ты поешь давай!

– Я поем.

– Что-то слабо верится. Я б тебя сам покормил, если бы дождался!

– О, даже так? Бросай все и возвращайся, я буду ждать!

– Я не шучу, Полин. Тебе надо набираться сил и поправляться. Что показал рентген?

– Я… не знаю, – отмечаю очередной провал моей попытки перевести разговор в лёгкое русло. – Снимки принесут сразу в травматологию. Врач сам скажет, по результатам.

– Тебе точно не хуже? – к усталости, которую он уже не пытается скрывать, примешивается еще и подозрительность.

– Нет-нет, все хорошо! Я сейчас пообедаю, отдохну, буду паинькой и всё-всё сделаю, что мне скажут. Чтоб меня опять напичкали обезболом, перед тем, как ты приедешь за мной, чтобы… Ну, ты понял, да?

– Ты не передумала?

– Нет. Только время хочу уточнить.

– А что не так по времени?

– А то не так по времени. Артур, слушай… Давай сдвинемся немного. Заберёшь меня не после обеда, а вечером. Там ещё приемные часы должны быть. Я только узнаю во сколько.

– Я узнавал. С шести до полвосьмого.

– Вот и отлично. Приедешь ко мне в семь. Я буду на месте, обязательно. Меня обследовали, все хорошо, теперь только процедуры… Но это не так важно.

– Нет, как раз это и важно! – резко обрывает он меня, и я понимаю, что если обстоятельства вдруг заставят меня остаться в больнице или об этом скажет дежурный врач, то Артур послушает не меня, а их. А значит – надо, чтобы не было никаких обстоятельств.

– Хорошо, хорошо. Я же сказала – буду паинькой, буду слушаться и делать все, что надо. Но и ты мне кое-что пообещай. Ты из-за меня так нервничаешь, а сам, между прочим, не лучше.

– В смысле? – напряжение понемногу уходит из его голоса, видимо, мои обещания прозвучали достаточно убедительно.

– А ты не понимаешь?

– Полин, ты о чем?

– О том! Когда ты в последний раз спал нормально?

– Я? Так сегодня, – он облегченно вздыхает, ещё не зная, насколько преждевременно его облегчение. – Ну, как мы и договаривались.

– У меня?

– А где ещё? Конечно, у тебя.

– Ключ нашёл?

– Что? Да, конечно, нашёл. Эй, ты что… проверяешь меня?

– Да, Артур, проверяю. И могу точно сказать, что ты врешь!

– Не выдумывай, – странно, когда я хотела его рассмешить, он только больше напрягался. А теперь, когда я негодую, он смеётся мне в трубку. – Могу рассказать, что я сейчас перед собой вижу.

– А вот расскажи. Расскажи, давай.

– Ну… – хоть он и растерян от моих неожиданных претензий, по всему слышно, что они его забавляют. – Я сейчас возле стола. На нем… чайник.

– Чайник у меня стоит возле электроплиты, там его база!

– Я знаю. Я брал себе на стол, чай заваривал. Сейчас поставлю обратно.

– Ага, на плиту, на которой ты варил мне суп!

– Да, так и было.

– Очень хорошо. А перед этим ты типа поспал?

– Ну… типа. Поспал, да.

– А суп ты мне из чего варил? Из топора?! – мое возмущение от его глупой жертвенности так велико, что я забываюсь и повышаю голос, на что тут же слышу недовольный шёпот соседок: «Девушка, потише!» и низкий, почти без эмоций годом Люды: «Ничего страшного. Я прослежу. Хай говорит малая. Я прослежу»

Изрядно приофигеть от того, какой у меня, оказывается, теперь новый охранник, мне мешает только то, что я слышу вопрос Артура:

– Почему из топора?

– Народные сказки читать надо. Поколение… смартфонов! – совсем по-старчески бурчу я. – Потому что не из чего у меня суп варить. Мы, когда уезжали три дня назад, в холодильнике шаром покати было. А ты мне и еду, и контейнеры привёз. Где взял все это?!

– На рынке, – больше не пытаясь отпираться, признаётся Артур, но улыбка так и не уходит из его голоса.

– Что, поехал на рынок, закупился, а потом готовил?

– Да.

– А гороховый суп варится долго, я это… Я это с детства слышала и знаю! И ты хочешь сказать, что у тебя на всё хватило времени? На всё, кроме сна, Артур, не делай из меня дуру!

– Ладно, ладно, – примирительно соглашается он. – Всё, сдаюсь. Круто ты меня раскусила. Это прям реванш. Можно даже счёт сравнять.

– Какой счёт?

– А в нашей игре, на желания. Когда мы друг про друга всякие вещи угадывали.

Ах вот оно как… Волна ностальгии по совсем недавнему пошлому снова накатывается на меня, пробуждая внутри странное чувство, как будто с этой ничьей мы снова вышли в ноль, для новых игр.

А, значит, все старые должны, наконец, закончиться.

– Вот-вот, Артур. Вот-вот. Так что никаких преимуществ у тебя больше нет, теперь ты слушаешь только меня.

– Ого! А кто перед этим говорил, что обо всем надо уметь договариваться? – снова подкалывает он меня, и я не могу больше сердиться.

– Ну… да. Ты прав. Давай тогда договоримся. Только честно!

– Хорошо. Честно так честно.

– Давай ты по-честному поспишь сейчас? Ни о чем не будешь думать и поспишь.

– Хорошо.

– Я не шучу, Артур. Ты не спал нормально вчера, позавчера, поза-позавчера. Почти всю неделю. И перед этим.

– Так я не жалуюсь.

– И я не жалуюсь. Но я хоть как-то отдыхала. Возраст, сам понимаешь, – на этих словах мы снова давимся хохотом в трубку. За что можно поблагодарить Крис – так это за новую тему наших общих шуточек после ее обличительных статей. По крайней мере я – так я точно не оставлю в покое так возмутившую народ разницу в возрасте ближайшие пару недель. Или месяцев. Даже удивительно, как много у нас впереди времени.

– Хорошо, Полин. Я понял и не спорю. Реально… надо выспаться перед дорогой. Чтобы ночью в кювет не снесло.

– Именно. Давай договоримся, только без обмана. Сейчас ты ставишь телефон на беззвучку. И неважно кто тебе позвонит, не важно, что случится – дела, друзья, семья… – тут же осекаюсь, вспоминая его недавнюю фразу: «У меня больше нет семьи». – Хоть конец света! Ты спишь до шести вечера и точка. Ясно?

– Ясно, – он все ещё посмеивается над моими командными нотками.

– Сборы у нас налегке, все самое главное уже со мной…

– То, что ты просила я уже запаковал. Я ещё и к себе сгонять успел – документы там взял, наличку. И вещей по минимуму.

– И при этом мне втирал, что спал, да? – снова бурчу я. – Хорошо, хорошо, я не возмущаюсь больше. Зато ты уже собран. Поэтому – теперь только отдых перед дорогой. Сейчас у нас сколько?

– Час дня.

– Черт… пять часов для сна не так и много…

– Нормально. Мне хватит.

– Да вечно тебе хватает – то два, то три часа! А тут целых пять!

– Серьезно, Полин, не переживай. Приедем к тебе, и я высплюсь. Сутками дрыхнуть буду. И ты со мной.

– Ага, – чувствуя, как внутри разливается приятное тепло, киваю я, хоть и знаю, что он этого не видит. – Как круто будет, Артур. Совсем скоро. Все, а теперь спать! Ты всё понял, что я сказала?

– Всё понял, – он все ещё улыбается. – Будильник на шесть, и на семь к тебе в приемный покой.

– И телефон на беззвучку! А лучше вообще выключи.

– Хорошо. Все так и сделаю.

– Тогда… до вечера?

– До вчера, Полин.

– Ты точно меня не обманешь?

– Точно.

– Ладно, отдыхай. Спокойной ночи… дня тебе.

– А ты лечись.

– Хорошо.

– Мах на мах давай. Я сплю, я ты поправляешься.

– Договорились… Пока, я отбиваюсь! – я снова смеюсь от тех самых мыслей, которые лезли мне в голову, как только мы познакомились. Как малолетки. Не можем ни расстаться нормально, ни по телефону попрощаться.

И это так здорово. Теперь я даже над этим не иронизирую. Я приняла для себя новые правила, которые бы никогда не думала, что мне так понравятся.

Никогда не говори никогда. Ну, вот как тут поспоришь?

Какое-то время прокручивая в голове эту старую истину, ем приготовленный Артуром обед, стараясь поменьше шуметь. Некоторые из моих соседок уже легли спать, некоторые, как и я до этого, тихонько переговариваются по телефону с родными, и только Люда, недвижимо сидя на кровати напротив моей, все так же смотрит на меня, не мигая. Кажется, теперь я ее любимая игрушка, эдакий пёсик с перемотанной головой, за которым ей нравится наблюдать.

– Приятного аппетита, – говорит она по-прежнему безэмоционально.

– Спасибо. Будешь? – предлагаю ей гренки из второго контейнера – Артур специально вымочил их в молоке, чтобы они остались мягкими при жарке, и от этого я чувствую новый укол умиления и благодарности. И щедро готова делиться этим со всеми.

– Не, не надо. Ты сама кушай. Кушай, а потом спи. Чтоб голова не болела. Когда с головой непорядок – это очень плохо.

– Ничего страшного, мы все поправимся, – отгоняя ассоциацию с фразой из старого фильма: «И тебя вылечат, и меня вылечат», говорю я. – И головы болеть больше не будут. Не стесняйся, бери гренки. Мне сейчас к врачу, на осмотр. Все равно останутся – бери, чтобы не затвердили.

Люда с осторожностью берет у меня одну гренку – подозреваю, ключевую роль тут сыграл типичный для ее поколения страх «Чтоб только продукты не испортились». Я же, допивая остатки все ещё тёплого супа, пытаюсь посмотреть сообщения и почту, чтобы перед визитом к врачу, о котором предупредила меня Таисия Петровна, бегло узнать, что там творится в большом мире.

Мобильный интернет здесь тоже очень слабый – и я понимаю, как соскучилась по жизни в столице ещё и из-за постоянных проблем со связью. С самого начала этот чёртов тормозящий интернет сопровождал меня. С самого дня прибытия! И сколько событий пошли бы по-другому, если бы у меня была нормальная связь!

Если бы да кабы. Прошлое не терпит сослагательного наклонения, но как интересно бывает пофантазировать на эту тему. Правда, сейчас мне не до фантазий. Это все потом, дома, где мы скоро окажется.

Быстро открываю мессенджеры и приложения, которые работают худо-бедно, только не грузят картинки и видео.

Вот сообщения от Насти, которая ещё не знает последних новостей обо мне – она забрасывает меня ссылками галлерей, фотографиями залов, которые либо не открываются, либо делают это в ужасном качестве.

«Когда приедешь, Полик?! Мы соскучились, ты раньше так никогда не пропадала! Жду рассказов обо всем и с подробностями! На такое отсутсвие должны быть только нереальные причины!»

О да, мне будет, что ей рассказать. Особенно, почему я возвращаюсь с перебинтованной головой и ужасной стрижкой, плюс потеряв все исходники с последнего фотосета. Такого со мной никогда не было, камеру я привозила назад из любых, даже самых стремных командировок и подозрительных локаций.

Стараясь отогнать от себя вновь накатившую грусть по разбитой технике, перехожу к сообщениям от Вэла, при этом пропуская смс и послания с незнакомых номеров – они все ещё продолжают поступать, хотя и не так массово. Все равно ничего нового они мне не сообщат. А то, что я – шаболда и престарелая проститутка, уже успело отложиться в памяти. Нечего ее засорять лишним хламом, тем более, голова у меня и так пострадала.

У Вэла, в отличие от меня, полный порядок. Сообщения и фотки от него начали приходить только после четырёх ночи – я подозреваю, что как раз в это время поезд выехал в зону уверенного приёма, когда до прибытия в столицу оставалось часа три, не больше.

Снимки я опять же, вижу не все, некоторые грузятся всего на несколько процентов. Но те, которые успевают открыться, вполне в его стиле – ночные перроны маленьких городов, торговцы пельменями, семечками и медовухой, которую Вэл в своём новом козацком обличье мог и пригубить – ведь ему теперь ничего не страшно. Несколько селфи в обнимку со стихийными продавцами только подтверждают мою догадку, и я не могу сдержать улыбку – Вэл счастлив и пьян. Какая огромная разница между его недовольными гримасами и испуганными фото на случайных полустанках, когда он ехал сюда, ко мне. Хотя, не сказать, что и тогда он был сильно трезв…

Ладно, должно же хоть что-то оставаться неизменным.

«Бля, я на месте! Чувствую себя как Робинзон Крузо, вернувшийся домой. Мне скучно, Полина! Я привык к другой жизни – настоящей, с испытаниями! Вся эта цивилизация – такая шелуха. Где мне применять свою силу – тут, среди доставки и каршеринга?! Остаётся только спать! Всю ночь рядом прибухивали какие-то каменщики, мы подружились, я даже не напился…

Но вот щас меня прямо вырубает…»

О, вот ещё один на ходу отключается без сна. Правда, в отличие от Артура, Вэл провёл буквально пару бессонных ночей, до этого он исправненько дрыхнул – то в кафе у Дениса, то у Никишиных, то у меня на бескаркасном диване. Он всегда слишком ценил своё ментальное здоровье, чтобы разбрасываться им направо и налево.

Даже сейчас, уверена, Вэл первым делом пойдёт восстанавливать свою энергию и баланс перед полётом в Париж. А, значит, за него я полностью спокойна.

«А ты что? Догнала-перегнала меня? Иди всё-таки решила осесть в ебенях, рожать детей и снимать ларьки из 90-х?»

Вэл в своём стиле – продолжает задираться и хохмить, хотя мне ли не знать, что слово «ебеня» он теперь произносит исключительно с придыханием и любовью.

«Все впрдк. Скоро приеду рсскжу»

Ох, до чего же неудобно печатать одним неперемотанным пальцем, да ещё и левой руки. Ещё хуже, чем посматривать новости одним, оставшимися открытым глазом.

Я не хочу пока говорит Вэлу, что случилось. Потому что знаю – так он этого точно не оставит, поднимет ещё больше хайпа, вмешается в конфликт, раздув его до немыслимых масштабов. Он даже свою поездку в Париж отменит ради такого – свящённое негодование от «пещерных расправ» может преодолеть в нем любовь к французским круассанам, и стране, где он когда-то учился. А это совсем не то, что мне сейчас надо.

Единственное, чего я хочу – это умиротворения, как ни странно.

Да, я хочу умиротворения. С одной стороны я готова к борьбе за восстановление своего честного имени, и письмо, написанное в ночь последнего разговора с Кристиной уже отправлено людям, которые помогут разобраться во всем профессионально. Но это потом – хотя бы через несколько дней передышки. После того, как я вернусь домой и просто хорошенько отдохну от всей этой кутерьмы, которую я устроила, шаг за шагом сея ветерок, после чего пожала бурю.

Вопрос, который раньше возмущал меня до глубины души, больше не кажется таким непонятным – почему жертвы буллинга защищают себя так вяло, почему не бросаются на амбразуру с криками: «Имел я ввиду ваше мнение, и вас всех заодно!» Почему никто не вспоминает про презумпцию невиновности и главный принцип правосудия – подозреваемый считается невиновным до того момента, пока не будет доказана его вина? Почему не требуют слово в защиту, не приводят доказательства, не настраивают на том, что обвиняемому дают возможность оправдаться даже в суде.

Самосуд и травля такой возможности не дают – ты виноват уже тогда, когда тебя обвинили. Слушать тебя никто не собирается, и чем больше ты будешь сопротивляться, тем больше агрессия будет возрастать.

А ещё ты смертельно устаешь. И хочешь одного – пусть это побыстрее закончится. Пусть придётся замолчать, не пытаться доказывать свою правоту – ты сделаешь это, даже если никогда не молчал и привык защищать себя.

Когда на тебя льётся агрессия такой силы – проще отстраниться, чтобы прошла первая волна и спал градус безумия. Точно так же ты отойдёшь от несущегося на тебя поезда – пусть на перроне горит зелёный и сейчас твоё время переходить через пути. Или спрячешься от стаи диких животных – конечно, им можно доказывать что-то с позиций гуманизма и неприкосновенности личности, но как только ты откроешь рот, тебе отгрызут язык, и на этом все разговоры о гуманизме закончатся.

Поэтому я не хочу вовлекать Вэла в мои проблемы. Он сейчас вольный Робинзон Крузо, а впереди его ждёт Франция, страна его студенчества, которую он обожает и в которую всегда летит как на крыльях.

Вот когда вернётся… Тогда и разберёмся.

Поэтому, пробежав глазами ещё пару-тройку сообщений от старых друзей, сворачиваю мессенджеры. Скоро за мной должна прийти Таисия Петровна и повести на дневной осмотр. И пока этого не случилось, хочу успеть сделать то, от чего решила держаться подальше… Но интерес берет верх, и, секунду поколебавшись, я захожу ещё и в паблик Кристины, чтобы узнать, бушуют ли страсти вокруг ее разоблачения, или сходят на нет.

Главное – не вовлекаться. Повторяю себе то же самое, что говорила сутки назад, когда впервые увидела ее злополучные посты. Это просто небольшая разведка, чтобы быть в курсе ситуации. Сегодня, если считать с момента начала ее атаки, пошёл уже третий день… Нет, маловато будет для успокоения. Ладно бы она вывалила весь «компромат» одним махом – может, народ бы успел его переварить и перебеситься. Так нет же, Крис выдавала информацию продуманно, небольшими порциями, как опытный пиарщик, распаляя интерес и подогревая негодование людей, доводя их этой постепенностью почти до бешенства.

Надеюсь, она больше ничего там не выдала нового… Судя по тому, что меня никто не ищет в этой тихой палате, и в окна не летят камни, все, наверное, в порядке.

Не лучше, но, по крайней мере, и не хуже.

Или всё-таки хуже? Об этом я думаю, наталкиваясь во все ещё бурные обсуждениях под фотографиями на комментарии из «внешнего» интернета. За прошлую ночь в паблик пришло уже много неместных. Не знаю, что их притянуло – то ли упоминание моего имени, то ли горячо обсуждаемая новость выскочила в рекомендациях… Ух, отлично, ситуация развивается прямо как с Виолой – теперь эти посты завирусятся, и скоро их будет обсуждать не только здешнее общество, но и весь пёстрый интернет. А уж на какие язвительные и злые слова он способен, лучше даже не думать.

Удивительно, но все мои страхи оказываются преждевременными – осуждающие комментарии встречаются, но не в том количестве, в котором я ожидала. Мою распутную натуру склоняют по привычке, но как-то без огонька. Это не сравнится с кипящей яркостью местных матерей, у которых каждая буква сочилась ненавистью. Зато появилась другая публика – неожиданные ценители, которые в атмосфере всеобщего хейта защищают меня, вернее, мои работы, аргументируя тем, что творчество нельзя судить прямолинейно, и, вообще-то, это высокое искусство, постирония в мире постмодернизма. Особенно это касается крайне неудачных исходников подростков, похожих на какие-то застывшие карикатуры. Внезапно в них нашлось столько скрытого смысла, что офигела даже я.